Приключения в Стране Советов

- Впускай через минуту! - почти заорала я, метнувшись снова к зеркалу. Надо было привести себя в порядок. Хотя дело обстояло именно так, что порядок был вещью относительной, и в ней я смыслила не больше, чем в матанализе. Проведя рукой по волосам, я таки смогла сделать подобие укладки, пригладила бородку и усы (когда я пишу об этом, то сразу вспоминается женщина-гном, победившая на Евровидении в 2014 году), оправила френч и, сочтя, что сделала все, как доктор прописал, уселась за письменный стол. Я еще не успела обозреть, что же лежало на нем, и пока Глазман тянул приказанную минуту, нашлось время поглядеть. Прямо передо мной находились сразу несколько папок. Внутри копии машинописных телеграмм, которые пестрели фамилиями и сокращениями, которые первый раз в жизни появились перед глазами. Тут же листы с текстом, выведенным летящим, косым почерком. И дабы прочитать все, что оставил мне мой...предшественник, одного беглого взгляда точно не хватит. Рядом с ними была еще одна бумаженция, аккуратно приколотая к сукну стола. Правда написана она была уже рукой другого человека. Прищурившись, я прочитала первую строку: «Академии наук, начавшей систематическое изучение и обследование естественных производительных сил* России, следует немедленно дать от Высшего совета народного хозяйства поручение...». Мне было интересно, какое же поручение решено дать, тем более, может, это была записка непосредственно от самого Ленина, но выжатая минута торжественно закончилась под скрип сапог вошедшего человека. Первые мгновения я просто смотрела на него. Сразу стало понятно, что он выше меня. На полголовы точно. Жилистый, непропорциональный, этакая каланча. Быстрой, несколько суетливой походкой он подошел к столу и почти стахановским движением выбросил руку мне навстречу. Я робко и как-то совсем не по-мужски протянула лапку и тут же была смята в длинных холодных пальцах. От прикосновения у меня мурашки побежали. Он стоял прямо передо мной. Высокий, усталый, с сероватым оттенком худого строгого лица и до ужаса... настоящий. Не тот, который смотрел с черно-белых фотографий, не тот, что деликатно улыбался с марок и портретов. Живой и совсем-совсем реальный. Я застыла с протянутой, уже пожатой рукой наперевес, ноги мои были готовы подкоситься. Ладно, Глазман, который мелькнул в архиве один или два раза, к нему я питала нейтральные чувства, но здесь! Здесь собственной персоной сам Феликс Эдмундович, который одним взглядом зленных глаз может прожечь во мне дыру, что собственно он и сделал, пока я не отмерла. - Вам не здоровится? Вы выглядите потерянным, - произнес Дзержинский. Голос у него был низкий, бархатный, но все впечатление портил явственный, грубоватый акцент, из-за которого магия испарялась. - Я здоров, спасибо, просто задумался, - откликнулась я, понимая, что с ним все-таки надо говорить: не будешь же стоять и просто пялиться? – Мы с вами же говорили... - Хорошо, что вы помните, - улыбнулся Феликс, присаживаясь в кресло. – И что скажете? Думаю, абсурдно подчинить войска военному наркомату. Войска? А кому же, мать твою, еще?! Наркомату сельского хозяйства, что ли?! - Вы заблуждаетесь, Феликс, - покачала я головой, - войска должны остаться частью того, что они есть. - И где мое заблуждение тогда? Это войска ВЧК, почему они должны выходить из юрисдикции и подчинения моей комиссии? И, - он помедлил и, прищурившись, глянул на меня, - когда мы с вами стали близки, дабы вы называли меня просто по имени? Ах, вот, что за войска. Так бы и сказал с самого начала, Феликс. А за «не близки» войска ВЧК, думаю, перебьются. У меня под крылом спокойнее, хоть я даже самой себе покой не обеспечу. Зато лишу ВЧК силы, не зря будущее ОГПУ станут бояться как огня ввиду безграничных полномочий. Собственные войска уже шаг к этому. А плясать под дудку Яцека я не буду, насколько бы люб он мне ни был. И лучше бы я вообще забыла о последнем. Он внимательно смотрел на меня. В глубине зеленых глаз, кажется, плясало замешательство. - Вы меня слышите? - А что я делаю, по-вашему? Ворон считаю? Что ж, я взвесил все «за» и «против», вынеся вердикт, что войска ВЧК останутся при наркомате военных дел. Это последний ответ и точка. - Вы уверены? – жестко спросил Феликс, мгновенно подымаясь. – Не придет ли вам в голову действительно здравая идея? - Она в отличие от ваших заняты действительно важной работой, а не исполнением прихотей. - Прихоть?! – вспыхнул Феликс. – Вот как вы заговорили?! День назад вы обещали мне уладить все, а теперь шиш с маслом?! Как это понимать? Он был прекрасен в тот момент. Злость сделала его напряженным, трепещущим, он был готов кинуться вперед и вцепиться руками в мой воротник. И девушка внутри крепкого мужского тела оцепенела. Нет, нет, Божечки, да что со мной творится?! Это же не флафф какой-нибудь, не романтика, время не то, место не то, вообще все не то! А я плыву, лужицей растекаюсь по ковру от председателя ВЧК. Видимо, это наказание за весь написанный слэш. Но наказание оказалось впереди. - Молчите? Интересную позицию вы выбрали, товарищ Троцкий! Ну и молчите дальше. Решили, значит держите слово. Подавитесь войсками! - Не подавитесь слюной от ярости, - выпалила я, задетая последней фразой. – Прислушайтесь к реальности лучше. Войска подчиняются одному наркомату, все равно при экстренной ситуации они будут принимать участие в операциях. Какая разница кто стоит наверху? - Вы многого хотите, товарищ наркомвоен. В вашем распоряжении достаточно дел, так почему бы не снять с себя хотя бы их часть? - Не переубедите, - коротко мотнула я головой, - не стоит стараться и утруждать себя. - Я вижу, - махнул рукой с досады Феликс, - вас не проймешь. И к здравому смыслу вы не прислушиваетесь. Тогда мне незачем больше здесь находиться, до свидания. Он порывисто встал и уже направился к двери, когда я окликнула его. - Товарищ Дзержинский, у вас по-настоящему жгучий взгляд. Даже смотреть больно. Его спина вздрогнула. Поводя костлявыми плечами, он повернулся и облил меня сумрачностью. - Тренируете остроумие? - Восхищаюсь вами, - ляпнула я и покраснела до корней волос от собственной наглости и беспечности. Феликс не изменился в лице: оно было столь же недовольно. - Плохой способ закончить разговор. Через полчаса будет собрание в кабинете Ленина, вы придете? - Куда я денусь, - брякнула я вновь и тотчас себе язык едва не откусила. - Для вас это сложно, и отвлекает от работы? – ухмыльнулся он. – Можете не присутствовать. - Не вам решать, - огрызнулась я. – Нянчитесь с ВЧК, а в мои дела не лезьте. Феликс аж вздрогнул всем телом. Похоже, он слегка осатанел от моего красноречия. Того гляди бросится и начнет мутузить меня. Надо бы извиниться… Я вышла из-за стола и как можно более невесомо, перетекая с носка на пятку, прошлась ему навстречу. Он же глядел на меня как удав на кролика. Пальцы рефлекторно сжимались на висевшей у пояса кобуре. - Вы застрелить меня решили? – замурлыкала я. – Я все-таки хочу извиниться перед вами. Войска ВЧК – дело серьезное, но вскоре вы убедитесь, что так правильнее. Ах, да! Еще ж убийства графа Мирбаха не было, чехословаки молчат, а Казань наша. Все будет, Феликс, могу заверить тебя. И нечего на меня так лупить зенки! Он был обескуражен и в полнейшем замешательстве. По крайней мере, я прочитала сей факт по его лицу. Помолчав еще пару мгновений, он сделал шаг ко мне. - Я не знаю, насколько вы искренны, и вообще не водите ли меня за нос сейчас всей этой галиматьей. Но клянусь, - он прошипел мне в ухо, - я сам решу, что правильно. - Можете, - выдохнула я, поворачивая его лицо к себе, - начинать решать уже прямо сейчас. На мне. И сказано это было с такой пошлейшей ухмылкой, что меня внутренне передернуло. Этого еще не хватало! Слэшер, уходи! Реальность штука серьезная и страшная, а испортить себе репутацию неудачной шуткой не входило в мои планы. Боже, что я несу?! Неужели я еще не поняла, куда я попала, что каждый шаг, любое подергивание в сторону может вызвать жуткий временной коллапс, изменив историю к чертям собачьим?! Но, даже не повернув реальности, я могу попасть в жуткий просак... Объявить меня сумасшедшим или потерявшим работоспособность мог, конечно, не каждый, но Ленин точно мог заподозрить, что с товарищем Троцким случилось неладное, и заниматься армией, да и всей политикой, ему больше не стоит. Да, встреча с главой Совнаркома грозила мне вопиющими проблемами. Он знал Льва почти двадцать лет, он видел его, что называется, и в горе, и в радости. И мой шаг вправо-влево от образа и характера, складывающегося годами борьбы и ссылок, легко бросил бы тень сомнения, не помутился ли у меня, то бишь товарища Троцкого, рассудок. Но все это будет потом, в будущем прошлого, как бы абсурдно ни звучало. Сейчас прямо на моих глазах Дзержинский долго соображал, что я имела в виду, а потом, отшатнувшись, скрестил руки на груди. - Вы неисправимы, - провозгласил он, - доведете до белого каления любого. До встречи. И с этими словами первый крупный трофей ретировался из кабинета. Первым чувством была паника, паника, от того, что он увидел в брошенной мною фразе двойное дно. Но вскоре я успокоилась и с возвращением Миши даже решила перекусить. Мелкие формальности с запросами и звонками на кремлевскую кухню решились быстро, поэтому я постаралась задержать Глазмана у себя как можно дольше. Чем информативнее его болтовня, тем больше у меня развязаны руки. - …Да, Лев Давидович, - спохватился Глазман, - завтра на Ходынском поле состоится первый парад Красной Армии. - Мы раздуваем пожар мировой, церкви и тюрьмы сравняем с землёй. Ведь от тайги до британских морей Красная Армия всех сильней! – пропела я себе под нос, не слишком вдаваясь в смысл сказанных секретарем слов. И все-таки мне пришлось прислушаться, ведь Михаил с широко открытыми глазами застыл прямо надо мной. - Товарищ Троцкий, это вы сами придумали? – спросил он, затаив дыхание. - Что, нравится? – усмехнулась я. - Это может стать прекрасным гимном для зарождающейся армии. Чеканя шаг, солдаты будут петь эту песню, идя в бой. Она придаст им сил, веры в победу. Отличные слова! На самом деле признаюсь сразу: песня эта будет написана лишь в 1920 году, когда станет ясно, что Гражданская война РККА выиграна. И выпускать ее в массы, не уничтожив хотя бы Всевеликое войско Донское, не разбив Деникина с его пока малочисленной Добровольческой, да и даже не разобравшись с чехословаками было по меньшей мере беспечно. - Какая армия, Миша? – напустила я на себя суровость. – У нас только Первый корпус РККА, да и тот расформируют в мае... Язык мой – враг мой. Какого черта я балакаю о том, что лишь должно случиться? Видимо, я и вправду «бессмертная». Эх, горе горькое. Глазман, почтительно склонив голову, произнес: - Вы сами отдали приказ о формировании 88 пехотных дивизий. Надеюсь, что дело будет спориться. - И я, - махнула ваша покорная слуга рукой. – А теперь... сколько у меня есть еще времени до встречи? - Не более получаса, я полагаю, Лев Давидович, - и он испарился из кабинета. Сразу появилось ощущение, что я не ела несколько дней, поэтому, когда Михаил принес поднос с чаем и бутербродами, я, дождавшись, пока за ним закроется дверь, сразу же набросилась на еду. Особой разницы в здоровом и «нехимическом», без всяких добавок питании я, признаться, не ощутила. Хлеб да хлеб, масло как масло, правда, колбаса оказалась оргазмически вкусной. Покончив с этим, я принялась ломать голову над тем, что же я скажу Ленину. Прийти в его кабинет, обвалиться в кресло, закинуть ноги ему на столешницу и, как ни в чем ни бывало, начать говорить о... Главный фокус состоял в том, что я абсолютно не знала, о чем говорить с Владимиром Ильичом. Спрашивать все время у Глазмана ни сил, ни терпения не хватит, а отправляться на верную смерть, даже не сварганив тыла – еще большее безумие. Тем более Кремль не пустой, и по дороге мне должны были встретиться куча абсолютно незнакомых людей, с которыми придется говорить. Вот бы сорвать голос и не говорить некоторое время, дабы разобраться во всем. Но только как сорвать голос? Не стану же я орать из окна своего кабинета. Не хочу же я, дабы партийцы думали, что я ненормальный. Значит, стоит прекратить себя вести как ненормальный. Наступления часа икс я дожидаться не стала. Встала из-за стола, пригладила вихры и вышла из кабинета на волю. Здесь действительно было великолепно. Длинные коридоры уводили в самые недра, колонны уносились под самые своды, даже полы, поблекшие, грязноватые, производили впечатление своими узорами. Как человек, так и не побывавший во внутренностях Кремля, я медленно шла вперед, оглядываясь по сторонам. Думаю, не помешал бы хороший гид. Но во всем этом был минус. Вокруг меня сновали люди. Много людей, дикое множество человек, которые спешили куда с папками, без оных, нагруженные газетами, какими-то книгами и черт знает чем. Попадались и караульные, одетые в приличную форму красноармейцы. И судя по тому, как они вытягивались при видя меня во фрунт, я был для них царем и Богом. Такая перспектива неимоверно веселила меня и активно чесала чувство собственной важности. Со мной здоровались, пожимали руку, некоторые даже едва ли не извивались в подобии поклона. И пройдя, наверное, метров тридцать от своего кабинета и выйдя на широкую площадку белокаменной лестницы, я поняла главное в этом коротком, но красивом путешествии. Я совершенно не знала, куда идти.