The List

— Парень, у меня тоже есть список, только в нем те вещи, о которых я не желаю слышать. И первый пункт в нем сразу после вреда алкоголя для здоровья — подробности твоей сексуальной жизни.       Мне не стоило и пытаться обсуждать подобную тему с Хеймитчем. — У меня нет сексуальной жизни. — А звучит так, будто ты планируешь начать ее, — сейчас он трезв, но по нему видно, что он предпочел бы выпить. — Почему вообще я с тобой об этом говорю? — На этот вопрос, — зевает он недобро, — уже давно не могут найти ответ.       И вот Хеймитч снова разлегся на полу, а я все так же сижу рядом. Сейчас уже не шесть утра, а ближе к полудню. Что бы мы там не пережили вместе, не могу понять его привычек. У него, похоже, вообще нет определенного времени для сна — спит, когда захочет. — Мне нужен совет, — говорю я, держа в руках свежеиспеченный хлеб. Я специально пришел к нему в последнюю очередь. Китнисс ушла на охоту, и нам никто не помешает. Он берет большую, хрустящую буханку и подкладывает ее себе под голову вместо подушки. — А разве не для этого у тебя имеется психиатр? — Нет. Он помогает проходить терапию. А наставники дают советы, — он отворачивается от меня, пытается снова заснуть, но он не отделается так легко. — К тому же, у нас с Китнисс на двоих один и тот же врач. Хотел бы я знать, кто проморгал в свое время такой вот конфликт интересов. — Может ты не замечал, но у вас с Китнисс и ментор один и тот же. И он не желает говорить об этом, разве только, чтобы подразнить тебя, когда уже все случится, — он замолкает на секунду, после чего продолжает. — В любом случае, это бесполезно. Ты понятия не имеешь, что произойдет на самом деле.       Пусть и против своей воли, но он помогает. Я не упущу эту возможность, потому что мне буквально больше не к кому обратиться за советом. — Я знаю, что происходит сейчас, и…       Хеймитч начинает хохотать, поворачивается ко мне и смотрит так, будто бы я идиот, каких свет не видывал. — Может это тебя и удивит, парень, но то, что ты делаешь в одиночестве в пекарне, пока никто не видит, довольно сильно отличается от секса с другим человеком, — вот это уже слишком. Он отошел от темы. Так скажем, слишком забежал вперед. — Я не делаю ничего такого в пекарне! Я умею в виду, я не могу делать это сейчас, а особенно там. Она еще толком не достроена, но если бы… в общем… — Ты, наверное, шутишь, — прерывает меня Хеймитч, приподняв одну бровь. В его взгляде проскальзывает сочувствие. — Ты имеешь в виду, что физически не можешь?       Я раздраженно выдыхаю. — О нет, я вполне в состоянии. Но когда бы я ни пробовал, у меня начинается приступ… — сердито замолкаю я. Пожалуй, это самый неприятный разговор из всех, что я помню. — Потому что ты думаешь о ней, — заканчивает Хеймитч, — в этом все дело. Тебе просто нужно думать о ком-то другом.       Он это серьезно? — Ты знаешь меня достаточно долго, чтобы понять, что не могу я думать ни о ком, кроме нее. — Послушай, я не говорю тебе представлять… хм… черт. Кто не мертв и не чокнутый? — Ты ужасный человек, Хеймитч. — Да, но все же, что ты собираешься делать? В любом случает, это не обязательно должен быть кто-то конкретный. Ты не дурак. В этом мире есть много сексуальных вещей, кроме нее. Например, Эффи сказала мне, что у Делли есть девушка… — Делли мне как сестра, — вот теперь это точно самый неприятный разговор из всех, что у меня мог быть, — и погоди… ты сейчас общаешься с Эффи по телефону? — Да, но ее девушка тебе не сестра. И это не твое дело. — Нет, Хеймитч. Мы говорим про настоящие отношения, а не о том, как мне помочь помастурбировать. — Ладно, понял. Никаких лесбиянок. Никого из тех, кого ты знаешь, живых, мертвых, чокнутых. Но смотри, большую часть времени это же просто абстрактные вещи, разве нет?       Он понял, в чем дело. — Я веду к тому, что рано или поздно тебе придется научиться справляться с этим. Я видел, как она пялилась на твою задницу на днях. — Ты врешь. — Клянусь, — говорит он, поднимая руку. — Она метнула нож мне в голову, когда поняла, что я ее застукал. Могу тебе след от него показать, если хочешь. Я не уверен, специально ли она промахнулась.       Внезапно я теряюсь. — Погоди, что? Она? — это совершенно не то, чего я пытаюсь добиться. — Нет, не важно. Рассказывая мне об этом, ты не помогаешь решить проблему. — Я лишь говорю, что вы оба дурите самих себя, думая, что сможете продолжать в том же духе. Просто друзья? Ну-ну…       И тут я просто взрываюсь. — Хеймитч, я не пытаюсь найти способ с ней переспать! — выпаливаю я и хватаю бутылку, которая валялась на полу, швыряю ее об стену, от чего она разлетается на мелкие осколки. — Все, чего я хочу — научиться контролировать это, чтобы ей больше не приходилось спать одной и каждую ночь видеть кошмары, — говорю я сквозь зубы, пытаясь успокоиться.       На несколько мгновений рот Хеймитча приоткрывается, после чего он падает на спину, смеясь. — Ох, Пит, она в жизни не сможет заслужить тебя.       Я возвращаюсь к себе домой, думая, что это попросту безнадежно. Моя жизнь похожа на ужасно несмешную шутку. Китнисс вернется не раньше, чем через час, и есть только один человек, с которым я могу поговорить. Я беру телефонную трубку и набираю номер. — Офис Министра Обороны Хоторна, чем могу помочь? — отвечает мне незнакомый голос. Я прочищаю горло, перед тем, как спросить: — Могу я услышать Джоанну Мэйсон? — Конечно, сэр. Одну минуту, — линия переключается, и проходит несколько секунд, прежде чем трубку снова поднимают. — Что? — спрашивает раздраженный голос. — Привет, Джоанна.       В один миг из раздраженного ее голос превращается в радостный. — Пит! Как дела в долине угля и нездоровой атмосферы? — конечно, это была шутка, но сейчас я не в состоянии ее оценить. — Эм, ну… Не особо, на самом деле.       И снова ее голос меняется, на этот раз из шутливого становясь серьезным. — Подожди минутку, я сейчас вернусь, — я слышу, как она кладет трубку и кричит. — Ой, дорогой! Я не смогу пойти на обеденную встречу! — после недолгой паузы снова раздается ее голос — Гейл, меня не волнует, что это ежемесячное совещание Пэйлор! Тут что-то случилось! Я даже не работаю здесь официально! — снова пауза. — Ты сделаешь мне огромное одолжение, не сомневаюсь! — я слышу, как закрывается дверь, и она снова поднимает трубку. — Хорошо, так что случилось?       И я рассказываю ей, потому что Джоанна Мэйсон — единственный живой человек, который знает, через что я прошел. Когда я заканчиваю свой рассказ, мой голос переполнен ненавистью к себе и самобичеванием. — Они уничтожили нас, да? — тихо говорит она. — Да, — тяжело вздыхаю я. — После того, что они сделали… было очень, очень сложно. Иногда просто невозможно. Я имею в виду, то, что они у нас забрали… — ее голос хоть и дрожит, но переполнен яростью. Если бы я мог спросить еще кого-то. Она не должна снова вспоминать все это. Она прокашливается, и я знаю, что на самом деле она пытается сдержать слезы. Когда она возвращается, ее голос звучит немного громче. — Если ты не будешь действовать, значит, они победили. Каждый из этих ублюдков. Их мало убить, поверь мне. Тебе нужно продолжать жить. Ты должен вернуть то, что они отобрали у тебя. — Джоанна, что мне тогда делать? Я имею в виду, это… с ней…       Она знает, к чему я веду. — Это не то, в чем у меня много опыта, но… думаю, это стало казаться возможным, когда я могла просто быть рядом с кем-то, кто не пытался привести меня в норму, а просто… был со мной, был по-своему внимательным и понимающим. Вытащил меня из дерьма, в котором я барахталась. Мне приходилось быть очень, очень откровенной. Не то что бы мне лучше. Мне никогда не станет лучше. Как и тебе. Но сейчас я могу позволить некую интимность там, где раньше бы поотрезала ему руки. Я и правда не знаю, что к чему. Может, если бы я… мне еще надо многим нужно работать, и меня они обработали совсем не так, как тебя. Я не знаю, прекратится ли когда-нибудь то, что происходит с тобой. Но, думаю, в конце концов, тебе придется рассказать ей, Пит. Если она тот человек, каким ты ее считаешь, то она просто останется рядом. Если нет… Я бы хотела пообещать тебе, но я не могу. Но даже если это произойдет, я, Делли, Хеймитч, Эффи и Битти — все мы будем с тобой. Ты не один. — Я должен рассказать ей, правда. Я просто не знаю, как. Она и так винит себя во всем. — Если я чему и научилась, так это тому, что с такими вещами нельзя спешить. Это случилось с тобой, а не с ней. Ты бы никогда не заставил ее признаться в том, к чему она еще не была готова, разве нет? Ты не заставляешь ее говорить о Прим, об ее отце, о Финнике или… — теперь она расплакалась, и все, что я могу — извиняться за то, что заставил ее говорить об этом. — Не смей извиняться! — гневно говорит она сквозь слезы. — С кем, черт тебя дери, ты еще сможешь поговорить? Просто… он прошел через это, Пит. И если он мог через десять лет испытаний, через которые ему пришлось пройти, улыбаться, то и мы можем. Мы у него в долгу, — я не могу ничего ответить на это, поэтому молчу. — Плюс, ты знаешь, даже если ты не скажешь ей, она все равно дознается. И, когда она сделает это, она надерет тебе зад.       Я не могу не засмеяться. — Ты права. Спасибо, Джоанна. — Конечно же, я права. Всегда к твоим услугам, булочник, — на этом серьезные разговоры кончаются. — Когда вы приезжаете? — Ну, явно не раньше, чем ты решишь свою проблему. Сексуально неудовлетворенная Китнисс — не то, с чем я жажду столкнуться. — Не думаю, что она… — Поверь мне, так и есть. Просто она сама еще об этом не знает.       Остаток дня я провожу на стройке. Каркас здания уже готов, и теперь рабочие начинают отделку. Завтра приезжает парень из Девятого, и я жду этого сильнее, чем чего-либо за последнее время. Весь день я чувствую себя не в своей тарелке.       Когда я возвращаюсь домой, Китнисс нигде нет. Зову ее, стучась к ней в дверь, но никто не отвечает. Я думаю, стоит ли мне зайти, и в этот момент из своего дома выходит Хеймитч, кидая пустую бутылку оземь. — Она не выйдет, — говорит он, облокотившись о дверь.       Я тут же вскидываюсь в тревоге. — Что-то случилось? Она в порядке? — Много всего случилось, парень. И главное — ты. Иногда у нее бывают плохие дни. Она имеет на них право. — Она не ела… — Она позавтракала? — я киваю, — Тогда оставь ее в покое. Она выйдет, когда будет готова. А пока она будет торчать там с тем отвратительным котом. — Хочешь поужинать? — спрашиваю я. — Ах… конечно. Почему бы и нет?       Я готовлю ему ужин, пока он трезвеет у меня за столом. Во время еды мы смотрим новости. У Битти берут интервью о том, что кажется слишком сложным для понимания среднестатистической аудитории. Он хорошо выглядит, хоть и до сих пор в инвалидном кресле. После ужина Хеймитч прилагает все свои усилия, чтобы перестать быть трезвым, и в итоге мне приходится проводить его до дома. Он легче, чем в последний раз, когда мне приходилось это делать. Или я сильнее. Не могу понять, в чем тут дело.       Я переодеваюсь и ложусь в кровать, но не могу уснуть. Я иду в студию, начинаю рисовать, как был, босиком и в пижамных штанах. Пытаюсь изобразить тот день у озера, надеясь, что это поможет мне успокоиться. Дохожу до отражения деревьев в воде, когда слышу ее крики. Пронзительнее, чем когда-либо до этого.       Я выбегаю из дома, еще не успев понять, что собираюсь сделать, и врываюсь в к ней, с голым торсом и ногами, в одних пижамных штанах. Она беспомощно трясется, ноги запутались в простынях, будто она не может проснуться. Я падаю перед ней на колени, легонько трясу ее. — Китнисс… Китнисс, это всего лишь сон. Проснись, Китнисс, все хорошо.       Когда она просыпается, в ее глазах плещется ужас. Прижимаю ее к себе без малейших раздумий. Ее трясет, и я чувствую горячие слезы на своей коже. — Тш-ш-ш. Все в порядке. Тш-ш-ш. — Я все время вижу их. Они не прекратят, никогда в жизни. Эта комната — тюрьма, полная смерти! — всхлипывает она, уткнувшись мне в грудь.       Я встаю, поднимая ее с собой. — Давай, уйдем отсюда. Пойдем прогуляемся, —я приобнимаю ее за плечи. Она не задает вопросов, просто идет за мной.       Мы медленно ходим кругами по двору, я пытаюсь успокоить ее, шепча что-то. Ночь такая теплая, что я не замечаю, что раздет, но она, в топике и шортах, дрожит, и я прижимаю ее ближе. Сейчас я не чувствую ничего кроме беспокойства. — Хочешь поговорить об этом? — спрашиваю я через какое-то время.       С ее губ слетает тихая горькая усмешка. — Слишком много людей погибло у меня на глазах. Кого-то я сама убила. Они снятся мне каждую ночь. Не важно, что они делают в моих снах. Это ужасно.       Вряд ли можно прижать ее еще ближе, но я пытаюсь. — Ты не пришла на ужин сегодня. Я думал, что с тобой что-то случилось. В любом случае, ты не обязана говорить об этом. — Ничего не случилось, правда. Я просто почувствовала боль. Она не проходила, и я подумала, что, если я посплю, то может стать полегче. Не знаю, с чего я так решила. Я не могу спать долго, хоть и хочу больше всего заснуть и не проснуться.       Я собираюсь сказать что-то в ответ, но чувствую резкую боль в ступне. И нечто подступает. Я чувствую, как все вокруг замедляется, а моя хватка становится железной. За несколько секунд до приступа я так стараюсь остановить это, как не старался прежде никогда. Если он начнется, она не сможет остаться невредимой, она слишком близко. — Пит? — спрашивает она, чувствуя, что что-то изменилось. Она наклоняется к моей ноге и видит темный блеск крови, что течет из-под моей ступни. — Беги, — выплевываю я.       Но она не двигается. Это еще хуже, чем обычно. Я так сильно пытался бороться с приступом, и это значит, что я буду в сознании, когда все произойдет. Я уже у самой черты, заступив за которую мое сознание делится надвое.       Китнисс возвращается в мои объятия, ее маленькие руки держат мое лицо. — Неправда, Пит, — мягко говорит она. Ее пальцы скользят по моим щекам. Мое тело дико дергается, пытаясь заставить разум сигануть в такую манящую пропасть, но мягкое прикосновение ее рук помогает мне удержаться.       Она прильнула еще ближе, теперь она стоит прямо напротив меня. Я все еще крепко сжимаю ее плечо, и это похоже лишь на пародию объятий. Но она все еще касается моего лица, все еще говорит со мной тихим, нежным, успокаивающе журчащим голосом.  — Пит, это Китнисс. Это все неправда. Мы сейчас на твоем дворе. Ты просто наступил на осколок стекла. То, что ты переживаешь, неправда. Все хорошо. Смотри, какие над нами прекрасные звезды. Сегодня такая чудесная ночь. Ты только что пришел ко мне, разбудил и успокоил. Ты помнишь? Все, что тебе кажется помимо этого — неправда. Пожалуйста, не покидай меня сейчас. Прошу.       Я падаю на землю, меня все еще трясет, но уже не так яростно. Я все еще в сознании. Приступ так и не случился. Прежде такое бывало всего однажды, когда она поцеловала меня в Капитолии.       Она стоит возле меня на коленях, все еще держа в руках мое лицо и шепотом меня успокаивая. Но сейчас она шепчет лишь: — Неправда. Неправда. Неправда.       Постепенно я перестаю биться в конвульсиях. Я весь взмок и умудрился прокусить губу. Руки все еще дрожат от напряжения, я вряд ли сам смогу подняться.  — Давай-ка приведем тебя в порядок и посмотрим, что у тебя с ногой, — говорит Китнисс и со всегда так поражавшей меня силой забрасывает себе не плечи мою руку, и помогает мне встать.       В конце концов, мы в моей спальне, где она усаживает меня на кровать и обрабатывает антисептиком ступню. Потом она сама ее зашивает, и снова не обходится без боли и дрожи.  — Посмотри на меня, Пит. Смотри мне прямо в глаза.       Я так и делаю, и она почти не отрывает от меня глаз, пока зашивает мне ногу, только бросает короткие взгляды вниз, чтобы убедиться, что делает все правильно. Когда все кончается, она убирает нить и тщательно смывает кровь, стараясь не оставлять следов.  — Ты был сегодня очень, очень храбрым, — говорит она мягко. Такое часто говорят ребенку, когда ему сделали укол, но я вовсе не смущен. — Поверить не могу, что ты выдержал. Это был ужасный порез. Должно быть, было очень больно, и все произошло так неожиданно, — она приносит мягкую тряпку из ванной и стирает пот с моего лица. Потом, к моему большому удивлению, она нежно проводит ею мне по плечам, рукам и даже по груди и спине. Я слишком слаб, чтобы сказать ей, что ей необязательно так делать. Что нет никаких камер, на которые надо было бы играть, и это всего лишь пот. Что мы с ней просто друзья. Я слишком слаб вообще для чего-либо.       После того как она взбивает подушки и тихонько укладывает на них мою голову, я ожидаю, что она уйдет. Она даже встает и выключает свет. Но затем я чувствую, как кровать проседает, и одеяло откидывается и снова натягивается, когда она прижимается ко мне. Хоть у меня и мало сил, я обвиваю вокруг нее руки так тесно, как только могу. — Больше никаких кошмаров, слышишь? — шепчу я ей хрипло.       И после я засыпаю.