The List

      Сегодняшний день не оправдал моих ожиданий.       Все началось с того, как я встал с кровати. Закрепив ногу и выйдя из спальни, я вскоре обнаружил себя напротив зеркала. Смотрящим на свое отражение: лоскутное одеяло из шрамов, покрывавших почти все мое тело. Я все смотрел и смотрел. и не узнавал того, кого видел перед собой. После Игр в моем теле не осталось ни грамма жира, а после заточения и пыток в Капитолии, где меня морили голодом, все имевшиеся прежде мускулы начали атрофироваться. Пребывание в ожоговом отделении, дни, проведенные в огромной капсуле с внутривенной жидкостью, перелицевали меня еще больше. Конечно, я не стал слабее (Митчелл, Митчел, Митчелл — само собой пульсирует у меня в мозгу), но теперь я совершенно не был похож на самого себя.       Откровенно говоря, собой я больше не был, так что во всем этом была доля здравого смысла.       Потом, одеваясь, я вдруг понял, что не помню, как надо зашнуровывать ботинки. Такие вещи случались со мной порой и раньше, и хоть мышечная память всегда возвращалась, меня это тревожило. Чем упорнее я пытался вспомнить, тем большее недоумение вызывали эти шнурки, так что, в конце концов, я босиком спустился вниз, чтобы наконец заняться хлебом и маффинами. Хотя босым я был конечно, лишь на одну ногу.       И это оказалось отчасти даже приятно, так что я решил делать это почаще.       Я умудрился нечаянно сжечь хлеб, пока сидел на полу, силясь вспомнить, как же завязывать шнурки. Хлеб не стал полностью несъедобным, и даже был неплох на вкус, но вот моя славная мамочка отлупила бы меня за такой хлеб по первое число. Мне больно думать о ней по-настоящему, так что на данный момент я позволяю себе в мыслях лишь такие вот мрачные шуточки на ее счет. Об отце и братьях я стараюсь не думать вовсе.       А тайна завязывания шнурков так мне и не открывается. Я мог бы ломать голову весь день на пролет, все тщетно, так что я мне ничего не остается, как поставив маффины остывать и перед завтраком отправиться к Хеймитчу. Пока я иду, шнурки так и болтаются. Стучусь, но, как и ожидалось, он не снисходит до того, чтобы открыть мне дверь. Ясно, что он все еще спит, но, даже если это и так, он мог здорово напиться и забыть о встрече, которую сам назначил на сегодня. Может, ему просто снились плохие сны.       Зайдя в дом, я громко зову его. В ответ слышу, как он скатывается с дивана, опрокинув при этом несколько бутылок. — Что ты забыл тут в такую рань, парень? — спрашивает он, лежа на полу. — В прошлый раз ты забыл, как причесываться, хоть твои волосы и не такие уж густые, чтобы без этого нельзя было обойтись.       Я задумчиво провожу рукой по волосам, отмечая, что сейчас все намного лучше. Поначалу часть волос была попросту спалена, и однажды я разбудил Хеймитча, потому что забыл, как причесываться. Думаю, он это хорошо запомнил. — Шнурки. — Иди сюда. Быстрее начнем, быстрее я смогу пойти спать.       Пытаясь не наступить на все то, что разбросано по полу, я подхожу к нему. — Спасибо. Я принес буханку хлеба, — говорю я, наблюдая за тем, как его пальцы быстро шнуруют мне ботинки. Он завязывает двойной узел, чтобы они наверняка не развязались. Как только он заканчивает, в моей голове словно звучит щелчок, и мозг начинает работать как следует. На меня накатывает невероятное облегчение, ведь эта проблема со шнурками не давала мне покоя.       Он глядит на буханку у меня руке и замечает: — Он подгорел. Ты что, забыл, как печь? — Я пытался понять, как завязать шнурки. Все не так уж и страшно. — Не сомневаюсь, что на вкус он просто отличный. А теперь выматывайся из моего дома и дай мне поспать, — он снова забирается на диван. Оставляю ему стакан с водой, но ставлю его на полу так, чтобы он не мог его случайно опрокинуть, после чего возвращаюсь домой.       Когда я открываю дверь дома Китнисс, Сэй уже на пороге и собирается уходить. — Завтрак готов. Она не хочет спускаться сегодня.       Мое сердце замирает. — Ох. Я принес ей, эм, маффины.       Повисает неловкая пауза. Сэй нечего мне ответить. — Вот, возьмите себе и своей внучке, — говорю я, отдавая ей половину. Хоть я и делаю такое регулярно, это все еще смотрится как попытка скрыть неловкость.       Ее лицо, покрытое морщинами, озаряется улыбкой. — Она будет счастлива. Моя девочка любит сладости.       Киваю, пытаясь не выглядеть разочарованным, но, судя по всему, это мне не удается. Сэй закрывает за собой дверь, а я остался в прихожей, не имея ни малейшего понятия, что же мне делать. Она на самом деле хотела попробовать эти маффины, по сути, попросила меня приготовить их, когда принесла мне ягоды. Что же мне делать? Могу ли я постучаться в дверь и зайти в ее комнату?       Ни за что. У дружбы есть свои границы.       Но, если я оставлю их на кухне, то она, возможно, увидит их лишь через несколько дней. Может, они порадуют ее? Или испортят все окончательно.       В конце концов я выкладываю несколько маффинов на тарелку, которую оставляю рядом с дверью, ведущей в ее спальню так, чтобы она не смогла не заметить их. Я оставляю записку.       «Съешь это».       После я возвращаюсь к себе домой — к чертежу пекарни, который я начал минувшей ночью. Когда оказываюсь доволен результатом настолько, чтобы показать это Тому, я сворачиваю бумаги в рулон и с ним шагаю в город. По дороге четыре раза спотыкаюсь, но, по счастью, никто этого не видит.       И вот я стою рядом с толпой народа. И чувствую, что приступ вот-вот начнется. День и так был не из лучших, но сейчас все стало намного хуже.       То немногое, что осталось от нашей пекарни, взорвалось.

***

      Я просыпаюсь, слыша, как кричит Китнисс. Голос у нее такой, будто она сейчас готова кого-то растерзать. Я никогда еще не слышал в ее голосе столько гнева, разве что когда ее мать выставила ее из кухни, где лежал Гейл, после того, как его высекли. Я не открываю глаз. Лучше не выдавать себя. Пытаюсь сообразить, где нахожусь. Судя по всему, рядом никого нет. Наверное, я все еще на улице. Кажется, лежу посреди дороги. На глазах у людей. Да, сегодня определенно удачный день. — Вы взорвали пекарню? Не сказав ему ничего? Прямо у него на глазах? — моя голова раскалывается, но я уверен в том, что мне явно повезло больше, чем тому, на кого она сейчас орет. Хоть я и был в людном месте, я не причинил никому вреда. Пожалуйста, пусть это будет именно так. — Успокойся, солнышко. Ты слишком остро на это реагируешь, — это уже голос Хеймитча. Готов поклясться, он улыбается. Хотя я слышу в его голосе натяжку. Возможно, это потому, что он сейчас пытается не дать ей разорвать кого-то на кусочки. — Мы не знали, что он тут, — слышу я голос Тома и понимаю, что именно он разгневал Китнисс, — мы обсуждали это с ним вчера. Пекарню не разрушили только лишь из-за печи. Она высотой в два этажа, а там еще и камин был, который занимал почти целую комнату. Единственной возможностью убрать все это, было взорвать! Клянусь, если бы я только знал… — Ты должен был спросить, — шипит Китнисс.       Хеймитч начинает смеяться. — Прямо как ты, когда заявилась перед его домом вся в крови убитой зверушки?       Ох, Хеймитч. Это было очень мило с твоей стороны, очень.       Я подрываюсь так быстро, как только могу, не давая Китнисс шанса прикончить Хеймитча за его слова, и спрашиваю: — Тебе понравились маффины?       На ней свободная майка и короткие, очень короткие шорты. Я смутно помню что-то похожее, это было той ночью, в тренировочном центре. В такой одежде она обычно спит. Она стоит на земле босиком, а в руке наполовину съеденный маффин. Сейчас она должна была смеяться. Это было смешно. Ох, Пит, у тебя только что был приступ, но как же он шутит. Кажется, никто не пострадал, поэтому можно расслабиться.       Она же издает разочарованный вздох и убегает. Она бежит на удивление быстро, хоть и без обуви. У меня нет и шанса догнать ее в таком-то состоянии. Мы друзья, напоминаю я себе. Я не могу броситься за ней, тем более, когда она так одета. Если она убегает, значит, она не хочет быть здесь. Границы.       Я опускаюсь на землю и издаю тихий рык. — С чувством юмора тут явно проблемы, — предполагает Хеймитч.       Несмотря на весь драматизм ситуации, Том хихикает. За ним начинает смеяться и Хеймитч. Смехом заражаюсь и я. Мне неловко, когда она расстроена, Хеймитч пьян, а Том пытается построить заново весь Дистрикт, имея в распоряжении кучку бездомных, ничего не умеющих шахтеров и, пожалуй, нас. Если мы не будем смеяться вовсе, то ничем хорошим все это не закончится. И вот это, пожалуй, на самом деле достойно того, чтоб посмеяться.       Еще какое-то время мы смеемся, пока остальные работники с недоумением взирают на нас, после чего Том помогает мне встать, заодно поднимая с земли новый план пекарни. — Не против взглянуть на это? — спрашиваю я.       Хеймитч, чувствуя, что худшее позади, бросает взгляд в ту сторону, где скрылась Китнисс. — Думаю, мне следует позаботиться об этом, — бубнит он.       Сейчас, когда шутки закончились, я чувствую себя отвратительно из-за того, что мой приступ так сильно огорчил ее. Может, мне стоит пойти…       Хеймитч будто бы видит, что я собираюсь сказать, и опережает меня. — Нет, оставайся тут, парень. Тебя тут ждут дела.       Вечером, после ужина с Томом и его командой, я возвращаюсь в Деревню Победителей. В голове все еще немного спутано из-за сегодняшнего инцидента. Том одобрил план, сказав, что они примутся за работу, внеся несколько изменений. Он обещает следующим утром послать заявку в Капитолий на некоторые комплектующие. Много всего мы могли бы раздобыть и здесь, но у нас не хватает рабочей силы. Капитолий, каким бы ослабленным он ни был, все еще в состоянии сделать хоть что-нибудь. И, конечно же, они сделают все для «мужа Сойки-Пересмешницы».       Ох, кажется, мне нужно присесть.       После приступа и стольких разговоров о пекарне, я не могу не думать о своей семье. Да, я был готов оставить все ради Китнисс и больше никогда не видеть их, но это не означало, что они не были важны для меня. Я просто был не нужен им. Младший из трех сыновей, при том, что дело мог унаследовать лишь один из нас. Думаю, мать просто не знала, что делать со мной, последним, незапланированным ребенком, да еще мальчишкой, которого нельзя было просто выдать замуж и забыть. Наверное, еще в тот день, когда я родился, она решила, что я стану шахтером.       Но мой отец относился ко всему иначе. Он был добрым, сильным человеком и…       Мысли об этом причиняют мне больше боли, чем я могу сейчас стерпеть.       Когда я захожу в дом, на улице уже темно. Я чувствую, что Китнисс тут, еще до того, как вижу ее, сидящую на диване. Думаю, после Игр, Войны и всего этого я подсознательно ощущаю ее присутствие. Я не знаю, что это означает, правда, и романтик во мне явно хочет придать этому бОльшее значение, чем нужно.       Тихо, пытаясь не потревожить ее, я крадусь по темной гостиной. Но она не спит, я вижу, как ее взгляд следует за мной. Я сажусь в кресло. Ее ноги прижаты к груди, а голова покоится на коленях. — Ты в порядке? — спрашиваем мы одновременно.       Я вижу, она смущена, хоть и задала вопрос при тусклом свете луны. — Ну, я не уверен. Видишь ли, я только что пришел домой и мне кажется, кто-то сюда тайком пробрался.       Она улыбается, но пытается выглядеть раздраженной. — Ты всегда норовишь все перевести в шутку. — Это все из-за моих братьев, наверное. В такой семье, как наша, да с такой матерью, как наша, ты либо смеялся, либо… — Ты много думал о них сегодня. Поэтому у тебя и случился приступ, — не пойму, играет ли она в игру. Или просто спрашивает. Порой это сложно сказать. — Правда. Из-за этого и из-за взрыва.       Ее лицо снова озаряет улыбка, она тихо смеется, а потом выражение снова становится печальным и уязвимым. — Мы забываем их, — неожиданно говорит она, глядя в пол.       Невольно я издаю звук, похожий на всхлип, но тут же заглушаю его. Не знаю, что сказать. Теперь, когда мои воспоминания приведены в порядок и я могу понять, где правда, а где ложь, боль утраты становится сильнее. Боюсь, что если буду думать о них слишком много, то снова превращусь в чудовище. — Когда я пытаюсь думать о… — она болезненно сглатывает, даже не может заставить себя произнести ее имя, — о ней, я не могу… не могу подняться с кровати. Не могу ничего делать. Кажется, будто бы все умерло внутри меня.       Я нежно прикасаюсь к ее плечу. — Китнисс, время лечит. — Но если пройдет слишком много времени, я потеряю ее. Потеряю все воспоминания, что у меня есть. Я потеряю ее улыбку, смех, запах ее волос. Я не смогу вернуть ничего из этого. И ты, с тобой случится то же самое. Когда ты пытаешься вспомнить, приступы тут как тут. Если ты не будешь пытаться, воспоминания исчезнут. Мы не помним их, а они заслужили это.       Меня поражает то, что она знает об этом. Я никому не рассказывал. Я знал, что Доктор Аврелий в курсе, и Делли знала, ведь мы много разговаривали о наших семьях. Когда Делли была рядом, у меня не случалось приступов, но стоило ей уйти, как воспоминания обволакивали меня, не давая покоя всю ночь. С тех пор я не заводил разговоров о своей семье. — Мы должны помнить их, Пит, — Китнисс берет мою ладонь и сжимает, после чего снова обнимает свои ноги. Повисает тишина. — Когда я был в Капитолии, я обсуждал свои воспоминания. С Делли, Джоанной, Эффи, Энни… даже с Гейлом.       Я понимаю, что не стоило упоминать его имени, по взгляду, которым она меня одаривает, и продолжаю так, будто бы он в этой истории почти не играет роли, а так, по сути, и было. — Мне было проще восстановить воспоминания с ними. Когда они были рядом, когда я был сосредоточен только на этом, мне было легче контролировать себя. Вместе было проще справляться с этим.       Снова повисает тишина. Не знаю, что это означает. Может, я сейчас предложил попытаться вспомнить вместе? Наверное, это слишком, слишком рано.       Она произносит вопрос тихим, осторожным голосом, так, что мне кажется, что это происходит не на самом деле. — Если я опишу ее тебе, ты сможешь нарисовать ее?       Я знаю, о чем она просит. Конечно, я знал, как выглядела Прим. Я мог нарисовать ее хоть сейчас, хоть через несколько лет. Я, как и любой другой человек, переживший эти темные времена, никогда не забуду лицо Примроуз Эвердин. Но Китнисс хочет не этого. Она хочет, чтобы я нарисовал ее воспоминание, то, что она испытывает. Это сложнее. Это даже не мое воспоминание, так что это может быть невозможно. Может быть. — Да, — отвечаю я ей.       Она улыбается.       Сегодняшний день мог быть намного хуже.