Шаг сквозь столетие, или Август 1996

      Знакомые инициалы мозолили глаз, отвлекая девушку от изучения подарка-загадки директора. Она по-прежнему не верила, что Дамблдор способен сделать что-то просто так, в каждом его слове, в каждом движении был заключен смысл. И инициалы «Г.Г.» мелким убористым почерком, будто их вывела сама Гермиона, выцарапанные на обложке, лишь подтверждали её догадки и опасения по совместительству. Несмотря на то что девушка давно закрыла их дивно украшенными страницами, буквы не давали ей покоя, будто невидимая сила давила на неё изнутри.       — Чёрт! — раздражённо прошептала девушка, отдёргивая палец от одной из «опасных игрушек» из магазина умников Уизли, что так долго не давала покоя ни себе, ни Гермионе — что ж, ущерб нанесен. Игрушка, выполнив своё предназначение, тут же совершила суицид в лучших традициях рыжего семейства, взрываясь сотней золотых искр, достойных самого шикарного салюта за всю историю человечества пусть и в значительно меньшем масштабе.       Алая капелька крови стремительно приближалась к исписанным страницам сборника сказок. Гермионе оставалось лишь прижимать к раненому пальцу белый платочек и наблюдать, игнорируя искры, как миллионы ещё более маленьких капель разлетались, пачкая рисунки на полях, сделанные вручную.       Как только капля коснулась страницы, книга словно ожила, а кровь заструилась ручьями; одна капля породила поток, который книга впитывала, не заботясь о своём содержимом. Через несколько секунд все страницы впитали алую кровь, Гермиона вскочила, в ужасе прожигая взглядом продукт Тёмной магии. Девушка потеряла дар речи, недоумевая, что последует дальше. Долго ей ждать не пришлось. Кровь преобразовывалась в столь же затейливые узоры, что были на полях. Вскоре узоры стали понятны:       «Закрой меня».       Надпись красовалась на кровавых страницах считанные секунды. Инстинктивно девушка захлопнула книгу. По комнате прокатился ужасающий вой, словно глас ведьмы Банши, чей вечный сон нечаянно потревожили, он проникал в уши, разрывая барабанные перепонки. Гермиона зажмурилась и закрыла глаза в надежде, что все закончится в ближайшее время, — иначе она просто не выдержит.       Вой действительно стих, книга затряслась на месте, стуча по письменному столу, как блуждающий призрак своими кандалами, и замерла.       Гермиона открыла глаза, в ужасе глядя на «чёрный гроб». Это был предел.

***

      Геллерт с трудом протиснулся к барной стойке сквозь потные тела в грязных одеждах. Заведение было переполнено, причём не только людьми, но и мерзейшими помыслами, целями и желаниями, на которые только способен человек. От каждого лица, находившегося под прогнившей крышей бара, смердело как от помойной ямы. Гриндевальд изо всех сил старался прикрыть лицо капюшоном, лишая любопытных, корыстных незнакомцев — воров, убийц, мошенников — возможности сконцентрировать внимание на новой цели.       Ему не нужны были лишние проблемы.       К сожалению, юный возраст и довольно миловидное, отчасти даже невинное — какой визуальный обман! — лицо, несмотря на амбиции, планы и содеянное, проблемы буквально притягивало, особенно в подобных местах.       За стойкой стоял человек, чья наружность отнюдь не внушала доверия, — неудивительно — но, по крайней мере, он не пытался вглядеться в чужое лицо, скрытое тёмной тканью. Геллерт тут же проникся к нему подобием симпатии, ему нравились люди, для которых что бы ни случилось, — всё было тлен. Они были умны, но недостаточно, чтобы ломать планы. Они не лезли в чужие козни, но помогали, если попросить; они не трогали чужие вещи, если в этом не было острой нужды; они не жили, пока им не грозила смерть.       — Нужна комната, — бросил Геллерт, даже не стараясь подробно рассмотреть лицо собеседника, он уже знал, кто этот человек.       — И вам день добрый, — хмыкнул мужчина. Если бы Гриндевальд все же соизволил посмотреть на морщинистое и злое лицо, то увидел бы, как волна неуместного торжества пробегает, на мгновение оживляя резкие черты лица. — Свободных комнат нет.       Геллерт закатил глаза, не в силах подавить раздражение. Его утомляла эта игра в лучших традициях любого заведения, которую следует провести, чтобы получить то, что желаешь. По мнению юноши, пустая трата времени, неужели так сложно оговорить все сразу же, не делая много пыли из ничего? Но было и что-то очаровательное в этих намеках, жестах, мимике и интонациях; ох уж этот фарс!..       Геллерт сунул руку под мантию и достал звенящий мешочек из кожи какого-то дивного зверя. Звук золота, на удивление, не смягчил враждебного безразличия, но Гриндевальд и не надеялся. Он неспешно развязал аккуратный узелок и столь же неспешно сунул руку в мешочек. Монеты ещё раз звякнули, но на прилавок скатились вовсе не они, а крошечная жемчужина, сверкающая в этом месте так, будто была единственным чистым и пока не оскверненным предметом. Впрочем, вероятнее всего, так и было.       Глаза бармена заблестели, и он задохнулся от жадности, накатившей на него.       — Русалочий голос, — прошипел он чуть слышно, протягивая костлявые пальцы к сокровищу.       — Но-но, — со смехом почти что пропел Геллерт, хватая жемчужину прямо перед носом бармена. — Сначала Вы, — он старательно выделил обращение, будто оно доставляло ему неподдельное удовольствие, — поможете мне кое с чем, помимо комнаты. Согласны?       Бармен скрипнул желтыми зубами, и Геллерт понял, что согласие было немым.       Бармен вел юношу по тёмным коридорам, не торопясь, словно давая насладиться гостю всеми прелестями той жизни, в которую он желал проникнуть. За хлипкими, но плотно закрытыми дверьми раздавались пугающие скрипы, шорохи и вой, где-то ругались, не сдерживая себя, в каких-то комнатах царила гудящая тишина, словно одного из оппонентов шипящее зелье или скорое заклинание навсегда заставило сомкнуть глаза. Редкие картины были мрачны: на одних были изображены могилы, на других — смерть и муки, на третьих — необъятная горечь и душевное страдание. Запах в коридоре был под стать всему остальному. Сырой, липкий, как в комнате, где умер один из худших людей за всю историю человечества, и которую после его смерти так и не удосужились проветрить. Тусклое освещение редких огрызков свечей внушало суеверный трепет, пламя колыхалось, хотя не было и малейшего намека на сквозняк.       Геллерт передернулся, случайно задержавшись взглядом на одной из картин: нагая женщина, развалившаяся на сырой земле, с безумным выражением лица поедала толстых сырых червей и сумасшедшим взглядом пронзала золотые кудри и белоснежную кожу человека по ту сторону мира. С трудом Гриндевальд сглотнул, поглаживая горло, в котором в тот же миг застрял ком, будто он сам ел этих червей, запускал руки в сырую почву, облагороженную навозом и гнилью, доставал пригоршни земельных комочков и вонзал белые зубы туда, смыкал челюсти и плотоядно облизывался, когда каждый новый извивающийся трупный гость распадался под остротой его зубов.       Бармен усмехнулся, глядя на позеленевшее от подкатившей тошноты, не осквернённое морщинами лицо нового постояльца. Ещё только зайдя в первый коридор, юноша скинул капюшон, чтобы подробнее осмотреть помещение, — как выяснилось, напрасно. Теперь его ничто не защищало от этих людей, картин, стен... Этого дома, в котором он прописался.       — Я бы советовал отвести взгляд, — безразлично бросил человек, сплюнув через плечо, — а то эта сука поглотит.       — Что? — рассеянно спросил Геллерт, все же отводя взгляд, и натыкаясь на злые глаза бармена, хозяина и исчадия ада по совместительству. — Что это значит, простите?       Оказалось, он, сам того не замечая, уже не первую минуту стоял, не отрываясь наблюдая за чужой жизнью... или смертью.       — То и значит, — мужчина хрустнул шеей и, не объясняя подробностей, пошёл дальше. — Когда ходить здесь будете, — он ухмыльнулся, — мало ли, на картины не смотрите. Они у нас тут немного своевольные.       Тьма будто бы стала гуще. А они по-прежнему шли дальше, только в этот раз Геллерт предпочел все же вновь накинуть капюшон.       Комната, в которую его привели, оказалась на удивление светла и пугающе чиста. Мебель была старая, потертая, но в относительно неплохом состоянии; у стены даже стояло старенькое пианино; на серебряном блюде лежал ещё свежий, по крайней мере, не перешедший на ступень разложения, огрызок яблока; в местами рваных занавесках жужжало несколько потерявшихся в пространстве насекомых. Графин с чистой водой пошатывало от каждого шага, сделанного юношей, пол был хлипкий, зато стены толстые, через них не услышишь даже самые нечеловеческие звуки.       — Располагайтесь, — бросил мужчина, уже собираясь шагнуть опять в темноту. — Я приду за вами завтра в шесть утра, будьте готовы.       Он оставил ключи у одного из книжных шкафов и вышел, хлопнув дверью и утонув в коридоре, — и где-то в глубине души Геллерт надеялся, что по-настоящему.       Спесь с юноши порядком сбила атмосфера, в которую он так решительно погрузился. Ему стало до того тошно, что, подавив стон, он в отчаянии бросился на широкую кровать с пологом, закрывая голову руками. Именно в этот момент он почувствовал себя настолько незрелым, маленьким, что хотелось кричать ничуть не тише тех людей этажом ниже.       Пересилив себя, он сел, оглядывая комнату, ставшую ему домом на следующие несколько месяцев: письменный стол, твёрдый и прямой стул, ковёр не первого десятка, старичок с проплешинами, пара-тройка подсвечников, массивный шкаф для зелий, котлов, ингредиентов и одежды с не закрывающимися до конца дверцами возле кровати и тройка книжных шкафов с десятком забитых под завязку полок в каждом. Гриндевальд, не вставая, мог дать руку на отсечение, что в комнате нет ни единой книги, не содержащей в себе тексты, посвящённые тёмной магии.       За окном начинало темнеть. Голубизна неба сменилась прозрачной синевой, а солнце утонуло в серых тучах, скрывающих последние яркие лучи. Похоже, ночь будет дождливой. Геллерт подошёл к окну, вглядываясь вниз. Он был на верхнем этаже, и его комната была здесь единственной и самой лучшей во всем здании, это он знал наверняка. Окна на нижних этажах заколочены — он не видел этого, но понимал — чтобы ни у кого не хватило ума подглядеть за тем, что должно оставаться конфиденциальным. Окно, через которое Геллерт пронзал взглядом оживлённые улицы, было не заколоченным, что не могло не радовать, — юноша любил небо и солнце, поэтому лишения этого природного сокровища его отнюдь не прельщали. Он протянул руку и распахнул окно, струи ветерка ворвались в комнату, а за собой принесли ещё и несколько дождевых капель, брызнувших у ног юного Тёмного мага. Геллерт улыбнулся, вдыхая сладкую свежесть столь противную тому, что он видел в последний час, и отошёл от окна, доставая из-за пазухи несколько бусин и палочку. В тот же момент он успел отругать себя за то, что достал палочку только сейчас, но ничего не попишешь: неосмотрительность всё же была одной из слабых его сторон.       Еле приоткрывая губы и нашёптывая заклинания, Геллерт дотронулся палочкой до бусин, и те начали набухать, как утопленник на вторые сутки, и расти. Через полминуты перед ним уже висело в воздухе, чуть выше, чем в метре над полом, три чемодана внушительных размеров. Волшебник был приятно удивлён тем, что никаких конфузов во время столь необычной транспортировки не случилось, такое даже с ним случалось довольно редко.       Отлевитировав два из них до подножия кровати, Гриндевальд раскрыл третий и судорожно начал искать «чёрный гроб» под кипой иных книг, занимавших чемодан, своей глубиной и содержанием напоминающий больше целую библиотеку. На деле он был значительно объёмнее, чем могло показаться непосвящённому.       Отыскав «Сказки барда Бидля», Геллерт облегчённо вздохнул и, заперев дверь парочкой защитных заклинаний, над которыми они с Альбусом вдвоём работали летом, наконец-то скинул плащ прямо на распахнутый чемодан.       Ночь и грядущий день обещали быть насыщенными.