The List

Остаток дня я провожу за выпечкой. Свадебный торт для Тома сегодня прежде всего, я не хочу разочаровать его, после того как я врезал ему по лицу. Джулия интересуется, где здесь можно прогуляться, и я отправляю ее в долгий извилистый путь через весь город, передав ей записку для Тома. В ней я рассыпаюсь в извинениях по поводу его носа и заверяю, что торт на свадьбу прибудет в срок, как договаривались. Проведя немало времени в доме Китнисс, Делли возвращается, но по ней невозможно понять, что там было, а я и не спрашиваю. – Как твоя голова? – заботливо спрашивает она. – Нужно следить, чтобы не было головокружения и не шла кровь из ушей. Думаю, все обойдется. Хотя болит от этого ничуть не меньше. Весь воздух выходит у меня из легких, когда она с размаху кидается сзади меня обнимать. – Скоро все будет в порядке, Пит. – Она рассказала тебе, что я сделал? Не знаю, как после такого снова все может быть в порядке. – Она знает, что это был не ты. Мой кулак обрушивается на поверхность стола. – Мне плевать, что это был не я. Я не желаю, чтобы из-за этого ей или кому-то другому пришлось с этим сталкиваться. Посмотри, что я сделал с Томом! – Я... Я уверена, что Том полагает, что этот синяк делает его... мужественнее... – говорит она совсем неубедительно. И тут я начинаю истерически смеяться, а она подхватывает, и я решаю, что пора перестать обсуждать вчерашнее. О чем бы там Делли ни говорила с Китнисс, мне этого знать не положено, а всю нашу дальнейшую беседу это сделает только еще более натянутой и неловкой. Мы вместе трудимся над тортом, как бывало в Тринадцатом. Хоть Делли и не очень хороша на кухне, она отлично смешивает ингредиенты и моет посуду, которую я уже использовал, и работа движется быстрее. По большей части, она просто развлекает меня разговорами, рассказывает, как повстречала Джулию. Работала волонтером в убежище для эвакуированных в Капитолии, где Джулии пришлось укрыться... Рассказывает и многое другое об их отношениях, что мне было любопытно знать, но спросить я стеснялся. Когда же я интересуюсь, не пропустил ли я чего важного, она улыбается и отвечает: – Вряд ли. Думаю, я просто ждала ее. Ее присутствие отвлекает меня от мыслей о содеянном и позволяет полностью сосредоточиться на процессе создания торта. Уже заполночь приходит Джулия и обнаруживает Делли спящей на кухонном столе, пока я покрываю глазурью нижний ярус торта. Джулия мягко улыбается, наклоняется и что-то шепчет на ухо Делли, перед тем как отвести ее в кровать. Это так трогательно, что мое сердце болезненно сжимается, но я позволяю себе лишь кивком пожелать им спокойной ночи, прежде чем снова сосредоточусь на работе. Хоть я и люблю рисовать, в тысячу раз больше меня завораживает украшение торта, его преходящая красота, которой предназначен столь короткий век, лишь чтобы воздать должное особому событию в чьей-то жизни. Том говорил, Сьюзи любит цветы и деревья. Могу себе представить, как это было тягостно и беспросветно всю жизнь проводить под землей, так что я тружусь изо всех сил, создавая картины природы, которые помогут ей почувствовать, что ей рады в ее новом доме, в ее новой жизни. Когда на кухню проникают лучи рассвета, я как раз кладу последние штрихи на верхушку торта. Меня охватывает чувство странного примирения с собой и с миром. На миг мне кажется, я знаю, что нужно делать, но это ощущение тут же ускользает. Так что я снова принимаюсь за выпечку. Сначала берусь за тот хлеб, который нужен для свадебного обряда, а потом и за немалое количество сладостей, печенья и багетов для свадебного стола. Ведь на свадьбу приглашен весь Дистрикт, пусть пока он и не так уж плотно населен, и даже гости из других – например, Далтон из Десятого, с которым Том подружился в Тринадцатом. Далтон будет его шафером. Для нас эта традиция незнакома, но в других местах она, видимо, распространена. Как бы там ни было, все эти люди упорно трудились весь год на благо нашего маленького сообщества, на восстановлении Дистрикта, и я намерен отблагодарить их так, как умею. Церемония пройдет в пекарне, и для нее будет впервые зажжена огромная печь, которую там, наконец, сложили. А свадебные гулянья состоятся на вновь засеянной в городе лужайке, тоже всего в паре шагов от новой булочной. Пока я пеку, команда Тома ставит на траве огромный навес. Я уже заканчиваю замешивать тесто для печенья, когда раздается тихий стук в дверь. Я удивлен. Никто из моих соседей стучаться не привык. Я открываю дверь и обнаруживаю перед собой Рори Хоторна. Ему сейчас шестнадцать, и он стремительно растет, превращаясь в высокого долговязого парня, даже выше, чем его братья. В нем есть какая-то надломленность, печаль, которую я видел в глазах очень многих, кто пережил войну, но редко у тех, кто сам не сражался на поле боя. Непонятным образом войне удалось уничтожить нечто очень сокровенное и драгоценное в этом мальчике. – Мы только вчера приехали, мистер Мелларк, – не могу поверить, что он называет меня так – я старше его всего на два-три года, но я не знаю, что ему сказать, поэтому просто киваю. – Теперь мы с вами соседи. Мы живем за Хеймитчем. Думали приехать только на свадьбу, но мама решила, что больше не хочет жить во Втором, хоть Гейл и там. Так что мы тут насовсем. Соскучились по дому. – Понимаю о чем ты, Рори. Я тоже по нему скучал. Явно волнуясь, он выпаливает: – Я просто... Просто хотел сказать, что те цветы, что вы посадили... ей бы наверняка понравилось. Ну, увидимся на свадьбе, – он исчезает до того, как я успеваю его остановить его. Стоя на пороге, смотрю на двор, перевожу взгляд на кусты первоцвета у дома Китнисс, затем на такие же кусты у моего дома. Шестнадцать – слишком юный возраст, чтобы нести бремя подобной боли. Еще слегка потрудившись над усовершенствованием торта, я вдруг понимаю, что понятия не имею, как незаметно спустить его с холма, кроме как по частям, что довольно затруднительно, учитывая, что это должен быть сюрприз. Хеймитч, к моему большому удивлению, просыпается рано и делает мне три деревянных ящика, по одному для каждого слоя, чтобы рабочие смогли незаметно перенести их. – Должен же я тоже что-то делать, – пожимает плечами он, заметив мой растерянный взгляд, – а то можно так и вовсе разжиреть, сидя сложа руки. – Ты рано проснулся, – говорю я деликатно, избегая слова «трезвый», чтоб его не разозлить. – Через час нужно встретить Эффи на станции. Кстати, как твоя голова? – спрашивает он с самодовольным видом, не давая мне шанса продолжить расспросы. Мы оставляем друг друга в покое. Делли каким-то образом умудрилась организовать доставку всего, что я напек, до праздничного стола силами тех, кто не занят на других участках подготовки к свадьбе. Дом наполняется людьми и радостным волнением, кто-то все время хлопает входной дверью, отпускает шутки на крыльце. Хотел бы и я насладиться этим, но я не могу оторвать взгляда от дома Китнисс, который выглядит заброшенным, чувствуя, как волны стыда и сожаления прокатываются по моему телу. Все окна наглухо закрыты. Жалюзи опущены. Однажды в дом заходит Сэй, но выходящей оттуда я ее так и не вижу. Хэйзелл предоставляет свой дом невесте и ее сестре для предсвадебных приготовлений. Так что Вик и Рори все утро помогают мне, помещая торты в ящики, которые сделал Хеймитч. Особенно торт нравится Вику, и он засыпает меня вопросами о том, как я его украшал. Хеймитч и Далтон сидят на крыльце и подшучивают над Томом. Виновник торжества нарезает круги по моей кухне. – Я не знаю, как это сделать, Пит, – в конце концов, говорит он. – Что ты имеешь в виду? – теперь каждый в Двенадцатом знает, что мы с Китнисс не женаты и никогда не были, так что я понятия не имею, почему он пришел за советом ко мне. Но чем дольше я размышляю над этим, тем лучше я понимаю, что пар в Дистрикте раз-два и обчелся. Не считая нескольких семей, что жили на самой границе Шлака, рядом с Луговиной, практически каждый потерял кого-то, чаще всего – супруга. Так что, с точки зрения Тома, у меня самые стабильные отношения из всех, кого он знает. Я же его вырубил, чтобы попытаться ее прикончить и все такое… – Я имею в виду... Я не знаю, как жить нормальной жизнью. Все эти разговоры о переменах, о том, что больше не будет ни шахт, ни голода. Я к такому вовсе не привычен. Все что я видел – тяжелые времена, – продолжает он. – Том, – тихо произношу я, – я тоже не знаю. На секунду мы оба замолкаем. – Вот тебе мой совет: что бы Хеймитч ни делал, делай все наоборот. Тогда с тобой все будет в порядке. Эта фраза заставляет беднягу Тома рассмеяться до слез. Уже почти пора выходить, а я все еще стою у зеркала в своей комнате, надев темно-голубую льняную рубашку с закатанными рукавами и светлые брюки. Теперь я выгляжу вовсе не как тот исхудалый парнишка, что вернулся в Дистрикт полгода назад. Я больше не забываю простых вещей, хотя с моей памятью по-прежнему не все в порядке. Волосы мои отрасли, а шрамы подзатянулись. Плечи раздались даже больше, чем в месяцы тренировок перед Квартальной Бойней. И я определенно подрос. Мне придется заказать себе новую искусственную ногу, подлиннее, хоть это и смешно звучит. Окажись здесь мой отец, он наверняка сказал бы, что я уже стал мужчиной. Я так сильно хочу сейчас дотронуться до Китнисс, что от этого мне даже больно. Делли, Джулия и я идём на свадьбу вместе с Хэймитчем, Эффи и семьей Хоторн – только Рори, видимо, отсутствует. Вик несет Пози на плечах, а она беспрерывно трещит о своем новом доме, о Втором, о своем брате и его друге «Джане», которым, как я удивленно понимаю, может быть наша Джоанна. На Хеймитче чистая рубашка, а на Эффи простое золотое платье и нет парика - длинные каштановые волосы уложены в непритязательный пучок. Платье Делли в горошек и с кучей оборок восхитительно сочетается с впечатляющим, хотя и не кричащим зеленым платьем Джулии. Они держатся за руки. Когда мы проходим мимо дома Китнисс, меня тянет в него постучаться, хоть я даже и представить себе не могу, с чего мне начать свои извинения. Но я все равно готов броситься туда, когда Делли перехватывает мой взгляд и нежно мотает головой. Мы присоединяемся к постоянно растущей толпе возле пекарни и остаемся снаружи. До войны обряд поджаривания хлеба всегда был камерным, чисто семейным, таких вот общих сборищ тогда не было. Теперь же все изменилось, и нужно привыкать. Том и Сьюзи вместе с Далтоном и сьюзиной сестрой сейчас внутри, готовятся поджарить хлеб. Меня они тоже приглашали побыть на церемонии, ведь это же моя печь, но я как никто другой ценю право пары на уединение, так что я отказался. Впрочем, сам-то хлеб им нужен, так что я приоткрываю дверь и беззвучно протягиваю его Далтону, прежде чем исчезнуть. Может быть, этим и занимается шафер? Печется о хлебе? Эффи от восторга подпрыгивает на носочках. - Это такой важный-преважный день! Открытие пекарни и первая свадьба здесь после войны и… Ох, взгляни на себя, Пит. Да ты же подрос! Она бросается мне на шею, и я ее тоже приобнимаю. За ее спиной Хэймитч делает вид, что подвешивает себя на воображаемой удавке. Все собравшиеся начинают аплодировать, когда Том и Сьюзи выходят из передней двери, держась за руки. Далтон и сестра Сьюзи идут за ними, тоже рука в руке. И потом начинается действительно большое веселье, как на той свадьбе, что была в Тринадцатом – мне о ней много рассказывали. Все столы под навесом ломятся от угощения, хоть я и отмечаю, что мяса там совсем немного. Дети так и снуют под ногами, и все болтают, смеются и отлично проводят время. Том, несмотря на свой подбитый глаз, выглядит счастливее, чем когда-либо, а Сьюзи, в незамысловатом мерцающем белом платье, просто сияет. Далтон приносит гитару, а Хеймитч – вот уж кто бы подумал – берет в свои лапищи банджо. Стоит мне на него вопросительно посмотреть, он произносит: - Я ведь не только выпивать могу, малыш. У некоторых парней из строительной команды Тома находятся тальянки и губные гармошки. Они играют весело, даже самозабвенно, хотя ансамбль и несколько проигрывает от отсутствия скрипки. Многие гости уже повскакивали со своих мест и готовы пуститься в пляс. Но музыку обрывает пронзительный свист, и все мгновенно умолкают, силясь понять, откуда он раздался. Думаю, свистят из-за пекарни, со стороны Шлака, но я не могу быть в этом уверен. Потом я слышу ровные шаги обутых в сапоги легких ног. Эта поступь мне очень-очень хорошо знакома. - Здесь кто-нибудь хочет оленины? - нервно спрашивает Китнисс, появляясь из-за угла. На ней ее охотничий костюм, волосы заплетены в косу, как в любой обычный день. Следом за ней идет Рори, и вдвоем они несут тушу поджаренного на вертеле оленя огромных размеров. - Простите, мы задержались, - бормочет Рори и нашаривает скрипку, висящую у него за спиной. А следом за ними Сэй несет здоровенный котел с рагу из белок, как я могу определить по запаху. - Ну-ка, налетай. Набивайте брюхо, сколько влезет, - говорит старушка с ухмылкой. И тут поднимается такой мощный одобрительный шум, какого нельзя было ожидать от не столь уж большого скопления народа. Помощники Тома ринулись принимать аппетитные дары, и в суматохе Китнисс растворилась. Прежде чем я смог добраться до нее, она уже исчезла. Веселье действительно начинается, когда к музыкантам присоединяется Рори. Он намного талантливее всех, чью игру мне доводилось слышать, хотя даже не понятно, где он вообще выучился так играть. Его пальцы движутся со скоростью молнии, так что над грифом его скрипки собирается облачко канифоли. Хэймитч и Далтон обмениваются раздраженными взглядами, пытаясь за ним поспеть. Между песнями они дурачатся и шутят вместе с Рори, но мне все равно заметен его измученный взгляд. И он ранит меня в самое сердце. Оленина абсолютно восхитительна, для многих обитателей Двенадцатого это первая возможность вообще ее попробовать, хоть они и прожили всю жизнь возле богатого дарами леса. Сегодня в нашем Дистрикте настоящий пир, подобных которому я не видывал с самой Квартальной Бойни. Думаю, меня успели похлопать по спине уже человек пятнадцать, и еще столько же захотели пожать мне руку. Они зовут меня "Мистер Мелларк", и пусть сердце мое и наполняется гордостью, часть меня от этого страдает, ведь так всегда звали моего отца, а теперь его здесь нет. Хотя он был бы очень счастлив здесь очутиться. Мои братья сейчас бы, полагаю, боролись друг с другом за внимание сестры невесты, а моя мать… наверняка бы лопалась от недовольства, что столько хлеба досталось дармоедам. Теперь все это неважно. Мне всех их ужасно не хватает. Но даже будь все они живы, вряд ли я смог бы сейчас наслаждаться праздником, как он того заслуживает. Для меня всю радость жизни по-прежнему заслоняют мысли о том, что я наделал, и, когда у меня нет под рукой срочной работы, я вряд ли могу еще о чем-то думать. Я должен все исправить, но это кажется нереальным, что бы мне там ни говорила Джулия. Даже если надежда все еще есть, как сможет простить меня Китнисс? Музыканты уходят на перерыв, и я краем глаза замечаю Хэймитча. Наверное, это вряд ли поможет, но я, право, не знаю, что еще делать. - Нужно поговорить, - обращаюсь я к нему. - Слушай, если это по поводу Эффи… - Уж точно не про Эффи, да ты и сам знаешь. - Да, малыш, знаю, - он откидывается на стуле, жестом приглашая присесть и меня. Не успеваю я открыть рот и начать говорить, как он уже меня прерывает: - Слушай, парень. Я знаю. Ты себя ненавидишь. Может быть, и я бы себя ненавидел на твоем месте. Но я хочу, чтоб ты кое-что себе уяснил. Эта девчонка – прирожденная убийца, но в тот вечер она даже не пыталась с тобой бороться. Когда я убрался из комнаты, так как был здорово пьян – за что я очень сильно извиняюсь – я знал, что есть как минимум семь способов, которыми она может тебя обезвредить, прежде чем дошло бы до дела. Но она и близко не собиралась использовать ни один из них, когда я тебя вырубил, и сделал я это, откровенно говоря, в основном для тебя, а не для нее. Подозревал, что ты не будешь потом в восторге от того, что ей наговорил. А потом она не меньше часа на меня орала, что я должен был дать ей шанс самой тебя успокоить. Она полагает, что сама может справиться, когда у тебя бывает приступ. Говорит, что это был вообще не ты. - Хеймитч, да это было само воплощение бытового насилия. Я не могу быть тем парнем. - Может, так оно и есть, но есть одна важная деталь: она тебя не боится. Ни капельки. Я повидал кучу женщин, которых колотили их мужья. И каждая из них была забитой. Напуганной. А Китнисс может беспокоиться и нервничать, даже пугаться за тебя, но ее саму ты не напугаешь. Когда ты теряешь контроль, она его берет на себя. Так что, если ты хочешь, чтобы все получилось, тебе надо прекратить все время за нее бояться. Я вздыхаю. Хотел бы я поспорить, но я ума не приложу, что на это возразить. Китнисс - не жертва, ни в малейшей степени. Она может контролировать любую ситуацию, в которой оказалась. Я невольно вспоминаю день, кода она расправилась со всеми осиными гнездами в округе. Хотя ее и здорово покусали, она была очень горда тем, что сделала. - Ну, и не забудь поприсмыкаться, потому что она и впрямь разозлилась из-за этого списка, - добавляет он напоследок. - Спасибо, Хэймитч, правда. - Я просто хочу чтобы вы, придурки, наконец угомонились. Может, и для меня тогда настанет покой. И я смогу заняться гусями или еще чем. Он допивает содержимое своего стакана и ставит его на стол, а затем встает и окликает: - Эй, принцесса. Хочешь потанцевать? С расстояния нескольких метров Эффи смотрит на него растерянно и смущенно, а он тянет ее на танцплощадку. Она делает вид, что сейчас закатит сцену, но я-то знаю, что в душе она весьма польщена. А потом я вижу, как босая ножка ступает под навес, и мое сердце перестает биться. Китнисс возвращается. Ее волосы струятся вниз, и сразу видно, что она просто распустила свою косу, но мягкие волны так красиво обрамляют ее лицо. Она без макияжа, но ее щекам придает нежный розовый оттенок свет ныряющего за горизонт солнца и то, что кажется нервным возбуждением. Она без обуви, и ее смугловатая кожа поразительно контрастирует с цветом ее простого платья. Оранжевого платья оттенка закатного неба. Она видит меня на другом конце площадки, и целый бесконечный миг мы просто стоим и смотрим друг на друга. Ее глаза подернуты дымкой, и я не могу прочесть по ним, о чем она думает. Будь мы в Капитолии, уверен, все бы на нас сейчас пялились, но мы в Двенадцатом. Люди считают, что у нас есть право на приватность, и если они и заметили напряжение, они и виду не покажут. Я уже готов броситься бежать, чтобы поговорить с ней, когда Далтон поднимается на стул и провозглашает, что у Тома есть особый сюрприз для молодой жены и всех гостей. И Вик, которому я обещал эту высокую честь, выкатывает мой торт на всеобщее обозрение. Через все разделяющее нас пространство мне слышно, как Китнисс схватила ртом воздух. На торте наш Двенадцатый с его крутыми холмами и зеленым лесом. Здесь есть и Луговина, и пекарня, и Деревня Победителей, и медленно растущий возле нее райончик новых домов. Вместо того, чтобы густо украсить торт глазурью, я покрыл его всего одним слоем масляного крема с добавлением пищевых красителей, чтобы можно было нарисовать побольше деталей. Так что я смог изобразить здесь каждого жителя Дистрикта. Они начинают это подмечать и в азарте поворачиваются друг к другу. Пози собирает цветы у себя во дворе, а Хэйзелл снимает с веревки белье. Хеймитч спит на своем заднем крыльце. Строители трудятся на возведении магазина. Женщина наблюдает за играющими детьми. Сэй угощает булочкой свою внучку. А на самом верху торта, где всегда помещают фигурки жениха и с невестой, красуется детальное изображение Тома, разбивающего землю под посадки, - о чем, по его словам, он всегда мечтал - а рядом стоит Сьюзи, и ее волосы вьются на ветру. Настоящая Сьюзи обнимает своего мужа и восклицает, что это прекрасно, удивительно, просто идеально. И меня одобрительно хлопают по спине уже столько раз, что и не сосчитать. Эффи снимает все это шикарной камерой, потом щелкает и счастливую пару, обещая прислать им свадебный альбом со следующим поездом. Китнисс медленно пробивает себе дорогу к торту, и я могу заметить, что она нашла на нем себя, сидящую на ветке и поедающую чернику. Она смотрит дальше, и я вижу, что она изучает изображение пекарни. Она ищет меня. Чувствуя себя совершенно ошарашенным, я пробираюсь прочь в сгущающихся сумерках. И сажусь прямо на землю на том месте, где прежде росла яблоня. И она меня находит, очень быстро. - Почему ты мне лгал? - спрашивает она осуждающе. Китнисс стоит от меня где-то в трех метрах, и ветер завивает подол платья вокруг ее ног. Лицо ее угрюмо, а руки скрещены на груди, будто в попытке защититься. - Потому что я не знал, что творю, - отвечаю я, после того как долго гляжу в землю. - Я думал, узнай ты про эти два имени, это окончательно подведет черту и усилит всю неловкость, что возникала между нами. - Гейла больше нет, Пит! – прерывает она меня. - Он был действительно важен для меня когда-то, да и остается, наверное, но слишком многое с тех пор изменилось… И я не люблю его так, как бы он хотел, и никогда не полюблю. - О! - я действительно не знаю что сказать. Я слишком хорошо ее изучил, чтобы понять, что ее признание о Гейле вовсе не означает, что она выбрала меня по неявке соперника, но оно все равно слегка успокаивает мое израненное сердце. - Так что прекрати постоянно переживать, что если он вдруг объявится, я сразу сбегу с ним в леса. Я никуда сбегать не собираюсь, - ставит она точку. Я встаю и приближаюсь к ней, не уверенный в том, что собираюсь сделать. - Дело не только в Гейле, Китнисс. Я не хотел, чтобы ты знала, чтобы не обременять тебя чувством ответственности или вины. От этого она приходит в неистовство: - Какая разница, буду ли я испытывать вину! Ты не в праве решать за меня, что я должна чувствовать! Я должна была это знать! - Да, должна, прости меня. Клянусь тебе, я никогда в жизни не буду больше тебе так лгать. Я только… я не хотел, чтобы ты уходила, - последние слова я произношу невозможно тихо, потому что это очень жалкое оправдание, но другого у меня нет. - Я был таким эгоистом все время, и я пойму, если ты больше в жизни не захочешь меня видеть. Я не заслуживаю здесь находиться, особенно после того, что натворил тем вечером. Пока я это говорю, ее лицо наливается яростью до такой степени, что она уже не может держать себя в руках: - Прекрати так говорить! Это был не ты! - Как ты можешь так думать, Китнисс? После того, что я чуть было не сотворил… Мои слова ее явно раздражают, а сам я все никак не могу взять в толк, почему то, что я сделал, не вывело ее из себя. - Ты ведь ничего толком и не сделал – только об этом говорил. Да, это было грубо, жутко, аж мурашки по коже - но я была вполне в силах это прекратить. Я намного быстрее тебя. И столько за тобой наблюдала, чтобы прекрасно знаю, как тебя можно остановить, - в ее словах есть какой-то особенный вес, который указывает, что она подразумевает не только физические увечья. - Я знаю, что для тебя важно. И после всего, что было, я обязана остановить тебя, прежде чем ты сотворишь что-то, с чем потом не сможешь дальше жить. Но я не собираюсь тебя вырубать или еще чего похуже, пока на самом деле не припрет. Впервые за последние двое суток все вдруг встает на свои места. - Так ты пыталась меня защитить? Сначала она молчит, а потом отвечает очень мягко: - Такие уж мы с тобой: вечно защищаем друг друга. Знаю, о чем она вспомнила, но не могу допустить, чтобы она обернула это против меня в нынешней ситуации. - Только не тогда, когда это так рискованно для тебя самой. - Почему это только тебе дозволено жертвовать собой ради людей, которые тебе дороги? - с такой логикой и не поспоришь. В последний раз, когда я попытался, она только еще больше уверилась в своей правоте. - Если бы это меня охморили, об этом бы и речи не зашло! Да ты бы и думать не стал о том, чтобы держаться от меня подальше, только потому, что есть призрачный шанс, что я могу тебе навредить. - Но дело еще и в том… как именно я мог бы тебе навредить... - Так вот из-за чего ты так расстроен? Пит, ты же был не в себе. Вид Гейла тебя спровоцировал. Когда у тебя случился приступ из-за взрыва, ты бредил о том, как все загорается. Ты, может, и не помнишь, а я помню прекрасно. И меня тогда не волновало, что ты собираешься поджечь пекарню. Я этого не знал. Наверное, мне в голову не приходило спросить. Но это не имеет значения. - Это вовсе не одно и то же, - кричу я. - Может, для тебя и нет, а для меня – вполне, - говорит она прямо. Я должен был это знать. Китнисс, со всей ее прагматичностью, давным-давно научилась спокойно смотреть в лицо опасностям. А мои угрозы и измышления были всего лишь одной из них, она не восприняла их всерьез. - Если бы ты и вправду собирался это сделать, ты бы просто сделал, и все. Когда ты нападал на меня в Тринадцатом и в Капитолии, ты просто действовал без лишних слов. А теперь, хоть ты и говорил гадости и дал мне пощечину, это совсем не то же самое. Ты боролся, даже когда все было гораздо хуже. А теперь это просто… воспоминания о том, то они с тобой делали. А вовсе не то, кто ты есть. И я… не чувствовала, что я под угрозой. Я только о тебе беспокоилась, - ее голос становится совсем тихим, и она смотрит на меня с мольбой. - Как ты можешь подумать, что я допущу ситуацию, в которой ты можешь пострадать, Китнисс? Особенно таким образом? - я все еще отчаянно пытаюсь заставить ее увидеть все моими глазами. - Потому что, если ты не допустишь, одному из нас придется уйти… а я… я не могу тебя потерять. Ее заявление повисает в воздухе. Не знаю, что это значит. Не смею ни о чем гадать. Брать на себя так много. И так много возлагать на нее. - Но я не могу, - ее дыханье учащается, когда она пытается нащупать верные слова. - Если мы не будем абсолютно честны друг с другом, я не могу… Чего она не может? Не знаю, но чувствую, что есть вещи, которые я больше не могу держать запазухой. Если она хочет правды, меня это очень обязывает. Хоть я и не знаю толком, с чего начать. - Я хочу детей, - выпаливаю я. - Что? - она полностью сбита с толку. - Я хочу иметь детей. Мечтал о них с тех пор, как сам был ребенком, но я хочу иметь их только с тобой. Я мог бы ждать даже целую вечность, если бы ты не захотела их… или меня. То есть, если бы ты могла даже когда-нибудь вообразить себе, что заведешь их с… - Пит, о чем ты вообще говоришь? Я добираюсь до другого секрета: - Я не могу… я не могу подумать о тебе в сексуальном смысле, не схлопотав при этом приступ. Если, конечно, тебя нет в комнате, потому что когда ты есть - тогда я вроде как в порядке, не нужно думать ни о чем, кроме тебя. - Я и не надеялся, что смогу, покраснев до такой степени, не грохнуться в обморок, но я все еще каким-то чудом в сознании. Есть еще столько всего, о чем она должна узнать. - Я… - ее лицо тоже раскраснелось, и, полагаю, она может лишь гадать, зачем я все это ей высказал. - Просто слушай, ладно? Я пытаюсь быть честным. Когда мы были в Капитолии, и ты уснула в том подвале у стилистки, мы с Гейлом говорили о тебе. Он сказал, что ты выберешь того из нас, без кого не сможешь выжить. И я разозлился, потому что эта фраза о тебе звучала так бесчувственно, и я все еще ужасно жалею, что за тебя не заступился. - Я тогда не спала, - говорит она мягко, и на мгновение меня это поражает, но я все равно продолжаю и подхожу к самой жизненно важной части этого признания, хотя до последнего момента я этого и не осознавал. - Во время сражения у меня в голове все смешалось – ты была так важна, но мне казалось, что ты важна лишь оттого, что кто-то заставил меня так считать, специально, как они запихнули в мою голову те воспоминания. Было так важно, чтобы ты оставалась жива. Было так важно, чтобы ты умерла. Я не мог понять, что из этого мое, а что нет, и это внушало ощущение, что все, что я испытывал - любовь и ненависть – меня испытывать заставили. Я делал что-то – вытаскивал тебя из огня и не давал проглотить пилюлю – но не знал, почему, я просто чувствовал, что я должен так сделать или… мир рухнет, - я сокращаю расстояние между нами и бережно сжимаю ее плечи, чтобы она на меня взглянула. Я стараюсь придать своим рукам твердость, но прикосновение к ее коже вызывает дрожь, хотя и вовсе не такую, какая бывает от приступа. - И потом я вернулся в Двенадцатый, потому что знал, что должен, но не знал, по какой причине. Я не ожидал, что ты кинешься ко мне в объятья; полагал, мы будем просто соседями и, может быть, когда-нибудь друзьями. Я понятия, конечно, не имел, что ты сама испытываешь, к тому же ощущал приближение приступа всякий раз, как думал о нашем поцелуе на пляже или видел тебя в тех чертовых маленьких шортах, что ты носишь заместо пижамы. Казалось, что все оно так и останется. Но потом ты разрушила все эти осиные гнезда и сделала выговор строителям, и обложила меня щенятами, и сняла свою рубашку, и отвела меня на то озеро. И где-то в промежутке между этим, в тихие моменты, что мы работали над книгой, и просто были с тобой вместе, я кое-что сам осознал… Она кусает губы и смотрит на меня своими удивительно живыми серебристыми глазами. Моё сердце вот-вот выпрыгнет из груди. - Никто не заставлял меня любить тебя. Это всегда было только моим. Они не смогли этого отнять, поэтому пытались извратить, но и это у них не вышло, уж точно не навсегда. Китнисс, ты - то, что скрепляет меня с этим миром и не дает сойти с ума. Это ты по-прежнему держишь меня на краю бездны безумия, и сейчас, здесь, хотя я так боюсь потерять контроль. И это так сильно меня пугает, ведь я не чувствую за собой права просить тебя… - я резко выдыхаю. Вот оно. - Я не могу знать заранее, захочешь ли ты, чтобы я хоть как-то оставался в твоей жизни, когда пути назад уже не будет. Я не могу с этим ничего поделать, лишь только доверять тебе. И я доверяю, - я опускаю руки и пожимаю плечами. - Я доверяю тебе во всем. Так что… делай то, что ты считаешь нужным, а я буду здесь. Всегда. В ее глазах снова появляется этот любопытный взгляд. Подняв руку, она проводит пальцами мне по лбу, нежно касаясь моих бровей. Она не отвечает на то, что я сейчас сказал, только смотрит так, будто снова нашла нечто, что по ее убеждению было безнадежно утрачено. - Я скучала по тебе, - шепчет она в трепетной тишине. Со стороны навеса до нас доносятся звуки скрипки Рори, который играет привязчивый старинный романс. Краем сознания я улавливаю, что уже стемнело, и воздух вокруг нас постепенно наполняется мерцанием сотен светлячков. Не размышляя, я беру ее за руку, а другую руку кладу ей на талию и притягиваю к себе. Она льнет ко мне, не отводя взгляда, и снова тихонько бормочет: - Я так сильно по тебе скучала. Но вот ты здесь. Прямо здесь, - я целую ее в лоб, и мы медленно кружимся в танце. Когда наши губы сливаются, я уже не знаю, где же кончается танец и начинается поцелуй. Кажется, Энни не зря со мной когда-то занималась.