Приключения в Стране Советов

Ты оставил меня, уважаемый читатель, аккурат на лестничной площадке, в людском потоке, из коего почти каждый норовил пожать мне руку или удостовериться, что мое здоровье в полном порядке. Я милостиво кивала в ответ, принимал гордые, барские позы, чувствуя себя поистине хозяином положения и данной террасы в частности. Но чем дольше я стояла, раздумывая, куда идти, тем скорее осознание собственного идиотизма нисходило на меня. «Признайся себе, ты потерялась и просто обязана спросить у кого-нибудь, где тут кабинет Ленина!». Смирившись с положением тотальной дуры, я только хотела тормознуть очаровательную барышню, как вдруг меня практически шибанули по плечу с воплем: - Левушка! От крика я едва сама не сиганула с балюстрады вниз. Прямо передо мной стоял Гриша Зиновьев, и данная фамильярность едва не сорвала с моего языка вопрос: « А мы что, хорошо общаемся?». Оказалось, что даже неплохо. Григорий принялся говорить о выпускаемой Бухариным брошюре, что-то про программу коммунистов, что-то о трудовой повинности, я лишь хлопала ушами и пялилась на него, оценивая. Наконец, он как бы случайно глянул на часы, ужаснулся, что мы опаздываем и направился вглубь коридора. Я ринулась за ним. На самом деле, я уже потом поняла, что Гриша был в полнейшем шоке от того, что я ни разу не перебила его. Что не высказалась ни о брошюре, ни о Бухарине, ни обо всем на свете сразу. Лишь побледнев и оглянувшись на меня, он, наконец, спросил: - А ты что думаешь об этом? - Я? – крайне удивилась ваша покорная слуга. - Ну, время покажет, тем более я очень невнимательно ее читал, брошюру в смысле, надо перечитать. Григорий помрачнел. - Он давал тебе ее рецензировать? Или просто читать? Когда? - Да вот, собственно…никогда! Мне перепал некоторый объем с копирки, - вывернулась я, холодея от того, что внесла в подобие мира и честности долю прохиндейства. - Правда? – вкрадчиво переспросил Зиновьев. – И что, как ты оценишь его работу? - Я уже сказал, что нужно перечитать, - сделав морду ящиком, ответила я. – Когда уже эти коридоры кончатся! - Мы пришли, - сказал Гриша удивленно откуда-то сзади. Я остановилась и, приведя лицо в нормальное, а не перекошенное выражение, вернулась к Зиночке и огромным дверям. Они медленно приоткрылись, и створки поплыли в разные стороны, обнажая перед моим пытливым взором внутренности ленинского кабинета. Он был меньше моего личного, но в целом сохранил общий стиль. Те же портьеры, картины, роскошь. Хорошо живем-с! Большой стол в форме буквы Т уже принял первых гостей. И, увидев сидевших, мне захотелось галопом бежать вон из кабинета. Потому что я насчитала по меньшей мере три лица, которые я знала. Это были - уже зашедший ко мне Феликс, угрюмо буравивший нас с Гришей взглядом, Луначарский, кокетливо отряхивающий лацкан пиджака, и сам Ленин, который тотчас оторвался от бумаг. Остальных субъектов, которых было семь штук, я не знала. Ни тебе Бухарина, Каменева, Сталина, Рыкова, никого! Хорошо хоть, что из меня не вырвалось жалобное «А где все?». Мы сели на свободные места. Причем мой стул стоял не наискосок от ленинского места, а в какой-то, пардон, жопе. Я нахмурилась. Вот так приемчик. - Доброго утра, товарищи Зиновьев и Троцкий, - пробасил Ленин, - думаю, все в сборе, можно начинать. Голос у него был обворожительный. Низкий, вибрирующий. Мне сразу показалось, что я кинкую на большинство здешних мужских голосов. Потому что они и вправду были красивыми. Тем временем я, наклонившись к Грише, шепнула. - А где Лев Борисович-то? Где его черти носят? Выражение лица Григория заставило меня шарахнуться. Оно все вытянулось и посерело. - Как…где? - промямлил он. – В тюрьме он. - В тюрьме? – в не меньшем ужасе прошептала я. – Может его вытащить все-таки? - Финны не соглашаются, - с сомнением смотрел на меня Зиновьев. – Они обменяют его лишь при наличии финских пленных. А у нас их нет. - Надо найти! - Товарищ Троцкий, вижу, у вас есть о чем сообщить наркомам, - загремел голос Ленина. - Прошу вас, выскажитесь, пожалуйста. Сглотнув, я медленно поднялась со стула и, обозрев присутствующих, остановился на Феликсе. - Если вы говорите о наркомах, то Феликсу Эдмундовичу нечего здесь делать, Владимир Ильич. Колкость произвела эффект разорвавшейся бомбы. Дзержинский был готов пристрелить меня на месте. - Как это понимать? – вскричал он дрожащим голосом. – Вы решили прилюдно оскорбить меня?! - Я лишь подчеркнул логичность состава, - пожала я плечами. - Хватит устраивать свару, товарищ Троцкий, - поморщился Ильич. – Мы все еще не отошли от Брестских дебатов. - Я лишь говорил с Григорием Евсеевичем о том, что надо вытащить Льва Борисовича из Финляндии, - прервала его я. – Не стоит разбрасываться товарищами в такое суровое предвоенное время. - Война уже идет, - усмехнулся человек с большими усами. – Вы как нарком военных дел должны были об этом знать. - Я знаю об этом и прошу милейшую публику не вмешиваться, а заниматься своими делами. Кажется, у вас большие неприятности в вашем ведомстве. Усач поглядел на меня исподлобья. Похоже, пробным броском я задела явное. И хвала богам, новым и старым, что он замолчал. - Так вот, Каменева неплохо бы изъять. А что касается войны…я давно думаю о создании собственного поезда, дабы организовать мобильный штаб моего наркомата. Я смогу быть на передовой, следить за рождающейся армией и железным кулаком репрессий карать предателей и трусов. Кстати, я запущу, пожалуй, набор в армию бывших царских офицеров, они сгодятся как дельные военные специалисты. Не пролетариат же будет обучать строевому шагу такой же пролетариат. Как вы считаете? Ленин пожевал губами. - Это архиинтересно, Лев Давидович. Особенно поезд. Хотя представить вас на передовой несколько неожиданно, вы больше организатор, чем вояка, с шашкой наголо рвущийся вперед. - Я покажу вам свою другую сторону, Владимир Ильич, - улыбнулась я и села обратно. Больше меня не трогали. Говорили о продовольственном вопросе, куда я не лезла, так как тотально не соображала ничего в экономике. Зато, когда дело коснулось той самой записки про академию наук, и слово взял еще один незнакомец, я сделала пару замечаний и рассуждала о том, что недра нынешней советской республики надо обрабатывать скорее, так как нужно больше угля, нефти, металлов для промышленности. - Но нам не хватит рабочей силы! – прервал меня еще один «кто-то». - Трудовые лагеря, - ляпнула я. – Нужно приобщать к труду определенные классы, иначе мы останемся у разбитого корыта без людей и материалов. - Это напоминает идею товарища Бухарина. Я рецензировал его грядущую брошюру, - произнес Ленин, - и там он предлагает ввести трудовую повинность нетрудовым классам. Неужели вы читали ее? - Ну… - затянула я, - скорее я бы вспомнил об идее Николая Ивановича в последнюю очередь. Возможно, это совпадение. Да, это совпадение, - возвестила я, стараясь не замечать изумленного взгляда Зиновьева. Потом я уже шепнула ему на ухо, что, дескать, зачем всем знать о содержании бухаринской книжки, так никто и читать не будет, раз я заспойлерю на заседании. - Что ты сделаешь? – весь превратившись в слух, переспросил Гриша. – заспой…что? - …лерить. Рассказать всем о тайном; о содержании документа, романа там, фильмы. - А, я вспомнил, точнее, понял, из какого слова растут ноги этого глагола, Лев, - кивнул Зиновьев. – Хотя все-таки это странно. Кстати, сегодня я собираю маленький фуршет. Надеюсь увидеть тебя тоже. - Напомни, где ты живешь, - усмехнулась я, пытаясь обратить все в шутку. - Там, где и всегда, - хихикнул Григорий и замолчал, слушая Луначарского. Помог, блин. Как будто я знаю, где ты вообще всегда жил. Заседание подошло к концу. В общем и целом, я была даже горда собой, что не вляпалась в откровенное дерьмо и не споткнулась нигде. Все проколы казались ничтожными. Но, только направляясь к двери, я была уже готова отправиться жевать бутерброды в своем кабинете, но Ленин вдруг мягко коснулся моего плеча. - Задержитесь на пару минут, Лев Давидович, пожалуйста. Я, разморенная успехами, кивнула Григорию и, закрыв за собой дверь, плюхнулась в кресло возле ленинского стола. Я ожидала. - Что с тобой такое? – прищурившись, спросил Владимир Ильич. - В смысле? - усмехнулась я. - Ты совершенно не похож на себя, Лев, сегодня, - холодно отозвался Ленин. - Петушишься, ведешь себя как юнец, который первый раз попал в хорошее общество. Что с тобой, я спрашиваю? Я помню тебя таким лишь в начале нашего знакомства, когда ты, безвестный и самонадеянный, заявился в Лондон на мою квартиру. Столько же бравурных жестикуляций, колкостей, суеты. Я бы мог сделать тебе комплимент, что ты помолодел, но ты скорее стал беспечнее. Ссориться с Феликсом? Когда ты вдруг поглупел, чтобы злить его?! - Спокойно, Володя. Я не поглупел. Просто он донимал меня все утро, я хотел слегка потрепать ему нервы, - ответила я, чувствуя, как по спине ползут ледяные мурашки. Вот кто-кто, а вот Ленин сумеет вывести меня чистую воду. - Это не повод ерничать на заседании, - криво ухмыльнулся Владимир. – Нашел бы иное место, проехался по ошибкам его ведомства в статье, а не зарывался бы так по-юношески истерично! - Я максималист, Володя, ничего не поделаешь. Или… как ты сам думаешь? Что я за человек? Боже, если прокатит, то я получу идеальную инструкцию по тому, как быть Троцким, да еще от самого Ленина! - Ты истерик, Лева! - махнул рукой Владимир. - Взбалмошный и кипучий. Но за последние пятнадцать лет, мне казалось, ты научился сдерживать себя. Ты больше жестокий, чем истеричный. И, боюсь, война еще больше очерствит тебя. Но ничего не поделаешь. Раз уж ты действительно собрался ехать на фронт и бежать с винтовкой на белогвардейцев… Во мне что-то всколыхнулось. Я ощутила вдруг непреодолимое желание сделать что-нибудь. Ведь там, за многие верста от Москвы сражались такие же люди. Они гибли, калечились, сходили с ума. И плевать, были ли они красными или белыми. Они все были братьями и детьми одной огромной, несчастливой страны. И я, перелетев через век, вернувшись обратно в самое горькое и страшное время, разве могла я не попытаться исправить все ошибки? Этот разговор, эти внимательные темные глаза, буравившие меня, все дало мне идею. Идею переписать судьбу России. Раз и навсегда. Каждый человек в той или иной мере хочет изменить историю. Но только попаданцу дается шанс совершить это в действительности. И если вселенной, Богу угодно, дабы я оказалась здесь, в этом теле и в этом времени, пока не развернулся величайший театр военных действий по всем бескрайний просторам бывшей империи, значит, пора браться за дело. Но… с чего начать? - Да, собираюсь, - произнесла я медленно, - да, побегу. Мне некуда деваться. Кто, если не я? - Узнаю своего Льва, - улыбнулся Владимир. – Речи не мальчика, но мужа. - Володя... я многого хочу добиться, многое сделать. Но я не знаю, с чего начать. Они такие же люди как мы. Только не верят нам и партии, не хотят жить под красным знаменем. И я…не желаю просто так убивать их, лишь потому, что их мнения разнятся с нашими. Я подняла на него взгляд, в котором, должно быть, плескались страх и смятение. Ведь именно сейчас я поняла, во что ввязалась. Что своим же росчерком пера отправлю в могилу тысячи людей, разобью вдребезги судьбы многих семей, задушу на корню их мечты о счастливом будущем. - Что же мне делать?... - Ты руководил ВРК, ты своими же руками вырвал власть для нас, не считаясь с другими. А сейчас говоришь, что тебе их жалко? Жалость, Лева, ведет к слабости, разложению! Я, ни секунды не раздумывая, поручил наркомат военных дел тебе, зная, с какой железной волей, с какой жестокостью ты подойдешь к этому. И не без причин. А сейчас, - лицо Ленина исказилось от злости, - ты говоришь о том, что ничего не значит, они такие же люди! Они не люди. Они наши враги. Хочешь через полгода бежать за границу, когда доблестные белые генералы возьмут Москву штурмом? Или повесят всех нас на Красной площади?! Я посмотрю на твою жалость, когда они будут наматывать кишки твоих сыновей на штыки. Как будут глумиться над твоей женой! Или над тобой самим. Думаешь, они вспомнят о твоей жалости?! - Прекрати, - выдавил я. – Прекрати. Я знаю, это лишь слабость, я… - Не «лишь», Лева, - отчеканил он в ответ. – Это уже она. Это хуже во сто крат. И если я на мгновение почувствую, что ты прогибаешься под своей жалостью к врагам, я отстраню тебя от наркомата по военным делам. Без жалости, потому что именно ею ты ударишь нам в спину. Мне нужен человек сильный, а не слюнтяй и сочувствующий. Ты меня понял? - Да, Владимир, я понял. - Прекрасно. Уповаю, что твои метаморфозы испарятся сегодня же. Хорошего дня, до свидания. Как побитая собака, я выполз из кабинета Ленина. Мне хотелось завыть, тоскливо, обреченно. Ибо он был во всем прав. А я, возомнивший себя спасителем России, был дураком, наивным и тщеславным. Не видя окружающий мир, я вернулся обратно к себе в кабинет и, оттолкнув Глазмана и закрыв дверь на замок, упал на диван. На душе было погано, горько и грязно, будто я только вылез из канавы. Но вся эта корка, зловонная, отвратительная, она была к месту и ко времени.