Осы
4 апреля 2015 г., 11:34
То, что сказал перед уходом Хеймитч неотступно крутилось у меня в мозгу. Почему я вернулся? Чего именно я ожидал по возвращении? Я приехал в Двенадцатый, чтобы вылечиться, встретиться лицом к лицу со всем, что было в моем списке, но, по правде говоря, почти все пункты можно было найти где угодно. Правда заключалась в том, что меня слишком сильно тянуло в Двенадцатый.
Но что именно заставило меня вернуться? Китнисс? Конечно, я думал о ней с завидной регулярностью, что нельзя было сбрасывать со счетов, но очень часто, пока я был в Капитолии, я скучал по тому, что не имело к ней ни малейшего отношения. Я скучал по горам. Я скучал по щебету птиц, что встречал меня каждое утро. Я скучал по цветам. Мне не хватало людей. Моих людей. Я знал, что мой дом разрушен, знал, насколько сильно они нуждаются в помощи, чтобы отстроить все, привести в порядок, но в это время я сидел в Капитолии, сосредоточившись на самом себе. Эта мысль заставляла мое сердце болезненно сжиматься. Я на самом деле любил свой дом и знал, чем могли заняться храбрецы, решившие вернуться.
Был лишь один вопрос, на который я не мог дать точного ответа. Вернулся бы я в Двенадцатый, если бы там не было Китнисс? Я на самом деле не знал.
На ум приходило лишь одно слово, от которого мне становилось тошно. Одержимость. Старый и новый Пит, даже одержимый Пит, все они ненавидели его, но это не значило, что окружающие, особенно доктора в Тринадцатом, не произносили его. Что бы я не испытывал по отношению к Китнисс, когда говорили, что я был ею одержим, мои чувства к ней тут же осквернялись. Любил ли я ее достаточно сильно, чтобы умереть ради ее? Нет, я всего лишь был одержим. Ненавидел ли я ее так сильно, чтобы убить ее? Нет, я всего лишь был одержим. Еще какие-то непонятные чувства к ней, которые я не мог себе объяснить? Нет. Обвинение было хуже, чем то, что они сделали что-то с моей памятью. Последнее было сделано без моего на то желания. Говоря же, что я был одержим, подразумевали, что я сам позволил этому случиться. Я не мог делать никаких успехов, если это упоминали. Все заканчивалось тем, что мои мысли расплывались, как круги на воде.
К счастью, Доктор Аврелий никогда не использовал этого слова. Когда я однажды упомянул его, он приподнял бровь и сказал, что тем, кто считает, что знают, через что я прошел, следует для начала вырасти с матерью, что постоянно их оскорбляет, после чего дважды пройти через смертельную схватку, которая дополняется целым букетом чудесных и неизбежных физических и психологических испытаний, с тем, кого они любят, которая, в придачу, заканчивается ожогом семидесяти процентов поверхности тела.
– И потерей ноги, – добавил я.
На что он ответил мне улыбкой.
Так что идея одержимости была отброшена и больше никогда не поднималась. Вместо этого мы развили гипотезу того, что жизнь и эмоции были слишком сложными сами по себе, но все стало в разы сложнее, когда к этому прибавилась война. Двенадцатый был тем местом, где я хотел находиться, и это то место, где я сейчас. И точка.
Но это не могло помочь мне сориентироваться в том, как мне впредь вести себя с Китнисс. Как минимум, мы соседи. По закону она обязана была находиться тут, а я не мог представить себе жизни в другом месте. До того происшествия с оленем я не придавал особо значения тому, как мы должны вести себя друг с другом. Старый Пит, возможно, легко бы справился с этим, но старый Пит не просыпался по утрам, ошеломленный своей зубной щеткой. Эти завтраки, что проходили в тишине, были замечательными, но что было бы, если бы она разбила стакан и порезалась? Что если бы я свалился от боли где-нибудь у дверного проема?
Хеймитч был прав. Она должна знать о списке. И более того, я должен быть правдив с самим собой по поводу того, чего я ожидал от этой ситуации.
Я ожидал, что она будет любить меня?
После всего того, через что она прошла, было бы просто нечестно ожидать чего-то подобного, учитывая то, что все, что мы делали раньше было пусть и не поддельным, но явно рассчитанными на публику. Даже если она смогла преодолеть все, через что ей пришлось пройти, и потом отправилась меня искать... Пожалуй, есть еще кое-что, что следует учитывать: что будет, если бы я позволю себе думать о ней, как любой восемнадцатилетний парень о вожделенной женщине, которую он любит, не важно, сколь благородным он надеется быть.
Может, друзья?
Это звучит более правдоподобно. Она приготовила мне ужин и вроде бы не особо избегала после того, что произошло. Конечно, к тому времени, как я собрался с силами прийти на кухню и поесть, она уже исчезла через черный вход. Ужин стоял на плите, а рядом лежала маленькая записка: «Съешь это».
С того дня я перечитывал эти два слова снова и снова.
Должно быть, мы окажемся друзьями, ведь не можем же мы приходиться друг другу кем-то еще. Но даже подобные отношения требовали усилий с моей стороны. Проблема заключалась в том, что с тех пор, как я вернулся, я особо ничего и не сделал. Доктор Аврелий говорил, что важно дать себе время, чтобы привыкнуть ко всему, но при этом он подчеркивал важность повседневных дел, рутины. Сейчас единственным моим повседневным делом было печь перед завтраком, но результата моих трудов хватало только для меня, Китнисс и Сэй. Есть еще множество вещей, которыми я бы хотел заняться.
Так что, пожалуй, пришло время к ним действительно приступить.
Я ставлю хлеб в печь, думая, с чего именно сегодня я начну.
Когда я прихожу, Китнисс тихо беседует с Сэй. Кажется, она спрашивала, какую добычу женщина бы хотела, чтобы Китнисс принесла сегодня. Похоже, она достигла того мастерства, когда может сама выбирать, кого подстрелить. Эта мысль вызывает у меня улыбку.
– Простите, что я так поздно сегодня, – тихо говорю я, не желая нарушать мирную обстановку. Кладу хлеб на стол, и Сэй ставит тарелки с яйцами.
Сэй улыбается, после чего, ссылаясь на занятость, прощается до завтра. Китнисс, как и всегда, хранит молчание. Во время завтрака она только и делает, что запихивает еду в рот. Мне кажется, что она не голодна, но считает, что все равно должна есть. И ест молча. Кажется, с тех пор, как я вернулся, она сказала мне всего пару слов, да и то только во время приступа.
Но это утро отличается ото всех остальных. После того, как Сэй ушла, она разрушает царящую тишину.
– Я нашла куст голубики. Принесу тебе ягод сегодня. Может, она тебе пригодятся.
Я пытаюсь не показать, насколько потрясен тем, что она заговорила и пообещала зайти завтра, и у меня почти получается. Хотя это очень в ее духе. Наверное, она была из тех детей, что молчат, пока им не исполнится два, после чего начинают говорить предложениями.
– Это отлично подойдет для маффинов, – говорю я.
Она кивает.
Я знаю, что не должен говорить этого, но слова слетают с моих губ быстрее, чем я могу остановить их:
– Я хотел поговорить с тобой, – конечно, начав так, я не могу не закончить, – о своем приступе.
Она скользит по мне оценивающим взглядом, и мне становится ясно, что она не знает, что и подумать, возможно, испытывает смешанные чувства, но я продолжаю, пытаясь придумать, как донести все так, чтобы она не решила, что виновата в моем приступе.
– Для начала хотел поблагодарить тебя за то, что приготовила мне ужин. Это было самое вкусное мясо, что я ел за последний год.
Она немного расслабляется, а я выигрываю еще немного времени. Раньше я бы без проблем все объяснил, но сейчас я в растерянности. Возможно, стоило бы дождаться более подходящего момента, когда я хотя бы знал, что говорить, но чем дольше я буду тянуть, тем более несправедливо по отношению в ней это будет. Ведь приступ может приключиться у меня когда угодно.
Она качает головой.
– Не за что. Мы оба тогда проголодались. У меня была еда. Плюс, ты кормишь меня каждый день, – говорит она, как будто все так просто. Как будто бы наши взаимоотношения не так уж и запутаны. Это напоминает мне еще об одной теме, которую мне следовало бы затронуть.
Я решаю говорить с ней так откровенно, как только могу.
– Пока я был в Тринадцатом, мы с Доктором Аврелий над многим работали и поняли, что приступы случаются не просто так. Кое-что их провоцирует...
– И это была кровь, ведь так? – перебив меня, она показывает, что даже сейчас гораздо откровеннее меня. Смогу ли я когда-нибудь сказать все так же прямо...
Я киваю.
И окончательно теряю контроль над ситуацией.
– Я не подозревала. Я бы не...
– Знаю. Это моя вина, Китнисс, – впервые с момента своего возвращения я называю ее по имени, – нужно было тебе сказать, но я не сделал этого. И мне жаль. Дело не только в крови. Когда я испытываю сильные эмоции, я более уязвим перед теми вещами, которые вызывают приступы. И я был очень...счастлив, когда увидел тебя с оленем на плечах, – хоть я и не планировал делиться этим с кем-либо, пути назад теперь нет.
Кажется, это приводит ее в ступор.
– Ты был счастлив?
– Да, – я не хочу углублять возникшую неловкость, но и врать ей тоже не хочу, – перед этим я получил письмо с хорошими новостями от Делли, а когда увидел тебя, почувствовал себя еще счастливее.
– Почему? – она не оставит это так. Не удивительно. Она всегда с подозрением относилась к эмоциям людей.
– Увидев тебя с тем оленем, я был так горд за тебя, и, более того, я почувствовал, что это прогресс. Что мы можем пройти через это. Это было... обнадеживающе, – я не лгал и не увиливал. Это обнадежило меня.
Я определенно сказал все правильно, потому что ее улыбка куда теплее, чем я могу припомнить. Может, где-то в глубине воспоминаний есть еще такие улыбки. Надеюсь, есть. Я обещаю себе усердно работать над собой, чтобы их вспомнить.
– Мне просто повезло, – говорит она, и ее щеки заливает румянец.
– Вряд ли, – говорю я, хоть мне, возможно, и не стоило делать этого, ведь она краснеет еще больше.
– Тогда никакой крови, – меняет тему она.
– Ну, на самом деле, нужно добиваться, чтобы кровь и все остальное не действовали так на меня. Это называется экспозиционной терапией. Но из-за того, что это слишком сложно контролировать, я должен быть готов к ним.
Она кивает, взгляд ясный и серьезный, как будто то, что я сказал, важно для нее.
– Тогда что мы собираемся сделать с этим?
Вот уж чего не ожидал. Ждал, что она умчится в чащу, а может, запрется в своей комнате или же хотя бы будет выглядеть более... сердитой. Даже в самых смелых мечтах я не мог вообразить, чтобы она захочет в этом поучаствовать.
– Ну... у меня есть список, – достаю его из кармана и протягиваю ей. Это не тот список. Этот на два пункта короче. Один из них она не может контролировать, а второго я не собираюсь избегать, так что о них ей знать не обязательно.
– Как вы выяснили это?
– Мы долго над этим работали.
Ее взгляд становится более решительным, и я хочу остановить ее, потому что из-за нее все становится слишком сложно для тех, кто является всего лишь друзьями. Но я тот, кто прошел через то, что многим людям и не снилось, и раз я смог позволить самодовольному Капитолию заставить меня пройти через все это в одиночку, я могу сдержаться ради нее.
Она пробегает взглядом по списку.
– То есть, тебе нужно держаться подальше от всего этого? Ну, или чтобы это не появлялось неожиданно?
– Да, именно так.
Я вижу, что она что-то задумала, но она ничего не говорит на этот счет.
– Ладно.
– Ладно?
– Да. Мне пора на охоту. До вечера, – с этими словами она встает, задвигает стул и уходит.
Остаток утра я провожу за кухонным столом, обдумывая, что же мне желать. Ни о какой инфраструктуре в Двенадцатом говорить не имеет смысла. Никакой еды, кроме той, что привозят на поезде (а она отвратная) или той, что Китнисс и все остальные добывают в лесу, и речи не идет. Я знаю, что Гейл и Бити сотрудничают с военными (хотя Гейл, кажется, и есть военный), чтобы наладить инфраструктуру в самих дистриктах и между ними, но это дело небыстрое. На самом деле, трубуется огромное количество еды, и тут я могу помочь. Если я попрошу, Эффи сможет договориться, чтобы из Одиннадцатого прислали столько муки, чтоб мне ее хватило на полгода. Это и будет началом. Сейчас я могу работать на улице. Но долго это продолжаться не сможет .
Я избегал этого уже несколько недель, но сейчас я должен сделать это.
Я беру с собой блокнот. Я думал попросить Хеймитча помочь, но есть вещи, которые ты должен сделать самостоятельно.
Я возвращаюсь вечером усталый, но полный идей. Днем я забежал к Тому, который был единственным приятелем Гейла, которого я знал. Сейчас он возглавляет отряд по уборке города. И от него узнал, что даже места, которые сильнее всего пострадали во время бомбежки, уже расчищены.
Не все, разумеется.
Фасад отцовской пекарни был полностью разрушен. Они считают, что пекарня была первейшей целью. У моей семьи не было шансов остаться в живых. Мне слишком больно думать о том, чья это вина. Всех и ничья одновременно.
– Мы не хотели делать что-либо в твое отсутствие, – сказал Том, когда мы стояли у груды камней, – теперь все это твое. Почти все, кто владел магазинами... почти никого не осталось.
– Внутри был кто-нибудь? – глухо спрашиваю я.
Не говоря ни слова, он ведет меня к изрытому куску земли, которые когда-то было Луговиной. Сейчас она стала огромной могилой. Где-то под слоем пепла лежали кости моих родных: отца, матери и братьев, рядом с костями многих других.
– Миротворцы, которых прислал Капитолий, расчистили все до того, как я успел их остановить. Все теперь здесь. Мне жаль, Пит. Мы должны были сделать что-то с ними ради тебя.
Не знаю, как, но приступа не было, хоть острая боль и не давала мне покоя.
– Спасибо, Том. Я все понимаю, – говорю я после долгой паузы.
После этого я следую за ним, пока он рассказывает, в чем сейчас нуждается дистрикт. Сколько тут семей, где они берут молоко и яйца (если они вообще есть) и как лучше организовать для них доставку хлеба. Впереди много работы, понадобится много денег, но, к счастью, у меня полно свободного времени и золота.
– Том, – зову я его, когда уже подхожу к подножию холма, на котором стоит мой дом.
– Да?
– Завтра приду с чертежами.
Когда я взбираюсь на холм, чувствую себя таким уставшим, что мог бы проспать неделю. Хочется лишь одного: добраться до постели. Но когда я подхожу к дому, я замечаю Китнисс, которая сидит на крыльце. Рядом с ней корзина, полная голубики. Поднявшись, Китнисс потягивается, будто кошка, берет корзину и идет за мной.
– Держи, – говорит она. Ее щека, челюсть и шея вспухли, будто от укусов. И рука тоже - замечаю я, когда она передает мне корзину. На ней еще больше укусов, разных цветов и форм. Выглядит не очень-то приятно. Я смотрю на другую руку. Все тоже самое.
– Что с тобой? Ты в порядке?
– Ой, это ерунда, – она заставляет меня взять корзину и поворачивает к выходу, собираясь уйти.
– На вид не ерунда, Китнисс, – я не дам ей вот так вот уйти.
Она разворачивается и смотрит на меня с легкой досадой.
– Меня всего лишь несколько раз ужалили, не о чем беспокоиться.
– Китнисс, все выглядит совсем не так. Они даже не одинаковые. В лесу ты как рыба в воде. Обычно тебя так не жалят. Ты в порядке? – конечно же, она в порядке, она уже сказала об этом, даже без боли в голосе. – Их...много тут? – я стараюсь, чтобы в моем голосе не звучала паника, но это невозможно.
– Больше нет, – ухмыляется она.
– Что?
– Я выгнала их.
– Ты что?
– Осиное гнездо. Я Деревне Победителей. На самом деле, их там много было. Два в твоем доме. Подумала, что ты будешь ходить по городу, так что разрушила все, что нашла. Они вернутся, ведь это осы, но сейчас их там нет.
После такого заявления я расплываюсь в улыбке и нервно смеюсь, все еще не отойдя от потрясения.
– Сколько из них тебя ужалило?
– Ну, может... пятнадцать? Двадцать? Это были не осы-убийцы.
Я хочу обнять ее. Можно ли мне ее обнять? Но я не успеваю осечь себя, и, прежде чем сознаю, что делаю, я уже успеваю приблизиться, сграбастать е в охапку и даже приподнять над землей.
В ответ на ее удивленный возглас - что-то среднее между писком и «ууф» - я тут же разжимаю объятья. И она отступает на несколько шагов.
– Спасибо, – говорю я, собрав рассыпавшиеся по земле ягоды.
– Маффины, должно быть, будут супер, Пит, – говорит она уже около своего дома.
Она впервые назвала меня по имени за все это время.
