The List

Моему поступку нет названия. Свернувшись калачиком, я лежу на диване уже много часов кряду и едва могу пошевелиться: не знаю уж, что меня терзает больше – физическая или душевная мука. Как бы там ни было, это знакомая боль, и мне придется с ней свыкнуться, потому что вряд ли мне когда-нибудь полегчает. Как я вообще мог надеяться, что с этим справлюсь? Глубина моего страдания даже не позволяет мне до конца осознать, что же я натворил. Я предал ее всеми возможными способами. Разве это поддается исправлению? Да я не заслуживаю даже права на попытку что-либо исправить. Мне придется жить с этим до конца своих дней. В конце концов звонит телефон. Судя по тому, какой сегодня день недели (хоть это уже давно не имеет для меня ни малейшего значения) и который сейчас час, это Доктор Аврелий. Пусть звонит себе. Я не в силах заставить себя беспокоиться об этом, хотя знаю, что он будет волноваться. Но как я смогу рассказать ему, что произошло, описать, каких ужасов я натворил? Более того, он же попытается помочь мне с этим справиться, обрести душевный покой. А это вовсе не то, к чему я стремлюсь. И я так же не хочу, чтобы он выспрашивал об этом Китнисс. Лучше бы ей никогда не довелось впредь об этом говорить. У меня в руке основательно жеваный лист, которым она в меня швырнула. Настоящий, который я некогда привез в Двенадцатый, написанный на роскошной, толстой капитолийской бумаге. Список. Я медленно соскребаю себя с дивана, поднимаюсь и плетусь на кухню. Моя больная нога безбожно ноет после ночи, проведенной на жестких подушках. Протез все еще на мне, а порез на ступне все еще саднит. Я разглаживаю лист и на его обороте начинаю новый список. Список того, чем я ранил Китнисс, чтобы никогда об этом не забывать. Я ей лгал. Я начал с начала, с того, что она сама считает самым ужасным моим деянием. Возможно, она права. Если бы я с самого начала не скрыл два последних пункта, она бы попросту избегала меня, и ничего подобного бы не произошло. Толкнул ее так, что она повредила колено. Ударил ее по лицу. Таскал за волосы. Хоть все это вместе и можно отнести к «физическим травмам», я не могу записать это в один пункт. Если я упущу детали, весь ужас случившегося со временем померкнет, а я не могу этого допустить. Издевался над ней. Не только это. Я издевался над ее воспоминаниями. От этого становится только хуже. Назвал ее шлюхой. Назвал ее сукой. Я не знаю, что хуже: эти слова или «переродок», но сексуальный подтекст каждого из них прожигает мне горло. Обвинил ее во лжи. Приплел Гейла. И снова два пункта очень схожи, ведь я обвинил ее в том, что с помощью Гейла она меня водила за нос. Но они должны стоять по отдельности. Я знаю, долгие месяцы знал, что одна лишь мысль о Гейле причиняет ей столько боли, что он не подлежит обсуждению, никогда. Упомянуть его в таком контексте бесконечно хуже, чем обвинить ее во лжи по любому другому поводу. Угрожал убить ее. Это на самом деле ужасно, но это – единственное, о чем я так мучительно переживал, что осмыслял снова и снова на встречах с Доктором Аврелием, так, что в конце концов пришел к странному смирению с этим обстоятельством. Все, что делал со мной Капитолий, должно было в итоге привести лишь к одной цели – смерти Китнисс. Не считая нашей первой встречи в Тринадцатом и моего последнего приступа, мне удавалось избежать исполнения этого заложенного во мне сценария. Я впервые за последний год угрожал причинить ей вред. Случись это на самом деле, я бы себе вскрыл вены, но у меня было бы хотя бы слабое утешение, что это сделал с ней не настоящий Пит Мелларк, а болезнь, что поселился в его голове. Угрожал... В этот момент ручка выпадает из моей дрожащей руки. Идея ее убийства, подсаженная в мою голову, была сама по себе ужасна, но она была чем-то полностью чужим, инородным. С другой стороны, угроза... овладеть ею была извращенной, испоганенной, но все же частью меня. Не Капитолий внушил мне эти мысли. – Я чудовище, – шепчу я. И рыдаю, пока мир вокруг меня не меркнет.

***

Я просыпаюсь от шепота двух незнакомых женских голосов. Распахиваю глаза и понимаю, что снова лежу на диване, теперь уже на спине, а надо мной склонились два таких разных, но одинаково взволнованных лица. В одном из них я узнаю Делли. Она выглядит лучше, чем когда-либо до этого. Прежде столь пухлые черты лица теперь просто округлые, тело обрело женственные формы. Волосы завиты в локоны, которые почти касаются моего лица. Но при этом она все та же - нахмуренный от беспокойства лоб и ясные, чистые глаза, в которых сквозит тревога за мое состояние. – Пит? Ты слышишь меня? – напряженно спрашивает она. Другая женщина мне не знакома. Если бы я встречал ее когда-либо, я бы ее не забыл, слишком уж яркая это личность. У нее резкие черты лица, высокие скулы и кожа цвета черного дерева. Стрижка совсем короткая, волосы вьются мелким бесом. Вдоль шеи - изящные золотистые тату. Но самое сильное впечатление производит взгляд ее темных глаз – он пронзительный, оценивающий, озаренным светом недюжинного интеллекта. – Делли? Как я оказался здесь? И вы почему здесь? – Мы приехали на завтрашнюю свадьбу Тома. Мы остановились у тебя, ты разве не видел моего письма? Он привез нас сюда вместе с багажом. Что у него случилось с носом? Он будто сломан! И почему на ручке твоей входной двери висят пять мертвых белок? И как ты сам оказался в отключке на столе? – бесконечный поток вопросов накрывает меня с головой, и я стону, прикрыв лицо руками. В довершении ко всему прочему я испортил Тому свадьбу. Сейчас я должен был бы печь торт, но я едва могу удержаться на ногах. – Белок принесла Китнисс, – бормочу я. Я слышу, как Делли произносит что-то вроде «Хм-м», и я знаю, что сейчас она пытается придумать, как лучше все исправить. Вздохнув, она начинает говорить. – Хорошо, сейчас я отнесу этих белок Китнисс, пока они не протухли. Скорее всего, они уже испортились. Джулия побудет с тобой. Выглядишь ты, в самом деле, не ахти. Ты в курсе, что у тебя огромная шишка на затылке? Она переключает свое внимание на другую гостью. – Ты не могла бы осмотреть его голову, Лия? Я и правда беспокоюсь. Та шепотом соглашается, и я слышу, как Делли уходит. Ясное дело, она пойдет к Китнисс не только чтобы занести белок. Я чувствую, как сильная рука помогает мне принять сидячее положение. – Давай посмотрим, что там с твоей головой, – говорит она зычным голосом. – Ты ведь Пит Мелларк, да? – Ага. – Я помню тебя по 74-ым Играм... – я был готов раздраженно выдохнуть, когда она продолжает мягким озадаченным голосом. – Ты меня здорово вывел из себя на самом деле. Я хотела, чтобы победила рыженькая. Из-за тебя я потеряла кучу денег. Это самое обезоруживающее, что я мог бы от нее услышать от нее, хоть это и мрачная шутка по поводу ставки в смертельной бойне на того, кого я прикончил. По крайней мере, честно. – Смотри на мой палец и следи за его движениями, хорошо? – я выполняю ее указания, а она продолжает тихо говорить, хотя очевидно, что я не очень-то готов поддержать беседу. - Меня зовут Джулия Апплесорп. – Да, Делли что-то говорила о тебе. – Надеюсь, ничего плохого? – интересуется она хладнокровно, наклоняя мне голову сначала в одну, потом в другую сторону. – Ну, ты же знаешь Делли. Она и о президенте Сноу скажет только хорошее, будь ее воля. – Рада, что ты так ценишь ее способность распознавать людей. – Не знаю, стоит ли верить тому, что я сейчас говорю, учитывая, что ты проверяешь, все ли у меня в порядке с головой, – я продолжаю держаться ужасающе неучтиво, но я уже ни в чем не вижу смысла. Даже в том, чтобы казаться милым. Хочу лишь, чтобы меня оставили в покое. Указательным пальцем она закрывает мне одну ноздрю, а ко второй подносит запястье. – Чем пахнет? – Мускатным орехом. Она закрывает мне другую ноздрю и подносит другое запястье. – А здесь? – Кардамоном. Она ухмыляется. – А ты разбираешься в специях. – Я же пекарь. А ты всегда пользуешься двумя разными ароматами на случай, если встретишь кого-то с сотрясением мозга? Она продолжает меня осматривать, не прекращая говорить: - Нет, я… так, улыбнись мне… просто люблю это сочетание… теперь сожми зубы… оно мне напоминает о маме… теперь посвисти. Я подчиняюсь, и она кивает, чувствительно прощупывая своими длинными пальцами мои мышцы шеи. Ее уверенные движения свидетельствуют о том, что она разбирается в том, что делает. - Так ты врач? - Нет. Так что ты в принципе не обязан следовать моим указаниям и вообще меня слушаться. - А откуда ты тогда все это знаешь? - Я училась на третьем курсе медицинского, на неврологии, когда началось восстание. Изучала травмы головы и потерю памяти. Я даже была там самой младшей, хотя училась лучше всех на курсе. - Ты бросила учебу? - Скорей утратила к ней интерес, - она старается уйти от вопроса, и затем продолжаетю - Я была на середине одного прорывного исследования, когда началось вторжение в Капитолий. А когда все закончилось, твой врач попросил у меня консультацию относительно твоего случая. - И что ты посоветовала? - Ничего. Я отказалась. Не хотела иметь дела с твоим случаем. А потом вообще решила не иметь дела с медициной. - Я что-то тебе такое сделал, о чем даже не подозреваю? – спрашиваю я исподтишка. - Двое моих десятилетних братьев-близнецов были разорваны бомбой возле Президентской Резиденции. А отец и мать казнены Койн. Так что ты мог бы понять, что я не очень-то хотела помогать мужу Сойки-Пересмешницы. - Ну, сейчас ты все равно здесь. А тот брак был полной фальшивкой, если это еще имеет значение, - бормочу я мрачно. Не будь я сейчас в столь ужасном состоянии, я бы еще мучился от своей неспособности должным образом сопереживать потере этой женщиной всей ее семьи. Мне следовало бы корчиться сейчас от отвращения к самому себе. И добавить эту душевную глухоту ко всему, за что мне стоит себя ненавидеть. - Нет, не был, - немедленно отвечает она обычным тоном, а не так, будто хочет поспорить. - Тебе это Делли сказала? - Она говорила мне кое-что. Но даже если бы нет, об этом мне сказал твой тон: так, как ты сейчас, не говорят о том, чего не было на самом деле, - она серьезно глядит на мои трясущиеся руки. - Как давно у тебя начался этот тремор? - Он всегда начинается, когда у меня происходит катастрофический парциальный припадок, - я использую термин с издевкой. - Иногда он через час проходит. Иногда длится очень долго. - И когда был припадок? - Вчера вечером. - Это тогда ты схлопотал шишку на башке? - Ага. Хеймитч Эбернати двинул меня по голове сковородой, чтобы не дать мне изнасиловать, а потом убить мою вроде как девушку, - выплевываю я с горечью. Даже сквозь стену ранящих слов и ненависти к себе, я чувствую, как сильно у меня скрутило живот. Наверное, меня сейчас стошнит. Но я произнес это вслух. Я не знаком с этой женщиной, но пусть она узнает, какой я изверг. Может, она даже сама все расскажет Делли, а мне не придется… Насмешливый внутренний голос еще подливает масла в огонь: мол, что сказала бы Китнисс о том, что я называю ее своей девушкой. Хотя это просто был самый приемлемый способ описать сущность наших с ней отношений, тем более что теперь это вообще утратило всякий смысл. Джулию все услышанное, кажется, ни в малейшей степени не беспокоит. Она не обращает внимания на мои слова о том, что я грозился сделать с Китнисс. Гораздо большее ее заботит мое сотрясение мозга. - И ты лежишь здесь в одиночестве с тех самых пор? - Нет. Думаю, она сидела со мной, пока я не пришел в сознание, а это было уже наутро. Но когда я очнулся, она ушла. Перед этим на меня наорав, – и как она может заботиться в такой ситуации о незначительной травме головы? - Она должна была с тобой остаться. Нельзя было допускать, чтобы ты вот так вырубился на столе. Ты мог бы даже впасть в кому, если бы твое сотрясение было серьезнее, а ведь она не могла знать наверняка… - Ты что, не слышала, что я сказал? Я пытался… - я судорожно хватаю ртом воздух и вцепляюсь себе в волосы, не в силах повторить эти слова. Она вздыхает с легким разочарованием. - Прежде чем ты вырвешь себе еще больше волос, ты должен узнать, что ты единственная выжившая жертва охмора, а они ведь трудились над этой технологией очень, очень долго. Абсолютно все другие жертвы просто сходили с ума и кончали с собой при первой же возможности. - И очень правильно. - Прекрати, - говорит она прямо, но не злобно. - Что? - Я сказала – прекрати, - ее бесстрастный ответ еще больше выбивает меня из колеи. - С чего ты взяла, что имеешь право говорить со мной так? - Скажи мне вот что, Пит Мелларк. Многие ли из твоих знакомых сейчас мертвы? Я бросаю на нее острый взгляд: - Да практически все. - Поэтому у тебя и нет права покончить с собой, - говорит она почти что повседневным тоном. - Кроме того, тебе это вообще не нужно. То, что с тобой случилось – это совершенно понятная реакция мозга, который пытается прийти в норму после тяжелой травмы. То, что сказала мне Делли, в сочетании с твоей фразой про «вроде как девушку» заставляет меня предположить, что ты находишься на пороге сексуальных отношений с объектом своего охмора. Тот факт, что это вообще возможно, уже настолько потрясает, что заставляет меня вернуться к моим исследованиям. Но вот чему я уж совсем не удивляюсь, так это тому, что твое напряжение, связанное с прогрессом в вашей интимной жизни, могло привести к психическому припадку с подоплекой насилия на сексуальной почве. - Ты пытаешься меня убедить, что это все так хорошо? Да что с тобой такое? Она отвечает твердо, безо всякого волнения, просто констатирует факт: - Я говорю тебе правду. У тебя есть список «спусковых крючков». Я видела его на столе. У них есть одна общая черта: беспокойство. Когда ты обеспокоен или напуган, возникают неконтролируемые воспоминания. Аврелий помог тебе выявить то, что тебя больше всего пугает, и ты систематизировал все эти вещи в списке, и, полагаю, пытался с ними освоиться. С точки зрения терапии это была блестящая тактика, но дело в том, что в реальном мире это не соответствует действительности. Не мисс Эвердин провоцирует твои приступы не больше, чем пчелы, собаки или взрывы. Ты это делаешь сам, или, по крайней мере, это делает биохимия твоего мозга, когда ты начинаешь беспокоиться о возможности быть ею отвергнутым, о том, к чему ведут ваши отношения, или по миллиону других совершенно нормальных для влюбленных поводов. Я бы сделала кое-какие анализы, чтобы окончательно в этом убедиться, но, уверена, что это коктейль гормонов, попадающих в кровь в состоянии страха, тормозит возможности твоего мозга различать реальности и искусственно внедренные воспоминания. И я даже не удивляюсь, что эти воспоминания принимают образ отдельной личности. Видела вчера вечером выступление Министра Обороны Хоторна. Оно было потрясающее, и я бы точно стала беспокоиться, будь он прежде так близок с любовью всей моей жизни. Так что то, что у тебя случился катастрофически сильный припадок с сексуальным подтекстом - вряд ли можно считать сюрпризом. Тебе не надо учиться игнорировать эти спусковые крючки. Тебе надо учиться справляться со страхом. И так уж вышло, что два последних пункта в твоем списке – самые пугающие. - Но, если все так и есть, почему я не могу о ней пофантазировать без угрозы приступа? – выпаливаю я, не успевая сдержаться. Понятия не имею, как я решился задать этот убийственный вопрос. Может быть, оттого, что эта женщина говорит так холодно и беспристрастно, а может – потому что я уже рассказал ей все самое ужасное, что только мог бы кому-нибудь поведать. - И когда в последний раз ты мог думать о ней, без того чтобы беспокоиться о ее безопасности или душевном здоровье? У тебя большие трудности с тем, чтобы, думая о ней, не испытывать тревогу и беспокойство. И когда ты пытаешься вызвать сексуальное возбуждение, думая о ней, я уверена, при этом у тебя подсознательно возникают другие чувств и ассоциации, связанные с ней. Это все никак не связано ни с ней, ни с сексом – это все завязано на страхе. Ты уже доказал, что можешь справиться с заложенной в тебе программой, велящей расправиться с ней. Такое прежде никому не удавалось. Ты уже разобрался с этим таким радикальным образом, который прежде не мог предвидеть ни один врач, что все остальное - уже детали. Ты способен физически находится рядом с ней и испытывать возбуждение без того, чтобы начался приступ? - Пока да. Но это всегда случалось спонтанно, прежде чем я мог это остановить. То есть, она меня однажды сама поцеловала, или иногда она надевает эти короткие шорты и… Не считая того, что я не знаю, чего она хочет, я опасаюсь за ее безопасность, если сам стану проявлять инициативу, и я не хочу потерять все это и сделать ей больно. - Думаю, ты и не сделаешь. НЕ считая прошлого вечера, ты определённо не совершил ничего такого уж опасного, хотя видел ее почти каждый день почти полгода. Должна добавить, что у этой женщины слава человека, который может за себя постоять. Когда вы вместе с ней в романтическом смысле, ты не думаешь больше вообще ни о чем, кроме нее, правда? Для беспокойства не остается места, отсюда нет и приступов, - она приподнимает брови так, будто считает все сказанное совершенно очевидным. - Все это не отменяет того, что я совершил вчера вечером. - Ты не знаешь, сумел бы ты напасть на нее, в конце концов, или нет. Тебя вырубили прежде, чем приступ дошел до кульминации. Не уверена, что ты в итоге смог бы это сделать. Но что бы там ни случилось, я сомневаюсь, что это может повториться. - Я не готов так рисковать. - Тогда ты определенно не «самый храбрый и обнадеживающий человек, которого я знаю» - как поэтически описала тебя Делли. Но я больше доверяю ее суждениям, чем тому бреду, что ты несешь после сотрясения мозга, - и следом она улыбается той особенной, прохладной улыбкой, как будто надеется, что я стану тем, в кого верит Делли. Она напоминает мне Джоанну, совсем чуть-чуть. Я тоже ничего не могу поделать. Я улыбаюсь, что бы там ни случилось вчера и этим утром, несмотря на весь наш разговор. - Ума не приложу, о чем вы с Делли вообще можете разговаривать. В жизни не встречал двух таких непохожих друг на друга людей. - Любовь вообще странная штука. - Я бы не сказал. - А я вот что тебе скажу: тебя не должно было быть в живых. Ты никак не мог остаться в своем уме. И если это сделала любовь… уже не важно, странно это или нет. - Это вовсе не значит, что она все еще готова когда-либо со мной заговорить. Помимо всего прочего я ведь ей солгал. - По моему опыту извинения порой творят чудеса, - ее глаза вспыхивают, и я задаюсь вопросом, уж не это ли разглядела в ней Делли. - Джулия, сделай одолжение и мне, и себе самой. - И какое же, Пит Мелларк? - Стань, пожалуйста, врачом.