После Бала

      Слушать ветер. Его завывания в каминной трубе, свист в голых ветвях раскидистых яблонь в саду. Иногда случается, что ничего больше и не остаётся. Иногда случается так, что вокруг наступает настолько глубокая, словно созданная для камерной музыки тишина, и слышно один только ветер.       Граф Август Бадени – потому что так на самом деле звали загадочного господина Варни, чьё появление всколыхнуло германштадтцев не меньше, чем порывистый ветер осыпанные снегом деревья в саду – сидел в своей гостиной, в доме, где, по его повелению, почти не было зеркал (во всяком случае, там, где кто-то посторонний мог увидеть его отражение), и едва слышно постукивал ухоженными, тщательно отполированными ногтями по подлокотнику кресла. Зимние ночи – длинные ночи, темнеет рано, и если пробудиться в сумерках, то можно легко оказаться в водовороте жизни обычных смертных людей. Вот и Анталь пробудился в сумерках. Пробудился – и, ничего не сообщив, спешно покинул дом... бессердечный, жестокий, неблагодарный нахал!       В глубине души Бадени заламывал руки и готов был осыпать любовника площадной бранью. Внешне – о нет, внешне он был само благородство и спокойствие, только синева широко раскрытых глаз застыла ледяной гладью. Он не стал одеваться – сидел в алом халате и пижамных брюках из того же шёлка – и волосы, свои непослушные густые тёмно-каштановые кудри, толком и не подумал расчесать. Нервничая, вздрагивая на каждый подозрительный шорох, он кусал губы – и стискивал иногда подлокотник кресла своими белыми-белыми пальцами. Ужинать он тоже не стал. Ужин ему, в конце концов, никто не подавал!       А чтобы он, потомок знатного рода, в чьих жилах течёт кровь с одной стороны дворян, а с другой – князей и воевод трансильванских (потому что мать его происходила из рода Батори, и брат его предка сделался даже королём польским), вдруг сам пошёл на кухню... Ни за что! Нет, он сидел в гостиной, слушал ветер и кусал почти до крови свои чувственные, полные губы.       Природа наделила Августа Бадени внешностью, как нельзя лучше гармонирующей с его характером. Не сдерживаемый саксонской прагматичностью, но зато сполна одарённый гордостью, поляк с примесью кипучей мадьярской крови, он целиком отдавался собственным чувствам, которых в нём, кажется, было слишком много. Всё в нём ощущалось доведённым до предела: страсть была бурной до исступления, ненависть – жгучей, как адское пламя, любовь – самозабвенной, с мучительными приступами ревности, а уж отчаяние – чёрным, как ночь. Было бы странным, если бы обращение хоть сколько-нибудь притупило это. Напротив! Ничто не делает не-мёртвых настолько чувствительными, как голод; и теперь, в роскошной красной гостиной, на которую не пожалели ни бархата, ни позолоты, ни хрусталя для люстры, ни дорогого стекла для ламп, ни мебели из редкого дерева – словом, ничего, чтобы она сделалась достойной даже самого короля, – назревал не менее роскошный скандал. Не хватало только второго участника – того, на которого обрушилась бы эта блистающая лавина.       Ничего. Появится-появится, куда ему деться!       Бадени чуть слышно усмехнулся. Ах, сколько же терзаний ему пришлось претерпеть из-за этого жестокосердного! Сколько! Память рисовала их первую встречу, когда он бесповоротно влюбился в эти дивные кроткие глаза – а потом и в голос, затронувший самое его сердце. Как было не схватить Анталя за рукав в ту минуту?.. Впрочем, тогда Бадени ещё не знал, как его зовут. Надо же – приезжал влюблённый в графа фон Кролока, а увёз в сердце образ камердинера его сына, да так и не смог больше изгнать его оттуда. Не хватило сил. В низком происхождении Анталя он в ту пору был убеждён – но даже это не могло охладить его. «Все люди созданы из плоти и крови», – начинал особенно остро сознавать он, потому что его плоть изнемогала. И если днём он мог отвлечься, занять себя, ночи приносили ему нестерпимую тоску.       Он помнил всё это живо, как сейчас. Помнил, как разрывался на части: с одной стороны был граф фон Кролок, удивительный человек, мудрец и холодный, ироничный, тонкий философ с безмерно глубоким, завораживающим взглядом, а с другой… камердинер! Деревенщина! С этими мягкими кудрями, которых хотелось коснуться, этим дивным голосом, который хотелось слушать, этими прекрасными, робкими, но такими светлыми глазами, под чьим взглядом таяла и печаль, и тревога, и тоска… Август Бадени чувствовал себя больным. Он чувствовал, что умирает. Ему случалось безнадёжно влюбляться, но чтобы сразу в двух мужчин!       Одного он добиться не мог и прекрасно это понимал. Второго – боялся, что сумеет. Будь Анталь каким-то неприметным лакеем, одним из множества, которого можно было бы, утратив всякую совесть и стыд, выпросить себе в подарок… да, но что тогда? Мужчина – не женщина. Служанки созданы, чтобы угождать своим хозяевам, если те этого желают, ничего странного в этом нет. Но слыхано ли, чтобы хозяин жаждал угодить слуге своим собственным, неприкосновенным для подлой челяди телом? Как смеет такое быть?       Но страсть была сильнее рассудка. Его доводов она не признавала. И настоящий ад Август Бадени пережил в тот миг, когда, обнимая в своём подозрительно живом и чувственном сне графа фон Кролока, которого, казалось, жаждал всем телом и всей душой так долго и безуспешно, осознал, что обнимает вовсе не того, кого на самом деле бы хотелось. Он тогда пришёл в ужас и постарался впихнуть это в себя, вбить, заколотить как можно глубже, чтобы стало даже больно, но… и боль не помогла. И наслаждение, вдруг случившееся, не спасло. Ничто не могло его спасти!       Как можно быть счастливым тем, что имеешь, когда понимаешь, насколько это не то?       Неудивительно, что после всех этих снов (ах, снов, конечно же!) он почувствовал себя больным. Прогнав лекарей, которые собирались пустить ему кровь, Бадени принял решение уехать в Италию. Там он провёл совсем недолгое время… как сердцем чувствовал, что надо ехать домой. Впрочем, он ничего бы уже не смог изменить: его сестра была обесчещена, ждала ребёнка от Рудольфа фон Розенштерна. Предательница, изменница – и какая же дура! Дура!       Агнешка сама выбрала свою судьбу. Он её и убил, этот выбор. Зато Август, в панике, в ужасе бросившись к графу фон Кролоку... неожиданно получил Анталя. Неожиданно узнал правду. Неожиданно узнал, что по крови Анталь вовсе не раб и даже не какой-то там продавшийся в рабство мещанин, а дворянин. Да, мелкий, обнищавший, без гроша за душой, но дворянин. И непреодолимая пропасть между ними стала всего лишь… бешено ревущей горной рекой, полной острых и опасных камней. И без единого известного брода, раз уж на то пошло. Но по сравнению с тем, что было прежде… Продрогнувшим, вымокшим, израненным, покалечившимся – Август Бадени дал себе слово добраться до того берега. Кроме Анталя его всё равно никто, никогда не смог бы исцелить. А Анталь мог – взглядом, словом, ласковой улыбкой… стаканом воды. Чего он только не мог!       Хлопнула входная дверь.       «Возвращаться тайком не мог, – подумал Бадени, замирая в кресле, как туго сжатая пружина. – Давай же, негодяй, одно твоё слово...»       – Агошт?       Бадени усмехнулся: «Жаль, мой драгоценный, жаль, молиться ты больше не можешь. Да и молился бы – не помогло!» Ни секунды больше не колеблясь, он поднялся из кресла.       – Любовь моя! – произнёс он, стараясь наполнить голос нежностью, чтобы тот не сочился ядом. – А я заждался тебя! Вот и ты! Не расскажешь ли мне, где был? Я ведь уже начал волноваться!       – Одну минуту, Агошт, подожди… – Анталь, конечно, что-то понял, потому что начал волноваться. Ах так! Ах ты… Бадени сделал шаг навстречу. Анталь был такой красивый и трогательный – без пальто, без шляпы и пиджака, с вьющимися до воротничка волосами, в своём любимом жилете, брюках и рубашке. Чистейшей белизны рукава смотрелись почти как ангельские крылья. «По одному все перья выщиплю, – меланхолично подумал Август Бадени, – курва ты мадьярская!»       – Ну, так и где же ты был? – спросил он, подходя вплотную. Анталь закрыл глаза. – Ах, что ты, конечно не говори, я сам обо всём догадаюсь! По румянцу на щеках, – он провёл тыльной стороной ладони по щеке Анталя. – По теплу твоей кожи… может быть, даже по запаху. Пахнет хорошеньким, наивным, глупым мальчишкой с почтамта! Ну давай, поделись хотя бы этим со мной. Тебе ведь понравилось?       – Агошт, ты просто…       – Ничего не понимаю? Что, в самом деле ничего не понимаю? О да, мне ведь нравятся мужчины, а не жалкие сопляки, неразборчивые в своих желаниях! Не подходи ко мне. Нет! И даже не думай трогать меня!       Он оттолкнул Анталя и унёсся наверх, в спальню; там, хлопнув дверью, завозился с поясом халата, который, в его нервно дрожащих пальцах, затянулся узлом и никак не желал развязываться... Только он справился с ним, как дверь спальни бесшумно отворилась: вошёл Анталь. Неслышно ступая по ковру, он приблизился к любовнику и остановился у него за спиной. Бадени поднял голову – развернулся, резко сорвал с себя халат и швырнул его Анталю прямо в лицо. Тот невольно шарахнулся в сторону – а когда опомнился, по стене только мелькнула размашистая тень, которая исчезла в каминной трубе.       Анталь бросился было следом, но куда там! Для этого нужно было самому перекинуться, а этот момент он упустил… Тяжко вздохнув, он покачал головой, обернулся и пошёл подобрать халат, валяющийся у порога. Смяв в ладонях алый шёлк, он уткнулся в него лицом – в рукав, в ворот, вдыхая аромат одеколона, душистых масел, задержавшийся на ткани. Пахло Агоштом… Анталь опустился на кровать. Он чувствовал себя одурманенным, но не собирался этому противиться – напротив, позволил ощущению раскрыться, наполнить его, захлестнуть с головой… И будь что будет.       Одним вечером, в марте 1713 года, то есть почти двести лет назад, он уже произнёс это. В тот момент у него не нашлось других слов. Он не знал, что ждёт его дальше.       – Итак, я тебя отпускаю, – сказал ему граф фон Кролок. – Отпускаю, отсылаю, даю тебе свободу. Как хочешь.       Он сидел в кресле, склонив голову, и отблески каминного пламени высвечивали седину в его чёрных волосах. Бадени оставил его, очевидно, только что – Анталь не видел этого, он сам ушёл из спальни сразу же, как только подал ему, совершенно убитому горем, стакан воды по приказанию графа. Впрочем, едва ли простая вода способна залечить рану, которую оставляет предательство близкого человека – сестры. Анталь знал и того больше: перед своим бегством из Пресбурга в Трансильванию Бадени пришлось защищать честь сестры на дуэли и убить человека, который домогался её – человека, который до тех пор считался его другом. И вот теперь эту же самую честь Агнешка Бадени бросила под ноги Рудольфа фон Розенштерна, не только разбив свою жизнь, потому что с таким человеком не видать ей счастья, не только нарушив обещание стать женой виконта фон Кролока, которое она, конечно, давать не хотела, но ещё хуже – задумав отравить несостоявшегося супруга, совершить убийство, чтобы обман не раскрылся! Что пережил Бадени в тот момент, Анталь не хотел даже думать, но если уж графу он об этом так рассказывал…       Врагу не пожелаешь.       – Ты даже не спросишь, кому я тебя рекомендовал? – продолжал тем временем граф. – Тебе настолько безразлична твоя собственная судьба или, может, ты сам догадался об этом?       – Догадался, ваше сиятельство, – вздохнул Анталь, – как не догадаться. Только… его вы тоже отпускаете? Даёте ему свободу?       Он знал, что есть вопросы, которые голодным и злым вампирам лучше не задавать, и потому не боялся: во-первых, граф не был голодным, потому что Анталь собственноручно об этом позаботился (запястье самую малость побаливало, да и выглядел он, наверное, бледновато), а во-вторых...       Во-вторых, Анталь до сих пор помнил тот испуганный, потерянный, словно у заблудившегося ребёнка, взгляд, когда только успевший обратиться граф появился перед ним в коридоре в одной ночной рубашке. Не-мёртвые бывают и такими. Тьма бывает разной. Тихим сумраком, полночью, наполненной соловьиными трелями, а то и глухим мраком без дна и просвета. Тьма – не всегда зло. Иногда это просто личное проклятье, от которого некуда деться.       Анталь знал это, потому что чем-то слишком похожим было отмечено его рождение – а значит, и он сам. Тьма была в его крови… невидимое клеймо. Грех, который даже отмолить невозможно, потому что совершил его не он.       Выслушав его вопрос, граф остался неподвижным – вроде бы, только пальцы сжали подлокотник кресла, самую малость. «Ну что поделать, ваше сиятельство, – вздохнул про себя Анталь, – застукал я вас, выходит, на горячем. Но у него ж такие духи! Он уж и из комнаты вышел – а запах всё ещё здесь, я его чувствую. Это потому, что нюх у меня и впрямь как у хорошей борзой… не виноваты вы. Ни в чём».       – Да, – отозвался он в ответ на невысказанный, но точно в воздухе повисший вопрос, – знаю, и давно. Кто ещё так беззаветно любит вас? Скажите сами, если…       Граф расхохотался.       – Меня! – воскликнул он, запрокинув голову, и Анталь вздрогнул. – В самом деле, меня? Вот уж нет… неужели ты не знаешь, кто перешёл мне дорогу? Это ведь ты! Да, ты! Уж я-то знаю… – он вдруг ожесточился, помрачнел: – Когда пьешь кровь, которая горит не из-за тебя, ты это понимаешь! Обидно, честно говоря. Задевает… да – как удар в лицо. А ты запоминай: как знать, может, ещё и пригодится.       – Очень вряд ли, господин граф, – улыбнулся Анталь. – Хочу прожить сколько проживу и умереть в своей постели… ну или в монастырской келье, если не повезёт. Какого-нибудь другого, конечно, монастыря, не того, где вырос… (Граф взглянул на него.) Что, вздор болтаю? – спросил Анталь. – Или…       Он не договорил – просто замер, не в силах отвести глаза. И уж на что не боялся умереть – а всё равно сердце похолодело и затрепетало, сильно-сильно, словно чувствуя, что однажды вдруг возьмёт – и перестанет биться.       – Что же, нет? – спросил он. – По-вашему, не судьба?       Граф задумчиво подпёр подбородок – как будто ставил диагноз.       – Ну почему же сразу и не судьба? – спросил он наконец. – В этом мире всё очень… условно. Я вот, положим, думал, что уже смирился с тем, что завтра вечером тебя здесь не будет. И верно, смирился; вот только…       Он опустил глаза.       – Так, может, всё-таки буду? – спросил Анталь, делая шаг в его сторону. – Ничего ведь ещё не поздно, ваше сиятельство, и никогда…       – Поздно. Из нас двоих ты сейчас нужнее ему.       – Ну а господину виконту? – не успокоился Анталь. – Что, тоже нет? Ну как хотите, ваше сиятельство! Только дайте я вас хотя бы обниму. Можно?       Граф удивлённо взглянул на него:       – Это ещё зачем?       – Да вот давно что-то с не-умершими не обнимался. Захотелось! – Анталь вздохнул. – Ну будет вам, ваше сиятельство! Как будто совсем уж чужого человека отпускаете. Ведь не так же это!       Он шагнул к графу… и тот медленно поднялся с кресла.       – Ну вот, давно бы так! – обрадованно улыбнулся Анталь. И, не дожидаясь, сам обнял его. – Тяжело вам будет, ваше сиятельство… – прошептал он куда-то в воротник графского халата. – Вы точно всё решили? Правда?       Граф вздохнул и взял его за плечи.       – Говорил я тебе, чтоб ты был смелее, – сказал он, – и не раз. Но уж вот это вот, пытать меня расспросами… куда это годится? Отпускаю я тебя… и его тоже. Прощайте оба!       И обнял Анталя, к большому его удивлению – крепко, порывисто, но только на мгновение. Потом вздохнул и снова уселся в кресло:       – Гостевая спальня, но не угловая, а рядом с ней – найдёшь его там. Ступай.       – Вы… уговорили его остаться на ночь? – удивился Анталь. Такого он не ожидал!       – Ветер поднялся, мести начало – пришлось уговаривать. Успеет он ещё к Розенштернам – днём позже, днём раньше. Да и отчего, наконец, он перед ними сам унижаться должен? Письмо послать, пусть явятся – и дело с концом. Не его же сестра этого выродка обесчестила… – фон Кролок в очередной раз вздохнул. – Ну хорошо, что хоть до свадьбы выяснилось, а не после. Его только жаль… Послушай меня – ты ещё здесь? – он взглянул на Анталя; тот кивнул. – Так вот, послушай меня: если ты вдруг узнаешь, что на этих землях творится зло и беззаконие, если Тьма падёт на них и навсегда их поглотит… не оставляй всё как есть. Понимаешь меня? Жизнь я тебе спас – и этот долг ты возвратил мне сполна, но раз уж возвратил ты его мне такому… словом, понимаешь, что требуется от тебя.       – Да, ваше сиятельство.       – И пообещай мне.       – Обещаю, – твёрдо сказал Анталь. – Это уж вы мне верьте. Жив буду – сразу вернусь и… дай бог, чтоб только не пришлось!       Граф улыбнулся.       – Ну вот, утешил ты меня, – сказал он, – спасибо. Теперь иди. Да, нет ли чего-нибудь, что ты хотел бы забрать из библиотеки? Если что хочешь, забирай – только скажи.       – Нет, ваше сиятельство, – покачал головой Анталь, – я бы даже сам прислал вам кое-что, если достать смогу… а может быть, ещё и пришлю. Жаль, в средствах я не так свободен… ну да что-нибудь придумаю.       – И верно, – граф вновь поднялся с кресла, – средства… Хорошо, что ты напомнил. Подожди.       Он подошёл к кровати и ударил ладонью сбоку по изголовью, потом выдвинул часть резной спинки. В ней обнаружился тайник. Граф достал оттуда замшевый мешочек, в котором что-то звякнуло, и протянул Анталю:       – Недоплачивал я тебе последние два года, пожалуй... Держи.       – Серебро? – уточнил Анталь. Мешочек оказался тяжёлым.       – Вампир, расплачивающийся серебром? – граф удивлённо оглянулся на него. – Смешно… Нет, это ты напрасно. Открой.       Анталь развязал мешочек и высыпал пару монет себе на ладонь. Золото тускло блеснуло в полумраке.       – Ваше сиятельство, это же целое состояние… – прошептал Анталь. – Для кого-то вроде меня…       Граф улыбнулся:       – Ну так в том и смысл. Я же тебя отпускаю, а не с рук на руки передаю. Так что как бы ни решилась сегодня твоя судьба – с голоду ты не умрёшь. Доберёшься до моего поверенного в Германштадте – письма к нему ты посылал, знаешь, как добраться, – так и не пропадёшь вовсе. Так что насчёт графа Бадени… не торопись. Не думай, что у тебя нет никакого другого выбора. Не принуждай себя.       – Спасибо, – всё ещё пытаясь опомниться, поблагодарил ошарашенный Анталь. – Странное дело, получается, ваше сиятельство: если бы я ушёл сразу…       – Мы были бы в расчёте, – граф пожал плечами. – Шучу. Я бы всё равно вспомнил.       Анталь рассмеялся. Попытался, точнее.       «Что же мне делать? – думал он, наконец найдя в себе силы распрощаться с графом. – Не торопиться? Не принуждать себя? Но ведь я… а! Будь что будет!»       Он не сразу пошёл в ту гостевую спальню, которую указал ему граф. Прежде он пошёл к себе в комнату. Никто не стал бы рыться среди его вещей, но золото следовало припрятать. И сами вещи… да что у него было? Одежда, сапоги, да ещё всякие нужные в обиходе мелочи. Несколько тетрадей, где он вёл свои записи. Тяжёлое серебряное распятие. Молитвенник и чётки. Ну… вот и всё.       Он ещё раз оглядел комнату, где прожил последние два года. Поглядел на свой сундук – ох и тяжёлый! Только что дворовым мужикам и вытаскивать во двор. Это двенадцать лет назад он явился в замок даже без еды…       Куда-то занесёт его теперь?       В любом случае, сначала придётся пойти к Бадени.       Анталь поправил воротник. Он проснулся под вечер, на час раньше своего господина, и сейчас не чувствовал ни голода, ни жажды, ни какого-либо неудобства. Голова слегка кружилась. Сердце стучало часто, но не слишком. Колени не дрожали – уж и на том спасибо. Можно идти.       Он запер дверь и пошёл наверх. «Будь что будет, – думалось ему. – Будь что будет».       Дверь гостевой спальни оказалась приоткрыта, когда он подошёл, и Бадени, даже не замечая этого, расхаживал по комнате из угла в угол. Можно было наблюдать всё – каждое его порывистое движение, поворот головы, то, как он поджимает губы, отбрасывает волосы назад… со своих широких плеч. Почему-то без жюстокора, который сейчас, брошенный, валялся на кресле, видно было, насколько подчёркнуто по-мужски, совершенно не по моде, он сложен.       Несколько мгновений Анталь смотрел, застыв как вкопанный.       Потом всё же решился постучаться.       Бадени обернулся – сперва потревоженный, испуганный, но потом улыбнулся.       – Ах, это ты! – произнёс он. – Я ждал тебя, входи же. Знаю, тебя зовут Анталь?       – Да, господин граф, – отозвался Анталь, просто слушая отзвуки его голоса, всё ещё словно бы тающие в воздухе. Бархат, неяркий луч осеннего солнца, мёд… душевный порыв воплотился в голосе, заставил его звучать. – Его сиятельство сказал, что вы хотели меня видеть, и я…       – И вот ты здесь. Входи, входи, входи! – Бадени нетерпеливо шагнул к нему, взял за руки, заставил переступить порог. – Я хочу поговорить с тобой.       Он заставил Анталя сесть вместе с ним на сундук в изножье кровати. С непривычки это оказалось слишком близко… до головокружения. Но нельзя было сказать ему «нет», нельзя было противиться сиянию глаз, запаху духов и, самое главное, всему этому порыву… «Присмотреться, – думал он. – Да как же? Как же?»       – Ты действительно хотел бы служить мне? Или просто ищешь новое место?       – Ищу новое место, это верно, – Анталь пожал плечами. – Но мне бы действительно хотелось, чтобы оно оказалось возле вас.       – Вот как? И почему же? Нет уж, смотри на меня! – Бадени взял его лицо за подбородок и повернул к себе. – Если ты хочешь служить мне, придётся на меня смотреть, придётся меня слушать, придётся исполнять мои капризы… ты ещё не знаешь, как их много. Но если станешь угождать мне, через пару лет сможешь вернуть все свои права, а может быть, даже получишь намного больше… я ведь умею быть щедрым с теми, кто внимателен ко мне, – он коснулся щеки Анталя тыльной стороной ладони. – Вижу по твоим глазам, что ты уже прекрасно понимаешь каждое моё слово…       Анталь не понимал. Нет, он смотрел, слушал – и не понимал. Потому что если верить одним только словам, надо было бежать. Но… Он вспоминал, как Бадени остановил его у камина, как схватил за рукав, когда они впервые встретились – да хоть как сейчас у графа брал у него из рук стакан воды! – и понимал: здесь что-то не так. Словам графа сейчас недоставало искренности, а сам он выглядел пожалуй что слишком недоверчивым и тревожным при всём радушии. Ну тогда это всё меняло.       – Понимаю, – отозвался он. – Как не понять? Всё вы вроде бы сказали. Одного только уразуметь никак не могу: чего же вы от меня всё-таки ждёте? Чтобы я бросился прочь или чтобы согласился с каждым вашим словом? Если места у вас нет и вы в запальчивости пообещали что-то господину графу, я вас пойму. Мир не так уж и тесен; что-нибудь для меня ещё найдётся…       Август Бадени вскинул брови:       – И ты готов вот так уйти?       Анталь вздохнул. Ну раз ему не верят ни на грош, как будто он враг какой, то…       – Теперь пожалуй что готов, – сказал он.       Бадени странным взглядом окинул его снизу вверх, потом поднялся, взял с ночного столика бутылку вина и один из двух бокалов – Анталь заметил их только теперь. Но он даже не слишком удивился – просто смотрел на профиль того, кто должен был стать его господином или нет, пока тот наливал вино. Профиль и впрямь стоил и внимательного рассмотрения, и отдельного слова… и даже пары обидных эпиграмм, дошедших из Пресбурга до самой Трансильвании. Не всем Бадени нравился, но…       Анталь на самом деле его обожал. Почти не имея возможности взглянуть и, разумеется, молча.       – Пей, – Бадени не глядя протянул ему бокал и стал наливать другой себе. «Ага, – понял Анталь, – теперь мы строгие и сердитые. Ух какие!» Он улыбнулся: смех разбирал немного, но ладно уж! Одно он сумел понять по этим перепадам: к нему совершенно точно неравнодушны. Это ничего ещё не значило (совсем ничего, убеждал он себя), но…       Лучше, чем ничего.       – И почему же ты не пьёшь? – недовольно хмурясь, спросил Бадени, повернувшись к нему с бокалом в руках. – Я же тебе приказал!       – Ну, во-первых, господин граф, я к вам ещё не нанялся, – бесстрашно отвечал Анталь, – а во-вторых, пить без тоста, да и без вас… – он пожал плечами. – Воля ваша, но как-то это не по-божески.       Бадени вновь сел с ним рядом.       – А почему бы мне не хотеть тебя отравить, к примеру? – спросил он. – Думаешь, не могу я так далеко зайти, а?       – В замке его сиятельства? – Анталь даже немного обиделся: совсем за деревенского дурачка его принимают, что ли? – Вы бы не стали.       – Яды бывают разные, – протянул Бадени, поигрывая бокалом и задумчиво глядя на тёмно-алое вино. – Например, увезу я тебя утром, а где-нибудь в дороге…       С другой стороны, решил Анталь, дурачком прикинуться иногда даже и полезно.        – Утром? – переспросил он, тоже приглядываясь к вину. – В дороге?       – Ну, может, в полдень, – предположил Бадени.       – Хорошо, – согласился Анталь. – В полдень так в полдень.       И залпом опрокинул бокал вина.       – Ты что?! Что ты... – всполошился Бадени, но Анталь заставил его замолчать. Поцелуем. Правда, таким же умелым и изящным, а главное, таким же чувственным, как удар поленом в лоб. Это был первый раз, когда он кого-то целовал, так что…       Прежде, чем он нашёл в себе силы прекратить этот позор, прошло минуты две.       Бадени застыл, как аллегория Равновесия: глаза закрыты, в руках почему-то уже оба бокала, пустой и полный. Медленно, очень медленно он открыл глаза… и уставился на Анталя с очень страдальческим выражением на лице:       – Ты что? Ты… ты сошёл с ума?       – Думаю, да, – согласился Анталь. – Года два назад, когда имел неосторожность подать кофе вам с господином графом. Господина графа в ту минуту ещё, правда, не было, а вот вы…       Со стоном Бадени снова закрыл глаза. Между бровей обозначились две морщинки. Анталь понял, что, кажется, пьян с одного бокала. Во всяком случае, в голову ему точно ударило. Хотелось сделать что-то такое… обнять, успокоить, заставить поверить в собственную искренность. Заверить, что никогда не предаст, выразить своё сочувствие. Разгладить поцелуем морщинки эти… просто поцеловать, хоть даже и не умея.       Бадени залпом выпил своё вино и поднялся. Анталь остался на месте, не зная, будет лучше встать или нет. Он раздумывал, уж не испортил ли всё окончательно, но, к счастью, услышал вопрос:       – Ты что, и впрямь подумал, что я могу тебя отравить? Это правда? Встань. И посмотри на меня!       Бадени был встревожен и озадачен, и как никогда напоминал себя же два года назад… что же, поцеловать и было надо? Анталь послушался: поднялся, вздохнул и покачал головой, стараясь всё-таки не улыбаться:       – Нет.       – Тогда как? Как тебе это в голову пришло?! – Бадени схватил его за плечи. – Прислуга в замке смакует сплетни, которые распускают обо мне? И ты… ты же ведь даже не умеешь! Ну как тебе это в голову пришло?       Звучало что-то болезненное в его голосе – то ли тоска, то ли давняя обида… Анталь решил не вмешиваться. Он просто ответил:       – Верно, не умею.       Он не знал, что сказать ещё. Хорошо, хоть не учили? Иначе вряд ли бы тогда он бы… да, он бы умер, наверное. От одного только прикосновения к мерзкой плоти настоятеля, от одного затхлого старческого запаха его почти рвало. Он бы стёр себе все ладони в кровь о солому, но для побега руки ему были нужны невредимыми. И он пересиливал себя, терпел. Чувствовал, что вот-вот на стену полезет, но терпел…       «Ты семя греха, и грех исходит от тебя», – так и звучало у него в ушах, но разве был он виноват в этом? Разве он этого просил? Или, может быть, недостаточно умолял оставить его в покое? «Я умру, – думал он той ночью, снова и снова. – Проклятый и опозоренный, убийца или только проклятый – я всё равно умру. Раньше или позже, в больших или меньших мучениях… но пусть лучше меня разорвут дикие звери, чем ещё раз коснутся нечистые руки!»       Эти мысли, эти воспоминания не оставляли его потом много дней и ночей, не утихали и мучили каждый раз, как заново; но пока он терзался ими, пока ненавидел себя, оскорблённого этим бесчестием, измятого до синяков и осквернённого, а потом ещё и обвинённого во всех грехах, Бадени вдруг коснулся его лица:       – Ну что ж, поздно уже тебя отговаривать… Давай хотя бы научу!       – Чему? – прошептал Анталь, но Бадени, в отличие от него, целоваться умел… и вот тогда в голову ему действительно ударило, да так, что ноги подкосились, и расшибиться бы ему, пожалуй, о сундук, но только кто бы ему позволил? Бух! и не о жёсткое дерево – нет, в перину, чтобы утонуть в ней, чтобы обняться крепче, чтобы прижаться друг к другу, прильнуть губами, столкнуться бёдрами, чтобы чувствовать, как кровь горит…       – Ты и вправду ни разу не целовался! – удивлённо шепнул Бадени, приподнимаясь. – Неужели в замке нет красивых девушек? А в монастыре? Разве послушники не живут в одной комнате, ну и… всякое такое?       – Вы мало знаете о монастырях… – отозвался Анталь, чувствуя, как тошнота подступает к горлу. – И честно сказать, я… меня всегда держали отдельно.       – Отдельно? Это ещё почему?       – Отец-настоятель хотел этого. Я должен был постоянно находиться у него на глазах, потому что… – Анталь вдохнул глубоко, рвано. – Мне тяжело дышать, я хочу сесть. Позволите?       – Конечно, – Бадени с тревогой отпустил его. – Мне кажется, ты бледен. Ты здоров?       – Да, я здоров, просто давно не видел солнца. Его сиятельство не может спать по ночам, и обычно в это время я нахожусь при нём. Теперь будет нужно заново привыкать видеть день… – Анталь рассмеялся. – Послушайте, я действительно хочу вам рассказать… наверное, вам лучше знать.       – Хорошо, – одобрил Бадени. – Что знать?       – Моя фамилия Мадьяри.       Последовала пауза. Бадени осмысливал услышанное.       – Очень хорошо, – улыбнулся он наконец, – а меня зовут Август… не могу сказать, чтобы мне слишком нравилось, но всё же таково моё имя. Подозреваю, твоя фамилия должна сообщить мне нечто гораздо большее, но… боюсь, всю свою жизнь я провёл слишком далеко от этих земель, и единственное, что почему-то приходит мне на ум – что Иштваном Мадьяри звали того лютеранского служителя, который первым выдвинул обвинение против Эржебет Батори, сестры моего предка…       – Верно приходит, – сказал Анталь. – Многие Мадьяри служили церкви, только разным её ветвям; мой отец – католик, и он посвятил почти всю свою жизнь Божьему воинству.       Бадени выпрямился:       – Божьему воинству? Твой отец был… охотником на ведьм?!       – На ведьм, дьяволопоклонников и других, – кивнул Анталь. – Монастырь, куда я попал, много лет был ему домом… пока однажды он не встретил мою мать. Родной брат обвинил её в том, что она проводила сатанинские ритуалы, пытаясь его извести и получить таким образом себе одной всё родительское наследство. Девичья фамилия моей матери – Надашдь-Батори… Не страшно ли вам, господин граф, рядом со мной?       Бадени всмотрелся ему в лицо:       – И что же, ты поклоняешься дьяволу и приносишь в жертву… – он оглядел себя, – ну, скажем, уже не то чтобы юных, но всё ещё, надеюсь, стоящих интереса мужчин?       – Не пробовал, – улыбнувшись, признался Анталь. – И думаю, что не буду.       – Тогда почему мне должно быть страшно? Я сам тесно связан с Батори, и один из моих предков был братом Чахтицкой пани*… кстати, никогда не приносил в жертву девственников. Наверное, должно быть ужасно увлекательно – а мне ведь говорят, что я просто сам дьявол, когда дерусь… до первой крови – убийства терпеть не могу, – он вздохнул. – Ну что, как думаешь… жертвоприношение возможно? – он коснулся колена Анталя, словно бы невзначай провёл пальцами выше, вдоль шва кюлот.       – Не могу обещать, господин граф… – пробормотал Анталь, чувствуя, что с ним творятся какие-то очень-очень странные вещи… вернее, странно то, что бьёт в голову, как будто он очень-очень пьян.       – Не обещай, – прошептал Бадени, придвигаясь к нему близко. – Я же сказал, возможно…       Он вёл себя очень ласково, деликатно; в нём самом было что-то одурманивающее – Анталь распробовал это в его поцелуях. Та ночь была очень странной: любовниками они не стали, а только всё разговаривали, и пили вино, и снова целовались… В дороге Бадени предложил Анталю стать его компаньоном.       – Мог бы сделать тебя своим лакеем, секретарём, садовником… даже не знаю, кем, – признался он. – Мог бы. Но не хочу! Потому что тогда выйдет, будто я принуждаю тебя… как низко нужно пасть, чтобы пойти на это!       Он отвернулся к окну – болезненно хмурясь, поджав губы, – и Анталь подумал, что в его словах слишком много горечи. Словно он уже во всём разочаровался и ни во что не верил… впрочем, кого это предательство, да ещё и далеко не первое, делает счастливее и доверчивее? Анталь не знал. Да ещё и характер у Бадени с самого начала был не из лёгких…       Анталь решил, что справится.       Последние двести лет время от времени он этим и занимался. Вспышки подозрительности и мучительной, болезненной ревности, затмевавшей рассудок – и впрямь самые настоящие затмения! – случались у его своенравного любовника нередко. Но и не сказать, чтобы совсем уж беспочвенно. Он не срывался сразу – мучился, подозревал, приглядывался, изводил себя, чтоб уж потом, когда накипит как следует, такое устроить!       Потом они мирились, долго и с удовольствием. Агошт шёл мириться первым – Анталю никогда не приходилось. И всё возвращалось на круги своя, в спокойное русло, которое они оба так любили…       Но в этот раз дело начинало принимать пугающий оборот. Не успела восвояси убраться навязчивая деревенская девица, Анталю ничуть не интересная, как появился хорошенький юноша-почтальон… отважный доброволец, который отдал вампиру свою кровь – и был готов отдать намного больше, сам того не сознавая. Впервые Анталь сталкивался с подобным – чтобы такое чистое, неискушённое и милое сердцу существо горело к нему настолько сильным и неосознаваемым желанием.       Анталю было страшно. Он понимал, что не виноват, что ничего не сделал, что всем сердцем любит и всегда любил одного только Агошта, но всё равно ощущал виноватым себя. Влюблённый без памяти Йорген жаждал близости с ним – любой, какой угодно. О любви между мужчинами он едва ли знал хоть что-то, кроме того, что это мерзость, и Анталь ни за что не стал бы просвещать его на этот счёт…       И рассказывать, как жаждет его крови. Потому что крови ему и хотелось. Нестерпимо, страстно, мучительно. Жажда, которую он всегда так тщательно сдерживал, его догнала – и он знал, что в сущности своей, ещё не до конца раскрывшейся, она звериная.       Всё шло к тому, что Йорген должен был либо обратиться, либо умереть.       Анталю хотелось плакать. Или, с учётом обстоятельств, выть. Он не знал ещё. Хотелось ударить Агошта (не больно и не по-настоящему), хотелось что-нибудь… ну хоть что-нибудь! Он не знал, что. О небеса, да что угодно, только бы никогда не встречать это наивное дитя на своём проклятом пути!       Но было уже слишком поздно.       Сходные чувства Анталь испытывал, когда впервые столкнулся с Агоштом. Он принёс кофе, потому что служанке, которой поручили это сделать на кухне, оказалось, ничего было поручать нельзя. Гостя она испугалась. Анталь, понимая, что если не сделает он, никто не сделает, а кофе остынет, вызвался сам. Ну что такого? Ну камердинер виконта, ну принёс кофе, ну и что?       Он же не знал, что гость схватит его за рукав и начнёт расспрашивать по-немецки, с чуть заметным тогда ещё акцентом… а о чём?       Анталь этого не помнил, потому что он не понял. Он увидел синие глаза, улыбку… и всё. Как обухом по голове ударили. Что-то про графа? Какие там слова, какое что?       Потом уже гость спохватился:       – Матерь Божья, ты ведь, наверное, и не понимаешь меня? Ты не из местных? – это он спросил по-венгерски; Анталь понял венгерский, в ужасе ответил, что понимает и немецкий, но тут, на счастье, в гостиную вошёл граф фон Кролок, и Анталь получил возможность сбежать – в панике, с бешено колотящимся сердцем, не понимая сам себя и думая о том, что теперь благодаря ему подумают о графе… и о нём-то что подумали? И граф что подумал?       Он до вечера проходил с этими мыслями, как больной – даже виконт заметил, спросил, здоров ли он, и приказал ему ложиться спать. Анталю было уже всё равно: хоть спать, хоть на войну скакать, хоть жениться, хоть вниз головой в колодец – всё без радости, – так что он лёг… И приснилось ему такое!       Он проснулся в кромешной темноте, с бешено колотящимся сердцем, почти с криком… А может, он и вправду закричал? Хотя, наверное, кто-нибудь бы услышал… Однако ему совершенно точно приснилось, как Бадени прижимает его к стене. И, может быть, всё происходило даже в монастыре, не в замке? Анталь не знал, но ему казалось... Наглотавшись ледяной воды и отдышавшись, он стал думать, что это был просто ужасный сон. Правда, чем больше он припоминал детали…       Самым страшным был вовсе не сон, а желание, с которым он проснулся. Томительное и сильное, оно распалило в его чреслах тот самый огонь, который, как ему казалось, должен был угаснуть в нём навеки. И ничто не помогало унять его – ни молитвы, ни понимание, что это грех, ни омерзительные воспоминания. Анталь пытался внушить себе, что всё напрасно, что между ними пропасть, которую невозможно преодолеть. Что ж, надежда покинула его тогда, но любовь к Августу Бадени как была, так и осталась. Как поселилась в его сердце, как сделалась его частью, так и оставалась ею до сих пор. Что может убить её и как вырвать её оттуда с корнем, Анталь не представлял, и вот тем более поэтому абсолютно точно знал, что и наглые рыжеволосые девицы, и доверчивые голубоглазые юноши здесь бессильны одинаково. Но как объяснить это Агошту?       Анталь вздохнул. Словами, очевидно же. Но для этого его ещё надо вернуть. А как вернуть, если…       Нет. Был способ, конечно же. Прибегнуть только неловко, а так… Если Агошт где-то поблизости, нервный и тревожный, а значит и уязвимый тоже, то непременно почувствует и вернётся. Ну а если нет… нет так нет. Единственное, чего Анталь никогда не мог себе простить, это бездействия.       Он вздохнул, уткнувшись в ворот халата, который до сих пор был у него в руках. Его опьянял запах… крепче и слаще вина. Этого хватало, чтобы кровь наполнилась томлением и жаром, чтобы решительно устремилась вниз, чтобы страсть пришла в движение. Анталь тяжко выдохнул: стоило ему себя отпустить, как удержать потом становилось уже невозможно.       Он прижал халат к щеке, к груди, потом расстегнул жилет, рубашку и скользнул алым шёлком прямо по обнажённой коже, думая о руках своего любовника, мягких и тёплых, о его улыбке, в такие моменты всегда чуточку недоброй, словно он и впрямь замыслил коварство. Воспоминание оказалось достаточно живым – у Анталя вырвался судорожный вздох, и, расстегнув брюки, он провёл по животу, чередуя то прохладную ткань, то тёплую, целиком послушную его желанию ладонь… «Тьма всегда была в моей крови, – думал он, себя лаская, – я всегда был исполнен её, я…» – он повернул голову и, прищурив глаза, всмотрелся в тусклый огонёк ночника под матовым стеклом. Хорошо, жарко… Он просунул руку в прорезь белья, подавляя стон. Тихо, только не вслух… сколько раз он делал так ночами, в своей комнате в замке фон Кролоков, так, чтобы даже граф со своим сверхъестественным чутьём его не услышал! Мужчине нельзя вожделеть другого мужчину, и слуга не должен даже мечтать о том, чтобы приблизиться к знатному дворянину, да? О да… только если даже молитвы уже не помогают, если не пугает ад, запреты тем более перестают быть такими страшными.       И Анталь вожделел…       Мечтал…       Вздрагивал, кусал губы и выгибался, рукоблудием утоляя муки своего нестерпимого желания. Делать это было, конечно, для него странно, и он всегда чувствовал себя немного виноватым, но зато перед собой, по крайней мере, он был вполне честен. Да и перед другими тоже. Кто-то другой обратил бы внимание на женщин, но Анталь прекрасно знал, что это не для него. Даже если бы он способен был испытывать к женщине хоть что-нибудь, его проклятая кровь не должна была распространиться, род был обречён на угасание, просто потому что…       Вовсе не охотник на ведьм был его отцом!       Он зажмурился, чувствуя, как знакомо сжимаются мышцы. Скоро, очень скоро, вот, может быть, даже сейчас…       Его руку оттолкнула чужая. Анталь захлебнулся то ли стоном, то ли воздухом – хотел отстраниться, отодвинуться, но понял, что просто не в состоянии. Тело отозвалось истомой – долгой приливной волной, от которой бросило в жар и в дрожь. Куда бы он теперь делся?       – Так вот чем ты занимаешься! – прошептал Агошт, лаская его нарочито медленно. – Мой Анталь, на моей постели… О ком же ты так страстно мечтаешь?       Он не дал Анталю ни единой возможности ответить – запрокинул ему голову, коснулся шеи горячими губами, провёл языком, потом куснул – и всё это время лаская, лаская, лаская… Его пальцы двигались и сжимались так упоительно, что Анталь, не в силах ни вымолвить ни слова, ни даже открыть глаза, толкнулся в его руку, прошептал:       – Агошт…       – Не верю! – сердито выдохнул Бадени ему в плечо и продолжил целовать ключицы, грудь, живот… Вздрагивая, затаив дыхание, Анталь ощущал каждый поцелуй всё острее. Губы и впрямь горячие, и если только представить, к чему это всё идёт…       Агошт взял его член в рот.       – Ох! – выдохнул Анталь, тихо и коротко. Он выпутался из рукавов рубашки, чтоб не мешались, да и жарко было от них. Хотелось прохлады… немного. Жар копился внизу, в мышцах живота, в паху и бёдрах, рассыпался и путался тёмно-каштановыми кудрями под его слабеющими, но так жаждущими ухватить что-нибудь пальцами… Агошт взялся за него с таким тщанием, что хотелось даже убить его немного. Он ведь всё это нарочно – и так медленно, и даже так глубоко... Но Анталь знал, что наказан, и терпел, рвано вздыхая и стискивая зубы, когда перевозбуждение превращало удовольствие в боль. Наконец его любовник наигрался и отстранился от него. Только тогда Анталь осмелился открыть глаза – увидеть его лицо.       – Ты даже страдаешь мне назло! – заявил Агошт с отчаянием в голосе. – И такой красивый, когда страдаешь! Ненавижу, ненавижу – просто терпеть тебя не могу!       Он оттолкнул колено Анталя и уселся на кровати – шумно, зашуршав покрывалом, скрипнув пружинами. Чувствуя ломоту во всём теле, Анталь пошевелился и, застегнувшись кое-как (можно было бы, конечно, совсем раздеться, но пока он не стал), сел за спиной у Агошта, отвёл в сторону его растрёпанные волосы, поцеловал обнажённое белое плечо. Его всегда это забавляло по-хорошему: сильный мужчина, крепкий, как настоящий воин, одетый пышно, как изнеженный аристократ, ранимый и ревнивый, как светская красавица. Ещё и страстный, как та же красавица, по воле судеб лет на пять заточенная в монастырь, но это уже мелочи. Его Агошт – его любовник, его создатель, его компаньон. Ни убавить, ни прибавить.       – Я сам себя ненавижу, – прошептал Анталь. – За то, что я сделал, меня следовало бы убить. Из-за меня этот юноша обречён, а я ведь вовсе не желаю ему зла… он помог мне, я должен благодарить его. И вот какова моя благодарность! Я одержим его кровью, а он одержим мной, и я ничего не могу поделать с этим. Так боялся всегда – и надо же!       – Что значит одержим? – Агошт с тревогой обернулся к нему. – Что значит ничего не можешь с собой поделать? Анталь! Лучше скажи, что ты врёшь! – он взял лицо любовника в ладони, чтобы всмотреться ему в глаза; тот взгляда не отвёл, хотя стало очень страшно. – Ох… нет, ты не врёшь, – с содроганием прошептал Агошт. – Анталь, как же так? Ты же у меня всегда такой рассудительный и осторожный…       – Ну что поделать, – Анталь улыбнулся ему, – выходит, не всегда… Я ведь всё-таки порождение Тьмы, помнишь? Я опасен, и… – он прерывисто вздохнул: Агошт вдруг обнял его, прижал к себе, они соприкоснулись полуобнажёнными телами – и в этом ощущении Анталь неожиданно для себя потерялся, забыл, что хотел сказать. – Агошт, нет: у меня говорить не получается…       – Что ещё ты мне не сказал? – Агошт взглянул в его лицо с тревогой; Анталь подумал, что и двести лет вдвоём всё равно ещё недостаточно.       – Кажется, я могу либо обратить, либо выпить его досуха, понимаешь? – попытался объяснить он – но понял, что того ужаса, который терзал его, пока он был один в комнате, больше не испытывает. Агошт улыбнулся ему, грустно, но с бесконечной нежностью; Анталь почувствовал, что просто не может паниковать. – Нет, этого не должно случиться, – прошептал он. – Я что-нибудь придумаю… наверное. Я просто не определился, ничего ещё не понял, а ещё… – он запрокинул голову, чувствуя, как губы любовника неспешно касаются его подбородка, шеи, потом плеча. – Держи меня: я падаю…       – Ну что ты, было бы куда там падать! – засмеялся Агошт, мягко подталкивая его на подушки. – Прости: я даже не подумал, что тебе может быть так страшно… Что я за чудовищный эгоист! Столько сделал всего, столько тебе наговорил! Пожалуйста, прошу, прости меня за это!       – Прощаю – совсем прощу когда у меня перестанет кружиться голова… Готов поклясться: ты применил свои чары, чтобы меня успокоить. Чувствую себя так легко, будто совсем ничего не сделал…       – Ну так ведь ты ничего и не сделал! Не обратил, не убил его, оказывается, да что там – даже мне не захотел изменить… ну укусил ещё раз, ну и что? Я вот сейчас шлюху укусил в Нижнем городе, – Агошт пожал плечами. – Мы вампиры, мой драгоценный, у нас не такой уж и большой выбор… – он погладил Анталя по руке. – Ну что с тобой? Знаешь что? Подогрею-ка я тебе вина! – он улыбнулся. – Если скажешь, где у нас розмарин…       – На кухне, в шкафу у окна, – Анталь вздохнул. – Ты уверен, что хочешь?       – Конечно хочу! Я же сам вызвался, – Агошт поднялся с места, подобрал свой халат, валявшийся на полу, надел его, завязал пояс и, с грустью взглянув на Анталя, вышел из спальни, пытаясь хоть как-то пригладить растрёпанные волосы на ходу. Пользуясь тем, что он ушёл, Анталь со вздохом поднялся, слегка пошатнувшись, разделся, избавляясь от брюк, которые ещё какой-то час назад можно было назвать частью приличного костюма, отыскал в шкафу свой халат, переливчато-серый, как змеиная шкурка, и снова лёг в постель, под одеяло. Его слегка знобило, голова была странно лёгкой, как от вина, и он, если честно, не понимал, что будет с ним, если он ещё и впрямь вина выпьет. Хотя пряности, конечно, должны бодрить…       Какая-то мысль не давала ему покоя. Вернее, даже не совсем мысль – что-то смутное, за что зацепилось сознание, но поскольку в тот момент он был охвачен паникой, ясность никак не появлялась. И случилось это не здесь, не дома, а в городе, потому что, укусив Йоргена, сделав судорожный и жадный глоток мучительно желанной крови, а за ним ещё один, Анталь очнулся от эйфории. Он понял, что делает и что случилось, представил, что будет дальше… и обратился в бегство. Из переулка он не выбежал – вылетел летучей мышью, опасаясь, что Йорген побежит его догонять…       Йорген очнулся и действительно побежал догонять – в другую сторону, в сторону освещённой улицы. Там он с кем-то столкнулся… а что случилось потом?       Тот, на кого он налетел, вскрикнул. Что-то вроде: «Ай! Осторожнее!» Потом добавил ещё одну фразу, которую Анталь уже совсем не расслышал – наверное что-то вроде: «Куда вы так торопитесь?» Но слова были не так уж и важны – а вот голос…       Сложно забыть голос, который приходилось то и дело слышать несколько лет подряд, даже если было это давным-давно. Честно говоря, Анталя радовала мысль, что где-то этот голос ещё продолжает звучать, как бы ни расстались они когда-то с его обладателем. Однако услышать его здесь, на улицах Германштадта, именно теперь… почему? Отчего это? И что должно предвещать?       Дверь спальни тихо приоткрылась; послышалось звяканье. Агошт с вином вернулся… Анталь вздохнул и осторожно перевернулся навзничь. Открыл глаза.       – Розмарин, корица, мускат, апельсин… имбирь? – спросил он. – Занятно. Это же любовный напиток.       – Неужели? – Агошт с подносом уселся рядом с ним на кровать. – Ну хорошо, допустим, это тонкий и ни к чему не обязывающий намёк. Поверь мне, я больше всего хочу, чтобы ты наслаждался вином…       – А не тобой?       И вот странно – ничего такого необыкновенного в этом вопросе не прозвучало, а Агошт вдруг смутился, едва ли не отвернулся, пряча лицо:       – Тонкий, ни к чему не обязывающий намёк! – протестуя, повторил он.       – Хорошо, – засмеялся Анталь, думая о том, как же это смущение выглядит… трогательно, что ли. Нет, в самом деле: мужчина, с которым он столько лет провёл вместе, кого любит так давно, смущается своего угаданного желания! Или, может быть, того, что желание это, несмотря на первый показной порыв, очень искренне? Анталь взял свой бокал с подноса; Агошт по-прежнему избегал смотреть на него, так что он мог смотреть свободно – пить и смотреть, пить и чувствовать, как вино медленно подогревает кровь, пить и в который раз изучать это лицо, в которое когда-то так влюбился, что даже осознал его красоту… Неудивительно, что довольно быстро вино кончилось. Вино, пряности… это хорошо: он почувствовал, как у него слегка розовеют щёки. Бокал был пуст. Он отставил его на столик.       Агошт допил последний глоток как всегда не торопясь, словно нехотя. Анталь, бесшумно, как будто сам на мгновение сделался, под стать халату, змеёй, придвинулся к нему, взял за подбородок. Агошт взглянул на него в лёгкой панике, их взгляды встретились… Анталь вгляделся в самый центр его зрачков – и поцеловал его, делясь вкусом пряностей, терпкой сладостью вина, своим желанием и жаждой. Послышался глухой стук: это у Агошта разжались пальцы и пустой бокал упал на ковёр, но не разбился, а лишь закатился под кровать. Никто не наклонился подобрать его: за все прошедшие годы целоваться Анталь научился хорошо, и теперь охотно пользовался своим искусством, прижимая к себе восхищёного, слегка обомлевшего и оттого совершенно покорного возлюбленного. Анталь знал главную его слабость, которую Агошт когда-то долго не отваживался ему показать, потому что никак не мог довериться окончательно. Только третья ночь в доме Бадени в Пресбурге смогла наконец-то всё решить – а до неё были ночи и в трансильванском поместье, и в Италии, куда они вместе отправились ещё до бракосочетания Ангешки Бадени с Рудольфом фон Розенштерном… Так вот, на третью ночь в Пресбурге Агошт, вернувшись от ещё одной своей кузины, которая вышла замуж, пока он был в Трансильвании, и которую теперь он, как вежливый и внимательный родственник, должен был навестить, заявил, что давно не ездил верхом и что все эти разъезды в каретах страшно его утомляют. Поскольку это было сказано ещё в совершенно обычной обстановке, Анталь только посочувствовал, но сверх этого никакого значения сказанному не придал… вернее, не подумал, что оно может вылиться во что-то ещё.       Впрочем, его знания о любви в тот момент были ещё весьма и весьма неполны.       Но уж теперь-то он знал, что делать.       От поцелуев – если, конечно, целовать как надо, то нежно, чтобы хотелось даже затаить дыхание, а то бросаться, как в атаку, и опять – Агошт слабел и терял всякий контроль над собой достаточно быстро. Вот и сейчас – он запрокинул голову, уронил её Анталю на ладонь, судорожно вздыхая, пока тот буквально дожимал его языком. Это было ещё не всё, недостаточно: Анталь скользнул ладонью между его разошедшихся колен, огладил бока, бёдра, возбуждённый член сквозь шёлк пижамных брюк – стараясь обхватить и обласкать его по всей длине, весь, наслаждаясь его твёрдостью и мощью. Брюки же первыми он и снял – когда уронил любовника на подушки и пришёл черёд, куда уж тут деваться, его раздеть. Распахнув халат на Агоште, Анталь распахнул и свой – снимать не стал, чтобы добавить ощущений от прикосновения шёлка к обнажённому телу. Шёлковые простыни равно раздражали их обоих; а вот халаты…       – Иди сюда! Я там на всё уже посмотрел, – вымолвил Агошт капризным тоном и притянул Анталя к себе, облапав ягодицы под халатом. Анталь запоздало вскрикнул – и застонал, точнее, они застонали оба: одно дело – прижаться друг к другу грудью или животом, а другое – членом, яичками, налитой желанием и чувствительной мужской плотью. Да ещё и двигаться так, ласкаясь друг о друга… Анталь ухватился рукой за спинку кровати: он бы и так не сказал, что головокружение у него совсем уж прошло, а тут его повело окончательно.       – Нет-нет, со мной всё в порядке, – успокоил он своего испугавшегося было возлюбленного, – нет, ну ты же ведь чувствуешь. Всё хорошо! – он засмеялся: надо же, ещё и напугал! – Нет… ну хорошо, иди сюда.       Он повернулся, увлекая за собой Агошта, чтобы оказаться под ним лежащим навзничь. Агошт нахмурился:       – Ах, так то был коварный план!       И поцеловал его – грубо раскрыв ему рот, скользя языком то вдоль его языка, то прямо по нёбу... Он не останавливался до тех пор, пока у Анталя не задрожали пальцы. Потом отстранился и уже окончательно сбросил с себя халат, оставаясь во всём великолепии своей вызывающей, чувственной наготы. Глаза у него блестели от веселья.       – Ты ведь понимаешь, – произнёс он, нарочно играя самыми чудесными, бархатисто-сочными нотами своего голоса, – насколько тебе сейчас не сбежать от меня?       – Да, – прошептал Анталь. – О да!       Агошт засмеялся. Он помог ему снять халат, а потом собрал слюны, как следует – и завёл руку себе за спину, болезненно зажмурился, застонал… Анталь вздрогнул, прямо чувствуя, как он это делает: одним пальцем, потом двумя – терпит, привыкает, расслабляется. И торопится. Опять кое-кто в порыве страсти собрался не церемониться с собой? Нет уж! Именно поэтому Анталь потянулся под подушку за баночкой с кремом, и когда Агошт вроде бы себя подготовил – осадил его решительным шлепком по ягодице и сам вошёл двумя хорошо смазанными кремом пальцами.       – Ну знаю ведь я тебя, – выдохнул он ему прямо в губы, мягко его растягивая, – знаю, когда ты себя не жалеешь… нет уж, прости. Я так не могу.       – А ты… ты-то меня сейчас жалеешь! – вымолвил Агошт. Голос у него срывался и дрожал, взгляд подёрнулся пеленой, руки, которыми он обвил шею Анталя, то напрягались, то вдруг снова слабели – в зависимости от того, что именно Анталь пытался с ним проделать, как ласкал его внутри, борясь с напряжением мышц. – Ну хватит – ты же знаешь, что я не этого хочу!       – А я не хочу делать тебе больно. Не ругайся, – прошептал Анталь… осторожно вытаскивая из него пальцы, тем не менее. Хочет – значит хочет, да и вроде бы уже достаточно… Агошт взглянул на него сердито – и, не выпуская из объятий, одной только рукой придерживая его член у основания, вдруг насадился на него так торопливо, так страстно, что у Анталя вырвался чуть ли не крик и совсем потемнело в глазах. Он ощущал жар тела своего любовника, слышал его прерывистое, частое, словно в припадке, дыхание… всё было полбеды, пока тот не начал двигаться. У него было три недостатка: он был ловким, проворным и гибким… да, сейчас это были недостатки, потому что Анталь и впрямь почувствовал себя лошадью, которую собираются заездить насмерть, только медленно и даже нежно.       – Ах, как мне нравится… что ты так близко, – услышал он жаркий прерывистый шёпот и, пересилив себя, открыл глаза: Агошт, не переставая размеренно двигаться, ему улыбался. Анталь улыбнулся в ответ, ну или хотя бы попытался:       – Тогда тебе придётся наклониться ко мне: я так долго не смогу…       Агошт обеими руками обхватил его голову, провёл по волосам назад:       – А я… я смогу? – выдохнул он почти жалобно – вскрикнул и, зажмурившись, вдруг сорвался в самый настоящий галоп… Анталь отозвался криком, тоже, обнял его… и продержавшись ещё несколько секунд, вместе с ним свалился на кровать.       – Прости, – прошептал он, на мгновение обретая дар речи, – я сейчас просто… – он запрокинул голову и, не выдерживая, задвигался сам, наддал снизу… а куда деваться? Они оба слишком заигрались, надо было не так, совсем не так…       – Да, да! – вдруг услышал он, к своему собственному удивлению. – Ещё, ещё, мне так хорошо… о, я так люблю тебя! – это прозвучало уж и совсем со слезами в голосе… да ладно? Анталь недоверчиво открыл глаза – и всё равно не поверил, обхватил руками ягодицы своего изнемогающего любовника, раздвинул их, чтобы войти ещё глубже, ещё жарче… пока мог, пока не ощутил, как мышцы, охватывающие его член упругим, тесно сжимающимся кольцом, не задрожали в знакомом спазме… ах, ну вот и всё.       Наслаждение сразило его, кажется, от одного осознания этого – от силы оргазма перехватило дыхание… Клыки вонзились в его шею совершенно неожиданно, породив в теле новую волну жарких содроганий… и на его живот пролилось тёплое семя. Агошту тоже стало совсем хорошо.       Обессилев, не в состоянии больше держаться друг за друга, они разжали объятья. Анталь остался как был, полежать – он и от осинового кола не смог бы сейчас отмахнуться; Агошт свалился с ним рядом навзничь. Его грудь бурно вздымалась, на алых от крови губах блуждала обезумевшая улыбка, глаза сияли. Казалось, он вот-вот расхохочется от радости. Потом он вздохнул и, прислонившись щекой к плечу Анталя, как будто задремал. Не удержавшись, Анталь поцеловал его в переносицу. Агошт потянул его к себе, обхватив своими необыкновенными, сильными руками, и прошептал:       – Спи тоже, Анталь… я так тебя люблю!       – Агошт, – Анталь улыбнулся, погладив его окончательно растрёпанные кудрявые волосы и дав себе обещание непременно расчесать их потом – он тоже находил в этом удовольствие, приводить в должный вид такую красоту. – Не могу я спать, пока не скажу тебе кое-что. Во-первых, я тоже люблю тебя (его возлюбленный, не открывая глаз, довольно улыбнулся), а во-вторых… твой создатель в городе.       Агошт открыл глаза – улыбки как не бывало:       – Виконт? Что?.. Ты шутишь?       – В том-то и дело, что не шучу, – Анталь вздохнул. – Мы совсем немного разминулись: я кинулся убегать в одну сторону, а он появился с другой… нехорошо, наверное, получилось.       – Надеюсь, он не явится сюда именно сегодня и в этот час? Ладно, я подумаю об этом потом... – Агошт зевнул в ладонь и успокоился. – Спать хочется… и ты тоже спи. Без тебя совсем не то… Ты же не пойдёшь сейчас и впрямь работать, правда?       – Куда? – Анталь удивился. – Кто, я? Нет конечно! Я и так достаточно, ох… потрудился, – он вздохнул, нехотя скользнул по животу краем простыни, потом закрыл глаза и позволил себе забыться.       Он никогда не умел быть праздным, но вот сейчас – ни за какие блага на свете не покинул бы эти объятья. Даже голод не вырвал бы его из них… если бы и сегодня вечером было так!       Что ж, пусть так будет завтра. Анталь дал себе слово, что попытается удержаться за это ощущение, за эту минуту, за сам этот образ – только бы не случилось непоправимого. Можно было бы, конечно, упросить, уговорить Агошта впервые запретить ему что-то настрого, использовать свою власть…       Но нет. Нельзя. Если взваливать всё на одни плечи, они могут и не выдержать. Анталь видел уже, что бывает с Агоштом, и не хотел, чтобы подобное хоть на миг могло повториться заново.       Тогда виновата была Агнешка. Вернее… то, что случилось с ней. То, что сделал с ней Рудольф фон Розенштерн. Винить саму несчастную девушку Анталь не мог, как не мог винить и Герберта фон Кролока, что тот сделался жертвой всё того же Рудольфа, дьявольского исчадия с ангельским лицом. Глаза у него, впрочем… даже не сами глаза – то, как он смотрел, как улыбался… Черты обворожительного юного лица казались искусной рамой вокруг чего-то неясного, скрытого во мраке, чудовищного. Никогда Анталь не боялся темноты – она казалась ему родной; но тьма, которую словно бы распространял вокруг себя Рудольф, казалась пристанищем демонов и чудовищ.       Ещё и до обращения он, смертный юноша, почти на десять лет моложе, безумно пугал Анталя. Особенно были неприятны взгляды – изучающие и липкие, как будто он знал что-то такое, чего никому больше в замке не было известно. Анталь не знал, как себя вести – только разум кричал: «Ты с ним не справишься, не справишься, беги!»       «Я – хищник особой, избранной породы, в отличие от тебя… тебя, ничтожество!» – таковы были последние слова Рудольфа, те, что он сказал со смехом. Впрочем, его почти тут же перекрыл вопль самого виконта: «Гори!!!» Младший фон Кролок смог разодрать паутину, смог уничтожить своего мучителя и выбраться. Агнешка Бадени не смогла. Она была рождена, чтобы покоряться мужчинам: отцу, брату, а после супругу…       Страшная ей выпала участь – покориться зверю, который безжалостно играл ею, дёргал за ниточки, как марионетку, толкал в пропасть, в адскую бездну, на верную погибель ради того, чтобы ощущать себя божеством, способным миловать и казнить.       Анталь подумал, что тот зверь, который кроется, сдерживаемый, внутри каждого не-умершего, и в злобе грызёт свою цепь, не столь уж страшен. Он не намерен уничтожить своего, образно говоря, хозяина, от которого зависит всё его существование. Он управляем. Анталь ещё раз пообещал себе, что как-нибудь да управится. Обязательно.

***

      – Анталь! Анталь! – Йорген выбежал из переулка за почтамтом – и сразу налетел на кого-то очень высокого, ударился грудью…       – Ай! Осторожнее! – вскрикнул над ним высокий, недовольный юношеский голос. А потом добавил обиженно: – Куда вы вообще так несётесь?       Йорген испуганно приоткрыл один глаз. Потом вытаращил оба. На улице были ещё люди, конечно, но в какой-то момент ему показалось, что нет более ни души… Он увидел перед собой необыкновенно красивого, очень высокого – ему даже пришлось поднять голову – молодого человека в цилиндре и приталенном чёрном пальто. Длинные светлые волосы были собраны в хвост и переброшены через плечо. Красивый, как на картине… какой красивый!       – Я… простите, я… я г-гнался за приятелем, – кое-как вымолвил он, опомнившись. – Он так неожиданно ушёл, как будто я его чем-то обидел… он высокий – ну пониже вас, конечно, – у него такие кудрявые волосы, вот тут бородка, и…       – И его зовут Анталь? – прозвучал рядом другой голос – странный, как будто сорванный, да и вообще… не мужественный какой-то. Йорген смущённо попятился:       – Ну да… Вы его видели?       На него смотрел ещё один блондин – пониже и постарше первого, одетый в коричневое. Роста они были почти одного, и юный почтальон мог видеть его глаза в тени цилиндра – насмешливые, зелёные. Тоже очень красивые… откуда у них в городе настолько красивые люди?       – Я его, скажем так, встречал: у нас общие знакомые, – улыбнулся ему мужчина и, обернувшись к спутникам, которых и впрямь было двое, сказал: – Мальчики, прогуляйтесь – я сейчас объясню славному юноше… как вас зовут? – он взглянул на Йоргена. – Словом, объясню, что к чему, и догоню вас. Да перестань ты, я всё здесь знаю, – осадил он первого блондина, который хотел что-то спросить у него. – Много времени это не займёт. Я скоро.       – Хорошо, как скажешь, – сдался тот, подхватил под локоть оставшегося спутника – бледного кудрявого юношу в картузе, с виду студент как студент, только какого-то странного, словно бы сомнамбулического вида, – и повёл его дальше по улице.       – Меня зовут Генрих, – сказал Йоргену оставшийся с ним новый знакомый. – Генрих фон Штейнберг. Возможно, господин Мадьяри что-нибудь обо мне рассказывал…       – Нет… Так его фамилия Мадьяри? – удивился Йорген. – Я думал, он не пользуется ей… ну он так сказал, – вздрогнув, пояснил он, изумляясь, во-первых, собственной болтливости, а во-вторых, собственной памяти. – Да, меня зовут Йорген, Йорген Фольк… я здесь работаю, – он кивнул на здание почтамта. – Анталь зашёл к нам, мы вышли поговорить... простите.       – Вот как! – весело улыбнулся Генрих. – Очень приятно познакомиться с вами, господин Фольк… можно называть вас Йоргеном? Ох, что же мы – давайте отойдём в сторонку, мы мешаем людям! – спохватился он, потянув Йоргена за рукав, когда какой-то очень полный господин с сердитым выражением лица шагнул прямо на них. – Пойдёмте в ту сторону!       И предложил Йоргену следовать за ним по снежной мостовой.       – Фамилии вы, в общем, не удивляйтесь, – сообщил он, грея руки в карманах. – Там, откуда родом наш общий приятель, мадьяры и саксонцы враждовали постоянно. Слышали, может быть. А город здесь немецкий… – Генрих глянул на окна и крыши соседних домов со слуховыми окошками, похожими на прикрытые в дремоте глаза, и пожал плечами. – Так что же произошло? Вы вышли поговорить, а потом? Дайте угадаю: он вдруг почувствовал себя нехорошо…       – Да нет же! – возразил Йорген. – Всё было хорошо – мы стали уже прощаться, обнялись, как вдруг…       – Ах! – воскликнул Генрих. – Он вас обнял, а потом, значит, убежал? Ну конечно… я мог бы догадаться. – Он покачал головой. – Вот что: вы наверное заметили, мой друг, что он немного… – он замялся, опустил глаза, точно подбирая слово. Йорген пришёл ему на помощь:       – Ну да, слегка необычный, – улыбнулся он. – Или не слегка… Даже и не знаю. А что?       – Ему пришлось многое перенести, – сказал Генрих очень серьёзно. – Послушайте: когда вы увидитесь в следующий раз и он, может быть, снова потянется вас обнять, а может, ему станет плохо, вспомните о нашем разговоре и скажите ему, что встретили меня. Такая перемена темы ему непременно поможет взять себя в руки. Договорились?       – Да, конечно! – воскликнул Йорген. – Хорошо, что вы сказали… а сейчас с ним точно ничего не случится?       – Ну что вы! – улыбнулся его новый знакомый. – Ему просто хочется поскорее оказаться дома… он обернулся, чтобы посмотреть, куда успели уйти его друзья – и, увидев их далеко на горизонте, добавил, взяв руки Йоргена в свои: – Не забывайте о нашем разговоре, Йорген, – и помните: меня зовут Генрих. Что-то мне подсказывает, ещё увидимся!       Он улыбнулся и, похлопав Йоргена по плечу, торопливо побежал через улицу. Юноша поглядел ему вслед: надо же, вот вроде как дворянин – а вроде бы не гордый совсем… Наверное, хороший человек. И почему-то ему стало особенно жаль бедного, тоже очень хорошего Анталя, с которым случилось что-то такое, о чём даже говорить совсем нельзя. «Буду внимательнее с ним, – пообещал себе Йорген. – Когда встретимся… а вдруг больше не встретимся? Да нет, нет, должны непременно! Очень хочу ещё раз увидеть его. И он тоже непременно хочет, правда же?»       Он вздохнул и пошёл обратно к почтамту: у него ещё работа была. Скучная рутинная работа, которую он не любил совсем, но… другой жизни у него ведь не было.       А так хотелось! Ему становилось жутко от мысли, что вся жизнь его так и останется на этом пути: от дома до рабочего стола и обратно. И это будет вечно… пока будет на свете он сам, во всяком случае, потому что дальше ничто уже не имеет смысла. Жизнь без чудес, без счастливой встречи, даже без надежды… «Зачем? – с горестным отчаянием подумалось ему. – Зачем мне такая жизнь?»       Он больше не посмотрел вслед ушедшему Генриху.       А тот между тем догнал своих и, задумчивый, пошёл с Гербертом рядом.       – Ах, ты вернулся, – сказал виконт. – Ну, и как поговорили?       – Мог бы и заметить, что хорошо, – рассеянно вполголоса отозвался Генрих. – Кто-то из них двоих – твой бывший камердинер, или этот бедный мальчик, или оба сразу – попал в переплёт. Не знаю, как это вышло, но надеюсь, худшего не случится.       – Ты о чём?       – Мальчик – прекрасный доброволец. Ты не заметил?       – Что? У меня тут, между прочим, свой доброволец! – виконт кивнул на Альфреда, которого держал за руку.       – А вот он как раз и заметил. Правда, Фредль? – Генрих слегка наклонился вперёд и глянул на Альфреда. Юноша кивнул задумчиво, медленно. Он шёл спокойно, но пугающе плавно – так, словно не касался земли; кудри его шевелил ветер, взгляд широко раскрытых голубых глаз был устремлён в одну точку. Ах, неспроста Йоргену на ум пришло слово «сомнамбула»: даже дышал Альфред так, словно здесь и сейчас в этом мире его не было.       – Я не знаю… – проговорил он. – От него пахло кровью, но трогать его нельзя… Скоро мы придём? Здесь столько людей, они повсюду, это невыносимо…       Он зажмурился, словно у него вдруг страшно разболелась голова. Испуганный Герберт крепче сжал его руку.       – Здесь ещё идти и идти, – задумчиво отозвался Генрих. – Впрочем, если Фредерика пришлёт экипаж, получится гораздо быстрее… Вот что: идите прямо, а мы за вами приедем.       – Ты хочешь… – начал было Герберт, но Генрих загадочно улыбнулся и скрылся в проулке между домами. Потом оттуда вспорхнула тень и растворилась в зимней ночи. Виконт поглядел ей вслед и с тревогой обратил взор на Альфреда: – Тебе совсем плохо?       Тот покачал головой – медленно, как во сне:       – Ужасно много людей, и всё они… – он глубоко вздохнул, втягивая ноздрями воздух. Потом прижался к Герберту: – Если я обращусь в летучую мышь и полезу к тебе за пазуху, это будет очень странно…       – Ты будешь когтистым и, наверное, изорвёшь мне всю подкладку! – недовольным тоном протянул Герберт, а потом спросил: – Тебе так будет легче?       Альфред ничего ему не ответил: обнял за талию и заставил идти с ним дальше, словно до изумления пьяный приятель. Виконт смирился и обнял его за плечи: так или не так, а вести Альфреда дальше было надо. Шли они всё прямо и прямо; улица сужалась, уходила во мрак, как вдруг – её и впрямь перегородило закрытое ландо**, запряжённое двумя вороными лошадками. Возничий остановил лошадей и помахал Герберту с Альфредом рукой. Узнав Генриха и оживившись, виконт зашагал быстрее. Его возлюбленный клонился на него, ему всё равно было, куда его ведут… довести бы!       Когда они подошли, Генрих бросил поводья, соскочил с козел на землю:       – Нам повезло! – объявил он Герберту. – Фредерика собиралась уезжать, но узнав, что мы прибыли втроём, со страдающим от жажды Фредлем, отложила поездку. Бедняжка! – он взглянул на Альфреда. – Его как можно скорее нужно покормить… нет, садись ты первый, он один сейчас туда не залезет! Я его к тебе подсажу, а ты держи. Сел? Ну-ка…       Он подсадил измученного юношу в ландо, передав его таким образом Герберту с рук на руки, потом вскочил на козлы, щёлкнул поводьями – и экипаж покатился, лошадки зацокали копытами по мостовой. Генрих засвистел и подхлестнул их, чтобы бежали быстрее. И ещё быстрее. И вот они уже неслись по улицам – прохожие шарахались к стенам домов, а Герберт, ни на что не обращая внимания, баюкал на сиденье безучастного ко всему Альфреда, шептал, что всё будет хорошо, и с переменным успехом старался не паниковать.       Наконец ландо, загрохотав, остановилось возле большого двухэтажного дома с мансардой, окружённого садом и обнесённого высокой каменной оградой с коваными решётками. Этот дом, освещённый яркими огнями, с большими окнами, где, суетясь, то и дело мелькали чьи-то тени, разительно отличался от мрачного, безмолвного готического замка, где обитали фон Кролоки.       Тем не менее Фредерика фон Кролок, официально называвшаяся кузиной его сиятельства, жила именно здесь. Они приехали.