The List

Когда я проснулся на следующее утро, я сперва решил, что оказался в изумительном сне. Во сне, где все было теплым и мягким, где Китнисс лежит в моих объятьях, но все при этом не обманчиво-блестяще. В этом сне Хеймитч был прав, и присутствие Китнисс полностью изгоняло безумие, которое было так тесно для меня связано с мыслями о ее теплом, нежном, восхитительном теле. Ну, а так как все это был сон, мне захотелось притянуть ее еще ближе, еще крепче обнять ее, чтоб продлить это чудо по возможности дольше. Она так упоительно пахла … А потом я осознал, что она действительно, в реальности, лежит в моих объятьях, и я действительно, на самом деле, как никогда близок к катастрофе, которая случится, когда она заметит, как тесно я к ней прижался во сне и как сильно часть меня из-за этого восстала. Я тут же скатился с кровати, потянув все одеяла за собой. Китнисс подскочила как от выстрела, быстро озираясь и приготовившись защищаться. Но, обнаружив, что никакой опасности нет, она откинулась обратно на кровать. Пару секунд я думал, что она и вовсе до конца не просыпалась, а то, что я видел, было впечатляющей инстинктивной реакцией. - Отдай обратно, - стонет она сонно. Со своего места на полу мне хорошо видно, как ее рука шарит в поисках одеяла, а может и меня, но не находит ничего. Она снова садится, усиленно моргает и выглядит очаровательной, но сбитой с толку. Она, должно быть, спала прошлой ночью так крепко, что ей нелегко теперь отряхнуться от сна и снова стать самой собой. - Ты на полу? - спрашивает она, зевая. - Да. Ты заняла собой всю кровать, - это была, конечно, шутка, потому что Китнисс, когда спит, занимает места не больше, чем среднего размера кролик. - Еще рано, - ворчит она и плюхается обратно на кровать. - Я еще не готова вставать. Вернись. Сколько раз мне доводилось будить ее от тяжелого сна, но такую Китнисс, как этим хмурым утром, я прежде никогда не видел. И я почувствовал, что не в силах удержаться от того, чтобы не подразнить ее. К тому же, я попросту не мог позволить себе предстать перед ней в полный рост в ближайшие… по меньшей мере, пять минут. Особенно, когда она просит меня вернуться в постель этим хриплым, заспанным голосом, о котором она, наверно, и сама не имеет верного представления. - Я же пекарь. Я всегда в это время встаю. На самом деле, сегодня я проснулся даже позже, чем обычно. - Тогда иди пеки и отдай мне одеяло. И ты мне врешь. Солнце еще даже не вставало, - она накрывает голову подушкой. Как у меня не случился приступ? Если бы я все это себе только воображал, меня бы уже немедленно скрутило. Не понимаю всего этого, а часть меня не хочет и пытаться. Я полагал, что если мне удастся зайти так далеко, то, чего я так тщательно избегаю, непременно произойдет. Но мне уже не удается игнорировать тот факт, что у меня впервые получилось испытывать сексуальное возбуждение и при этом оставаться собой - впервые после моего длительного и отнюдь не добровольного пребывания в тюрьме у Сноу. Может, то, что сказал мне Хеймитч, не было просто насмешкой? Может, в этом и правда есть смысл? Потому что прямо здесь, когда она рядом, я не накручиваю себя и не дергаюсь, а просто наслаждаюсь ее присутствием, и это так чертовски здорово. Но сейчас я все еще лежу на полу и не собираюсь вставать. - Думаю, я просто побуду еще немного здесь. - Отдай мне одеяло, Пит. - Да здесь даже не холодно! - Мне хотелось его потискать, - бормочет она в матрас. - Ты в самом деле сказала то, что я расслышал? Она сует подушку обратно под голову и падает на нее с шумным выдохом. - Я устала. Дай мне поспать! И вот я ничего не могу с собой поделать. Я двигаюсь так, что мое тело оказывается на одном уровне с кроватью, кладу подбородок на матрас и смотрю на нее. Хоть она и хмурится в ответ, я все равно тянусь, чтобы убрать ее спутанные волосы со лба. И это вовсе не «просто дружеский» жест, в отличие от других маленьких моментов, которые мы медленно, исподволь стали делить с ней изо дня в день. Ее хмурый взгляд исчезает, его сменяет выражение любопытства, такое же, как в день на озере. - Спасибо, что успокоила меня прошлой ночью, - говорю я, и мой голос звучит таким огрубевшим, что меня самого это удивляет. - Я отстегнула твою ногу, когда ты заснул. Я сначала забыла про нее, но мне не хотелось, чтобы тебе было неудобно. Надеюсь, ты не возражаешь. - Нет… Вовсе нет… Я… Вдруг она неожиданно оказывается ближе. Как же так вышло? Я не могу дышать. Она смотрит на меня из-под ресниц. А я уставился на ее губы как раз вовремя, чтобы заметить, как показался язычок, чтобы их облизать. Я закрываю глаза. А потом подскакиваю метра на два вверх от того, что старческий женский голос выкрикивает мое имя. - Пит! – это Сэй, которая стучится в парадную дверь прямо под моим открытым окном. - Китнисс пропала! Китнисс издает смущенный звук и скрывается под подушкой. Я хватаю свой протез, быстренько его пристегиваю и направляюсь к окну, стараясь не наступать со всей силы на мою порезанную ногу. - Нет, не пропала, - кричу я в ответ. Момент разрушен, но так и должно было случиться, ведь после всего, через что я прошел, чтобы его достичь, он и сам по себе много значит. Раз уж я прождал так долго, я могу и еще немного подождать. Даже из своего окна я могу видеть, как старушка ухмыляется. - Хорошо, тогда ты сам готовишь ей завтрак. Я так и делаю. И не только этим утром. В следующие за ним недели Сэй больше не готовит нам еду, а Китнисс больше не спит в своей комнате. На самом деле, она почти совсем перестает жить в своем доме. Медленно, но верно все ее вещи перемещаются ко мне, да так здесь и остаются. Это происходит будто бы само по себе. Она накидывает куртку на спинку стула и бросает обувь в угол. А когда я пытаюсь навести порядок и переложить вещи в более подходящее место, она возражает – говорит, что собирается забрать все обратно домой, но не делает в этом направлении ни единой попытки. После нескольких недель такой жизни мой дом становится довольно неопрятным. Произошедшее тем утром больше не повторяется, что, наверное, и к лучшему. Потому что в тот день Китнисс была пуглива и замкнута, принималась ворчать на пустом месте, а то и мгновенно исчезала. В те несколько вечеров, что я остаюсь в своем доме один, стоит мне подумать о ее нежной коже, прижатой к моей, мне приходится крепко хвататься за край раковины в ванной, чтобы отогнать мерцающие образы. Но мы все равно продолжаем работать вместе над портретом Прим, из которого постепенно вырастает целая Книга Памяти, а каждый вечер я заключаю ее в тесные объятья, чтобы отогнать её кошмары.

***

Этим утром все совсем иначе. Во-первых, Китнисс умудрилась встать раньше меня. Когда лучи восходящего солнца проникли в спальню, я проснулся и увидел, что она тихонько сидит на краю кровати. Коса у нее сама собой распустилась, каштановые локоны струятся по плечам. Нежно-розовые лучи рассвета изысканно подчеркивают ее профиль. - Сегодня - день, когда не стало Прим, - шепчет она тихо. - О, Китнисс, - устремляюсь я к ней, хотя и сознаю, что никакие слова утешения не заглушат этой боли. - Нет, сегодня я не собираюсь горевать. В году есть еще триста шестьдесят четыре дня, когда я могу это делать. Сегодня - последний день, когда она была еще жива. И я тоже хочу жить. И потом она поворачивается и целует меня. Нет слов, чтобы описать ощущение от ее губ, прижатых к моим губам, в момент, когда нас не видит ни одна живая душа, а только лишь рассвет. Не могу прекратить дрожать, когда она обвивает руками мою шею так крепко, как только может. Я стою на коленях, но вынужден обратно сесть и потянуть ее за собой, чтобы обхватить ее за талию. Ее движения так неспешны, словно в нашем распоряжении целая вечность. Полагаю, так оно и есть. Не уверен, было ли это множество поцелуев, или лишь один – долгий, глубокий, неразрывный - но, в конце концов, она все же отстраняется. И я теряюсь и не знаю, что сказать или сделать. Ведь прежде такого не случалось никогда. Уж точно не так. - Я собираюсь на охоту, - говорит она спокойно и выходит из комнаты, чтобы одеться. Но прежде чем она исчезает за дверью, я замечаю проблеск ее улыбки. Пеку ей на завтрак сырные булочки, хотя вообще-то это необычная для завтрака еда. Но разве это важно? Китнисс Эвердин только что поцеловала меня. Могу творить, что хочу! - Сегодня вечером Пейлор должна сделать заявление, - говорит она, взяв все для охоты и направляясь к входной двери. - Я собираюсь смотреть с тобой и Хеймитчем. Так что я вернусь к началу. Весь остаток дня мне приходится сосредотачиваться на конкретных делах, иначе накатывают блестящие образы, но мне до них и дела нет. Да я справлюсь с какими хочешь ложными воспоминаниями, лишь бы она поцеловала меня так же хотя б еще разок. Не знаю уж как, но я держусь весь день, а вечером оказываюсь в моей гостиной на диване вместе с пьяным Хеймитчем и Томом, который явился, чтобы рассказать о делах на стройке, и был приглашен на ужин, так как в одиночку переносить Хеймитча мне было нелегко. Китнисс возвращается домой прямо перед началом трансляции. Ее губы испачканы малиновым соком, а коса еще влажная. С пояса свисает целая связка белок, и все без исключения подстрелены прямо в глаз. Охотничья сумка набита фазанами. А еще она вынимает из сумки банку, и я вижу, что она до краев наполнена огромными, истекающими медом сотами. На стол она кладет вязаный мешочек, который вот-вот лопнет от ягод. Повесив на дверь свое снаряжение, она подходит и присаживается рядом. Она пахнет потом, сосновой смолой и солнечным светом. Я бы хотел, чтобы все остальные исчезли. Но сейчас должна заговорить Пейлор. - Сегодня исполняется ровно год с того дня, как под натиском объединенных сил восставших Дистриктов пал Капитолий. В военное время от моих рук и рук моих товарищей по оружию погибло немало тех, кто сражался за Капитолий, но гибли и те, кто вообще не сражался. В свою очередь, погибло и множество моих соратников и друзей – порой весьма далеко от поля брани. Сложно найти человека, которого бы обошли стороной ужасы войны, кого бы она не ужалила в самое сердце. Мы все пострадали. Мы все виновны. И сегодняшний день объявляется Днем поминовения: наших погибших товарищей и тех, кто пал от наших рук, и тех, чью смерть мы допустили, пусть и невольно - своими небрежением и трусостью. Мы будем помнить о них, храня уроки прошлого и создавая будущее, в котором уже не будет места тотальному уничтожению людей по чьей-то воле. Президент окидывает своих слушателей недрогнувшим взглядом. Она не пытается играть на чьих-то чувствах. Ее речь сурова и полна горьких слов. И она по-прежнему готова брать не себя ответственность и за то, что случилось, и за то, что грядет. Она все еще солдат. - Для этого сегодня мы начинаем массовое ядерное разоружение Панема. Согласно предложению Министра Обороны Хоторна, которое активно поддержали в моем кабинете и Министерстве Науки, программа разоружения должна привести к тому, чтобы ни в Тринадцатом, ни во Втором дистриктах, не осталось больше на вооружении действующих ядерных боеголовок. Ракеты будут разобраны, а их составные части будут использованы в мирной ядерной энергетике. Кроме того, Министерство Науки приступает к исследованиям в области альтернативной энергетики, так что даже мирный атом со временем будет замещен. И мы больше не будем зависеть от невозобновляемых источников энергии, таких, как уголь, добыча которого стала причиной стольких смертей. Это дает надежду, что в скором времени мы уже не будем производить оружие или отвлекать ресурсы на производство предметов роскоши, доступных лишь горстке обеспеченных людей. С этого момента самые блестящие научные умы станут трудиться над внедрением технологий, которые обогатят жизнь каждого жителя Панема. Слова Президента были встречены бурными аплодисментами, и справедливо. Я с трудом верю, что такое происходит на самом деле. Битти с Гейлом хорошо потрудились. - Ну, если это возможно, - говорит Том, - я был бы не прочь позабыть, как выглядит угольный штрек. Думаю, все теперь к тому идет. Хеймитч приподнимает свою фляжку в безмолвном тосте, а Пейлор на экране продолжает говорить: - Не хочу присваивать себе заслуг за проделанную другими работу. Поэтому разрешите представить вам человека, который на протяжении всего года неустанно трудился над продвижением этой идеи в жизнь: Министр Обороны Гейл Хоторн. И вот уже у микрофона сам Гейл. Сейчас он выглядит несколько лучше, чем когда мы встречались с ним в последний раз. Он уже не настолько измучен, хотя кажется чрезвычайно измотанным, несмотря на все ухищрения гримеров, которые, без сомнения, поработали над ним перед трансляцией. Но тусклый взгляд человека, видевшего вблизи смерть, уже не так заметен. Я уже видел его по телевизору несколько раз в тех пор, как уехал из Капитолия. Чаще я смотрел на него в одиночестве, но иногда и с Хеймитчем, если чувствовал напряжение. Идея была в том, чтобы я привыкал к его появлению, как и ко всему прочему в списке, и оно не запускало бы всякий раз приступ. Если бы я мог, я бы виделся с ним и лично, но я, честно говоря, не знаю, как мы оба смогли бы это вынести. Но даже просмотр его выступлений давал свой неплохой эффект. Я действительно впечатлен тем, что он делает во Втором, и раз уж он… не здесь… Не уверен, сможет ли он вообще сюда вернуться. Все-таки бомбы, что убили Прим, были сконструированы по его задумке... И, хотя я надеюсь, что однажды Китнисс - для ее собственного душевного покоя – сможет его простить, не знаю, произойдет ли это на самом деле. Не стану отрицать и того, что маленькая мерзкая часть меня, достойная только презрения, находит утешение в мысли, что он перестал быть угрозой для наших с ней отношений. Но вообще-то она принадлежит не кому-то, а лишь себе самой, и подобные мысли не могут принести пользы ни мне, ни ей - ни в малейшей степени. Гейл начинает детально описывать, что будет сделано в первую очередь согласно национальному плану разоружения. А я поворачиваю голову, чтобы взглянуть на нее – я жаждал это сделать с того самого момента, как она села рядом. Мы с ней оба на диване и почти соприкасаемся, но только почти. На протяжении всей речи крошечное пространство между нашими плечами будто трещало от разрядов электричества, но сейчас ощущенье прошло. Ничего не могу прочесть и по выражению ее лица, хотя оно стало тревожно напряженным. Она изо всех сил обнимает свои колени, притянутые к груди. И такая ее поза неожиданно пробуждает все мои страхи, неуверенность и чувство вины, мучившие меня последние полгода. Навалились и все мои метания - как же я расскажу ей о последних двух пунктах списка, и тревога по поводу наших с ней отношений, которые, наконец, стали продвигаться так, что я могу лишь уповать, чтобы это оказалось правдой. Но, вместо того, чтобы логически все это разобрать и успокоиться, вместо того, чтобы попытаться поддержать ее в такой ошеломительно горький момент, в годовщину смерти её сестры, мой разум выдает рев монстра, а он говорит лишь одно: Гейл. Сейчас мир даже не замедляется. Все происходит так быстро, что у меня нет даже времени побороться. И, хотя я все еще каким-то образом здесь, мой разум раскалывается на две части. Я буду это помнить. Я вижу, как это происходит. И это будет в конечном итоге одним из самых ужасных моментов в моей жизни. Я чувствую, как скольжу по дивану к ней поближе, хотя на самом деле хочу только лишь оказаться сам, вместе с этим монстром, надежно запертым в шкафу. - Могу поспорить, ты сейчас думаешь, как же классно он выглядит, - мурлычет он ей на ухо гладким, шелковистым голосом, пародией на мой собственный. Мой нос прижимается к ее уху, когда он продолжает. - И когда именно вы собирались мне рассказать, что там у вас с ним происходит, а? Или ты опять намеревалась дурачить меня на глазах у всей страны? Он собирается объявить об этом сегодня? Все ее тело деревенеет, она хочет повернуть голову, но моя рука крепко сжимает основание ее косы, не давая ей двигаться. Со скоростью молнии он закрывает другой рукой ей рот. Я ничего не могу поделать. Даже не могу говорить. Ведь это не мои слова. Кто-то должен это прекратить, но Том слишком погружен в трансляцию, чтобы заметить, а Хеймитч слишком пьян. - Издашь хоть звук, и я сломаю тебе шею. Ты же знаешь, я могу. «Пит бросает стофунтовые мешки с мукой», - передразнивает он ее писклявым голосом, – Я собираюсь убить тебя, маленькая шлюха. Но еще не сейчас. Сначала ты мне расскажешь обо всех грязных штучках, которыми вы с ним занимались. Может, даже и покажешь. И он проводит кончиком языка по ее ушной раковине. Сам я так никогда не делал. Но отчаянно хотел сделать так долго. И вот он все разрушил. Они это разрушили. Они отняли это у меня, как отняли ногу и добрую половину моего здравого смысла, как отняли у нее Прим, и Финника – у его семьи. Как отняли буквально все у Хеймитча и Джоанны. «Ты должен вернуть то, что они отобрали у тебя», - сказала мне Джоанна. Надо пытаться. - Нет! – рычу я. Тяжело это сделать, но я срываю Китнисс с дивана и отбрасываю подальше от себя, насколько это только возможно. Одним коленом она врезается в журнальный столик и переворачивается, падая навзничь. А я встаю и, повернувшись к Хеймитчу, ору изо всех сил: - Выруби меня! Выруби меня прямо… - но монстр меня прерывает, повернув мою голову тягучим, почти змеиным движением. - Китнисс… детка… мы могли бы быстро с этим разобраться. Просто скажи всем в этой комнате, как вы с Гейлом сношались за моей спиной, - он бросает меня на колени, а потом подтягивает ее ко мне за ноги. Том хватает меня за плечи, пытаясь меня поднять и отшвырнуть, но мой кулак взлетает, и он валится без чувств. Может, он и сильный, и неглупый малый, даже вполне себе крепкий, но сейчас безумец управляет телом, которое выжило на двух Голодных Играх, вынесло пытки и войну. Тягаться с ним бессмысленно. Хеймитч пытается встать на ноги, но в пьяном угаре то ли бежит, то ли вываливается из комнаты в кухню. - Жалкий пьяница, - слышу я свой голос. - Теперь, Китнисс, расскажи-ка мне все о Гейле, раз уж мы с тобой остались совсем одни. Хочу услышать каждую подробность. Она смотрит мне в глаза, и ее голос почти спокоен. - Пит, это неправда. Между ним и мной нет абсолютно ничего. В последний раз я говорила с ним в тот день, когда убила Коин. Сегодня утром мы с тобой целовались. Помнишь? Хочу, чтобы ты снова меня поцеловал, и меня это пугает, потому что это по-настоящему. Ты, а не Гейл. А он - это неправда. Хоть я и ошеломлен ее признанием, я замечаю легкую дрожь в ее голосе. Уверен, это только от волнения и от важности того, в чем она призналась при таких ужасно трудных обстоятельствах, а может и слегка от страха. Но он-то замечает тоже, и на его взгляд, страх тут ни при чем. - Ты - лживая сука, - и моя рука взлетает, чтобы ударить по лицу наотмашь мою любимую. Вновь мучительно захватив контроль, я бросаюсь назад, умоляя её: - Китнисс, пожалуйста! Останови меня! Я знаю, у тебя есть нож. Воспользуйся им. И затем я исчезаю снова, но она уже успела вскочить на ноги. Она стоит неровно, и я знаю, что ударившись о стол, она могла повредить колено. Он тоже поднимает меня на ноги, и я, должно быть, меряю ее глазами снизу доверху презрительно и похотливо, пружиня на пятках перед прыжком. Я вижу кровь на ее рассеченной губе и могу прочувствовать его возбуждение. Пытаюсь вспомнить все предметы обстановки моей гостиной, с помощью которых я бы мог себя остановить. Потому что другого шанса уже может и не представиться. Он подбирается всем моим телом и готовится напасть. Почему она меня просто не убьет? И тут невнятный, пьяный голос произносит: - Знаешь, малыш, тебе бы надо найти здоровый выход для твоих фрустраций. И потом, прежде чем все погружается во тьму, я понимаю: как же это больно, когда тебе бьют сковородой по голове.

***

Когда я прихожу в себя, то могу понять по теплу в комнате и смолкшему птичьему щебету - уже наступил следующий день, и давно миновал час, когда я обычно встаю. Мое лицо неприятно зажато между спинкой дивана и подушкой. Не считая времени на Арене, когда я был почти что мертв от заражения крови, я никогда в жизни не просыпался так поздно. Сперва я думаю о хлебе, который надо печь, а уж потом – почему я лежу на диване, а не в своей постели. Потом на меня нападает дикая головная боль, и смерть от заражения крови или чего-то в этом роде кажется желанным исходом. Когда я вспоминаю, что произошло, я тут же думаю, что лучше б умер раньше. Наверное, я громко застонал от осознания всего случившегося, потому что её голос произносит: - Не вздумай садиться слишком резко. Думаю, Хеймитч устроил тебе сотрясение мозга. Она все еще здесь. Я едва могу в это поверить, но мне кажется, что лучше бы ее сейчас не было, потому что что-то в ее голосе, в её тоне, дает мне понять, что наши дела явно плохи. Да и как могло быть по-другому? Я даже не могу себе представить, как буду смотреть ей в глаза, зная, что он… что я… я даже не знаю точно, кто же это был. Знаю только, что же прозвучало. Обвинения. Угрозы. И что было это только вчера. - Китнисс, мне так жаль. Я обидел тебя – все эти жуткие вещи, что я говорил… - я пытаюсь хоть чуточку сдвинуться. - Я не злюсь на то, что у тебя случился приступ, и не расстроена из-за того, что ты сказал. Это был вообще не ты. И ты, в любом случае, неплохо с ним справлялся, - должно бы звучать обнадеживающе, вот только голос у нее ледяной. Я слышу, как скрипнул стул, когда она с него поднялась. Хочу повернуться и взглянуть на нее, но мое тело словно налито свинцом, так что я едва могу двигаться. - Ты мне лгал, Пит. Чувствую, как что-то невесомое приземлилось на диван рядом. - Не вздумай мне никогда больше лгать. Дверь оглушительно хлопает, и я протягиваю ослабевшую руку, чтобы взять то, чем она в меня швырнула. Это список. Настоящий.