Псы
26 апреля 2015 г., 15:11
Я лежу на спине, а вокруг меня щенки. Они ползают, кусают меня за уши своими маленькими острыми зубами, мило при этом скуля. Они принюхиваются. Они пухлые. Один из них заснул у меня на шее.
Закон не должен позволять чему-то настолько милому происходить с одним человеком. Возможно, это противозаконно. Но я уже нарушил парочку законов за свою жизнь.
Китнисс склонилась надо мной. На ее лице потрясающая улыбка, а ее коса медленно покачивается в воздухе. Один из щенков подпрыгивает, пытаясь поймать ее, но в итоге он приземляется мне на лицо.
Она смеется, а я не могу понять, как я мог оказаться в подобной ситуации. Это какой-то странный сон?
Прошла неделя с того момента, как она попросила меня нарисовать Прим. С тех пор к нашему списку повседневных дел добавилось еще кое-что. Вечером, после работы над пекарней, она приходит ко мне домой, и мы готовим ужин, часто из той дичи, что она приносит с охоты. Обычно все это происходит в тишине. Она почти не разговаривает, а я не хочу на нее давить. Иногда мы обсуждаем события, произошедшие за день. Порой мне удается рассмешить ее. Несколько раз у нее получилось даже рассмешить меня. Когда с ужином покончено, мы поднимаемся в студию, где я тружусь над портретом Прим.
На самом деле, мы оба трудимся. Тут Китнисс рассказывает мне истории о своей сестре. Пока я рисую, она говорит о каких-то мелких деталях, объясняя важность этой ямочки или вон той веснушки. Будь это кто-то другой, я не стал бы такого терпеть. Но это она. Мне невероятно легко перенести то, о чем она говорит, на холст. Я понимаю, почему она делает это, почему она должна делать это. Я сам вспоминаю подробности о своей семье и изо всех сил пытаюсь отобразить все то, о чем она говорит. Пусть дело идет и не очень быстро, но так намного лучше. С тех пор, как мы начали, я больше не забывал, как завязать шнурки или как чистить зубы.
– Мы должны сделать это для всех, кого мы потеряли, – объявила она прошлой ночью, когда мы спускались вниз по лестнице. Обычно, закончив работу, она ничего не говорит и тихо идет к себе домой, будто бы борясь с темнотой, которая пытается уничтожить ее.
– Мы можем, если ты хочешь, – сказал я. Я был выжат как лимон. В тот вечер я работал над глазами Прим. Болезненно синими.
– Ты помнишь о книге?
Я давно не думал об этом. О тех прекрасных моментах, проведенных наедине с ней, без камер. Тогда жизнь казалась почти нормальной. Какая-то часть меня была уверена, что этого не было на самом деле.
– Она была, правда?
– Правда. Я хочу сделать книгу вроде той... для них. Написать в ней их истории, рядом с их портретами. Так наша память будет вечной, что бы ни случилось.
Мне слишком хорошо знаком этот страх забыть, поэтому я не могу ответить ничего, кроме «да».
– Ты не против? Все будет нормально?
– Да, до тех пор, пока мне не придется делать это в одиночку.
Она неожиданно поворачивается и обнимает меня за талию.
– Тебе не придется.
И после этого она уходит.
Уже ночью, лежа в кровати, я пытаюсь справиться с мерцающими воспоминаниями, которые появлялись каждый раз, когда я думал о ее объятиях, и всю ночь я слышал ее крики.
А утром она не подала и вида, что что-то было не так, но темные круги у нее под глазами были куда заметнее, чем обычно. Когда я сел за стол, она повернулась ко мне и спросила:
– У тебя есть планы на сегодня?
Я раскрываю рот и замираю на несколько мгновений.
– Ну, я собирался помочь на стойке. Еще нужно испечь и разнести хлеб. Может, разве что, в обратной последовательности.
Неделю назад Эффи прислала мне немыслимое количество муки, сахара и других продуктов. Этого хватит, чтобы прокормить Дистрикт до завершения реконструкции.
– Сегодня будет очень жарко. Не думаю, что они будут много работать. Возьми выходной.
– Китнисс, людям нужно что-то есть. Плюс, я не знаю, что мне делать с двенадцатью дюжинами буханок хлеба.
– Хорошо, я помогу тебе с доставкой. Так выйдет быстрее. Потом можем встретиться у пекарни. Хочу показать тебе кое-что.
– Ты разве не пойдешь на охоту?
– Сегодня слишком жарко, чтобы охотиться.
– Ладно.
Где-то через два часа, когда хлеб уже должен быть готов, она появилась у моего дома с большим рюкзаком и почти всеми охотничьими принадлежностями.
– Ты же говорила, что не пойдешь на охоту?
– Так и есть. Это пригодится нам позже. Надень что-то, в чем ты сможешь пойти в лес. И давай сюда хлеб.
Я все еще не придумал оптимальную систему доставки хлеба. Обычно я кладу хлеб в тачку, которую я отмыл и застелил полотенцем, и отправляюсь. Я сложил в ее рюкзак так много буханок, как это только возможно, чтобы при этом они не разломались, после чего спросил, куда она хотела пойти.
– Шлак, – сказала она. – Тебе туда идти далековато и я... я уже очень давно там не была. Сэй говорила, что некоторые дома уже отстроили. Думаю, сейчас это уже не Шлак. Просто место, где живут люди.
– Тогда встретимся у пекарни?
– До встречи.
С Китнисс мы справились с доставкой намного быстрее. Но все-таки на это ушло целое утро. Возможно, все идет к тому, что мне придется нанять кого-то, может, мальчишку из тех, что вернулись с семьей в Дистрикт. Я мог бы сэкономить много времени, если бы не разговаривал с каждым встречным, но это казалось мне не менее важным, чем доставка.
Китнисс была права – Том и его команда сегодня решили только немного прибраться. День был слишком жарким. Сама пекарня выглядела многообещающе. Когда все работы будут окончены, она выйдет больше, чем старая. Из Девятого Дистрикта должен был приехать специалист, чтобы построить каменную печь вместо той, которую взорвал Том, плюс к этому я заказал три духовки в Третьем, хоть пока у нас и нет электричества.
Когда Том заметил меня, он и еще несколько работников подошли и принялись делить хлеб. Он был с непокрытой головой, как и всегда, когда мы встречались, это было что-то вроде уважительного приветствия. Привычка – вторая натура. Он держал шапку в руках, и скручивая ее, глядел на меня.
– Я могу попросить тебя кое о чем, Пит? – начал он, после того, как мы пожали руки.
– Конечно, Том. Все, что угодно. Все в порядке? – Том раньше никогда не просил ни о чем, когда речь шла о стройке. Он просто приходил и говорил, что ему нужно.
– Да, да. Все на самом деле хорошо. Даже лучше, чем просто хорошо. Тут такое дело, через несколько недель я женюсь.
Свадьба.
– Прекрасные новости! И кто же самая счастливая девушка в Двенадцатом?
Том покраснеет и сжимает головной убор еще сильнее.
– Ну, на самом деле, она из Тринадцатого. Я встретил ее там. Через несколько недель она переезжает сюда со своей сестрой, и тогда мы поженимся.
– Вам есть, где жить? В Деревне Победителей есть несколько пустых домов.
Это на самом деле было так. Несколько жителей Двенадцатого въехали в эти дома, после того как мы с Китнисс и Хеймитчем несколько месяцев усердно их заманивали. А раньше они считали, что нам нужно личное пространство.
– Ох, нет, ты что. Вы заслужили те дома, да и я строю небольшой домик. Только вот Сьюзи, как бы сказать, она увидела торт, который ты сделал для мистера и миссис Одэйр, и потеряла от него голову. День и ночь только о нем и твердит. Я надеялся, что смогу заказать у тебя торт, он стал бы прекрасным сюрпризом. Ей очень нравятся цветы, деревья и всякое такое.
– Если пригласишь меня на праздник, торт будет вашим свадебным подарком.
Том задумчиво кивает, сказав, что сможет устроить это.
Я закончил с доставкой и вернулся к пекарне, где под яблоней меня уже ждала Китнисс. Она думала о чем-то своем, пока не заметила меня.
– Что?
– У тебя озабоченный вид.
– Я вспоминала, – она решила не вдаваться в подробности, а я и не хотел из нее ничего тянуть.
– Так куда мы идем?
Вот так мы и оказались дома у соседки Сальной Сэй. Ее собака только что ощенилась. Китнисс усадила меня на пол и одного за другим принесла щенков. Они были так не похожи на те создания, что так меня пугали, что на секунду мой страх показался мне абсурдным.
– Как ты? Чувствуешь приближение приступа?
Она сидит рядом со мной, убирая щенка с моего лица, и пытается не дать ему сжевать свою косу. Она горда собой, и я вспоминаю, какое наслаждение она испытывает, заботясь о тех, кого любит.
Я с удивлением понимаю, что могу стать одним из этих людей.
Над этим стоит призадуматься. С тех пор, как я показал ей список, она была очень добра и любезна со мной, помогая мне побороть страхи. Зачем она делает это? Чувствует свою вину? Я знаю, что она в душе винит себя в том, что случилось со мной. Она было единственной причиной, по которой Капитолию понадобилось уничтожать меня. Но все не так просто. Мои чувства к ней и наряды Цинны сделали ее Сойкой-Пересмешницей. Иначе ничего бы не произошло. Люди бы не обратили на нее такого внимания. Я знаю, она не винит Цинну. Обычно ее эмоции написаны у нее лбу, так что я уверен в том, что и меня она не винит.
Сейчас ее смелость не кажется проявлением вины. Она все еще ведет себя так, будто бы мы команда. Мы помогаем друг другу, так все и происходит. Эта мысль огорчает меня. Когда я слышу ее крики в ночи, я понимаю, насколько я бессилен. Я не могу ей помочь. Она ждет моего ответа, поэтому я должен сказать ей что-нибудь.
– Не знаю, Китнисс. Я тут окружен злобными чудовищами, – будто бы в доказательство моих слов, щенок, прикорнувший у меня на груди, медленно съезжает на пол.
Она вырывает из маленькой пасти другого щенка свою косу и поднимается.
– Тогда пойдем, у нас еще есть дела.
– Какие, например? – я сажусь, и оставшиеся щенки шлепаются на пол, начиная пищать друг на друга.
– Для начала тебе нужно встретиться с их матерью.
Я замираю.
Китнисс достает из-за пазухи острый нож.
– Не беспокойся, я не позволю ей ничего с тобой сделать.
Так и происходит, хотя вряд ли старая уставшая собака, которая только что произвела на свет потомство, могла сделать мне что-нибудь. Но я все еще немного дрожу (хотя дрожь усилилась, когда я понял, что Китнисс заметила это), гладя ее или позволяя ей вылизывать свою руку. Вскоре я расслабляюсь. Рядом со мной собака, которую я глажу. Приступа и близко нет. Я издаю нервный смешок.
– Ты в порядке? – спрашивает Китнисс.
Я киваю.
– Хорошо, тогда нам пора, – она поднимается и выходит из комнаты, затем из дома. Догнав ее, я понимаю, что мы направляемся в лес.
– Куда мы идем, Китнисс?
– Плавать.
Вот и оно. Ходить по лесу с одной ногой довольно проблематично, но я не обращаю на это внимания, потому что Китнисс Эвердин ведет меня плавать. Мы промокнем. Одежда будет облегать ее тело. А может она просто снимет ее. Когда что-то подобное происходило раньше, нам всегда что-то угрожало. Однако мысль о том, чтобы увидеть ее без одежды не вызывает во мне желания убить ее.
– Не думаю, что это хорошая идея, – говорю я, пытаясь не отставать.
Она останавливается и разворачивается ко мне лицом. Ее взгляд полон недоверия, хоть я и пытался всеми силами этого избежать.
– Почему?
– Тебе никто не поможет, если у меня случится приступ.
Она отворачивается и продолжает идти.
– Почему у тебя должен случиться приступ? Плавания в списке не было.
– Я могу пораниться, там могут быть пчелы или что-то еще... –и ты не понимаешь, как действуешь на меня , заканчивает голос в моей голове. Вся жестокость ситуации заключается в том, что то, о чем я так сильно пытался не думать, стало почти невыносимым. Какая-то часть меня хочет вырвать глотки всем тем, кто прикасался ко мне, пока я был в плену, напоминая, что мой старый добрый друг, одержимый Пит, жив и здоров.
– Пит, тут жарко... – очевидно, что она огорчена тем, что я не хочу делать это по какой-то причине, не из-за жары. Было что-то еще, чем она хотела поделиться. Поделиться со мной. Мне нужно понять, что к чему, но я не могу. Я себе не доверяю. Я не смогу контролировать ситуацию. Должен ли я рассказать ей правду?
«Знаешь, Китнисс, дело в том, что, когда я думаю о тебе в сексуальном плане, у меня начинается приступ. И, увидев тебя в мокрой одежде, или, если мне не повезет еще больше, в нижнем белье, это станет последней каплей, и я не смогу сдерживать себя. Ничем хорошим это не кончится».
Нет, это не сработает. Но если я промолчу, это будет нечестно. Ее так часто сбивали с толку. Нас обоих. Слова слетают с моих губ до того, как я успеваю их обдумать.
– Мне неловко из-за шрамов.
Она останавливается. Хоть это и не ложь на самом деле, но это и не правда. Не могу поверить, что соврал ей, когда она так старается помочь. Я так поглощен своими чувствами, что не замечаю, что она собирается сделать. Я замечаю это уже слишком поздно.
Она сняла майку.
– Мне тоже.
Китнисс Эвердин стоит передо мной в бледном хлопковом лифчике. Я видел ее, когда на ней было и меньше одежды, и это должно было быть чересчур, но это было до того, как мне промыли мозги, и ничего подобного не происходило, когда мы были лишь наедине. Я прикусываю щеку, пока не чувствую металлический привкус крови, заполняющей мой рот. Я знаю, что только боль сможет отвлечь меня. Она тоже в списке. Я надеюсь, что смогу убежать как можно дальше, когда начнется приступ, чтобы она смогла сбежать от меня, а если и нет, то она убьет меня быстро. У нее есть нож, а я безоружен.
Я сдерживаю себя так долго, как только могу, но, в конце концов, поднимаю на нее взгляд. Линии шрамов соединяют кусочки кожи. Такие же, как и у меня. Я вижу ее мускулистые руки, загрубевшую кожу на внутренней стороне локтя там, где она порезалась тетивой. Я смотрю на ее лицо. Ее зубы сжаты, лицо напряжено, но я вижу уязвимость в ее глазах. Ее взгляд встречается с моим, и все остальное отходит на задний план. Она такая хрупкая. Чистая. Я понимаю это, и мне не остается ничего, кроме как любить ее. Я не могу думать ни о ком другом.
– Хеймитч рассказал, как ты попал в огонь и вытащил меня оттуда. Спасибо. За то, что спас мне жизнь, – она надевает майку, и я снова могу дышать. Ее щеки горят, и я не удивлен. Я бы никогда в жизни не подумал, что она сделает что-то подобное. Но, несмотря на то, что только что случилось, она все также невинна. Это не было частью тщательно продуманной игры, цель которой – совращение. Она пыталась сделать то, что, по ее мнению, должно было помочь мне.
И у нее это получилось, пусть и не так, как она задумывала. Я должен следовать за ней. Без вариантов.
– Спасибо, что не убила меня, – говорю я, пытаясь перевести все в шутку, чтобы ей не было так неловко, однако эта фраза получается слишком искренней. Она подходит ближе, пока нас не разделяют лишь несколько сантиметров, и заглядывает мне в глаза, будто бы пытается что-то найти.
– Твои ресницы почернели, – шепчет она. Я слышу ее дыхание. Затем она шире раскрывает глаза и отворачивается.
Мы продолжаем неторопливо идти, и она приводит меня к небольшому озеру. Уже там мы заходим в воду, не снимая одежды. Каждый раз, когда я чувствую, что начинаю терять контроль, я смотрю на мозоли на ее пальцах и успокаиваюсь. Я справлюсь с этим, когда останусь наедине с собой, но ей не нужно об этом знать. Она пытается научить меня плавать, и как только у меня начинает получаться плавать на спине, я просто лежу на воде и смотрю в небо. А потом мы лежим на траве. Наши головы соприкасаются, а ноги смотрят в разные стороны. Жаркое полуденное солнце быстро высушивает нашу одежду, пока мы едим клубнику. Все вокруг благоухает, и все так чудесно, что мне хочется остаться тут навсегда. Однажды, будто в прошлой жизни, такое уже случалось.
– Это было наше с папой место, – шепчет она, думая, что я сплю, – сегодня его день рождения.
После этого, очень нежно, она начинает петь.
