Берегись, Грейнджер!

Надежда в его мире значила многое. Даже слишком. Все волшебство всего мира ничего не стоило без надежды, и Драко это понимал слишком хорошо. Его собственная семья пыталась лишить его всего, но только веру в лучшее не могла отобрать. Каждый раз, когда слизеринец уезжал из дома, он втайне радовался, что в этот раз его не сломали. Сколько еще таких раз будет, он не знал даже приблизительно. Парня коробило от одной мысли, что он может стать таким же, как мать или отец — безликим, пустым убийцей, искателем силы и вечной молодости. Все эти годы его удерживала от безумия только надежда, что в один день он сможет стать свободным, а теперь к этому ощущению прибавилась и Грейнджер. В ней было что-то такое настоящее и правильное, что не помещалось в рамки его прежнего мира иллюзий и лицемерия. Едва Драко заметил Гермиону сегодня утром в этом ее наряде, он понял, что это открытая провокация, рассчитанная только на него. Он не мог и представить, что эта глупышка сделает для него что-то подобное. Грейнджер вышла из тени собственного одиночества, которое год за годом пожирало ее душу. Внезапно Малфой захотел прикоснуться к ее душе, понять все ее помыслы, узнать все мечты и, конечно же, утопить собственную боль в ее надеждах. Грейнджер так доверчиво сжимала его ладонь и так безоговорочно следовала за ним, что Драко разрешил себе верить, что они смогут быть вместе. Он ощущал острое чувство стыда за то, что годами ее мучил, оскорблял и обижал. Она была образом всего того, что он ненавидел в себе - бесхребетности и покорности. Каждый раз Драко едва себя сдерживал от того, чтобы схватить ее за мантию, притянуть к себе и громко крикнуть: "Борись!". Вот только он глубоко ошибался, когда думал, что Гермиона сломалась и смирилась: за все семь лет они не отобрали у нее надежду. Драко хотел бы сказать, что отныне они будут вместе всегда, но это могло бы оказаться ложью — он и сам не чувствовал уверенности, что в скором времени не сломается. Грейнджер резко остановилась. — Постой, — ее голос, как всегда, тихий, но уверенный, отзывался в сердце Драко радостью. — Что случилось? — он пытался сделать так, чтобы голос не дрожал, и, судя по всему, это получилось: Грейнджер ничего не заметила или по крайней мере сделала вид, что не заметила. — Мне страшно, Драко, — она впервые за все время назвала его по имени, и это звучало так волнующе, что парень едва не улыбнулся. Они стояли посреди пустого коридора седьмого этажа в окружении портретов давно погибших волшебников, которые упорно косились на парочку. Большинство из них смотрело неодобрительно, некоторые даже вслух высказывали свои претензии, но все равно в этой какофонии Драко и Гермиона ощущали себя единственными существами в целом мире. Он взял ее маленькое лицо в свои ладони и заглянул прямо глаза, подсознательно выискивая в них то, что смогло бы его спасти. — Чего ты боишься? — Того, что завтра проснусь и тебя не будет в моей жизни. Новых насмешек, предательств и осуждений. Я готова к ним, но все равно боюсь. — Я защищу тебя от любого. Ты можешь не возвращаться в общежитие, спасибо отцу, — произнеся это слово, он поморщился, вспоминая его вечное презрительно-оценивающее выражение лица. — Он обеспечил мне отдельную комнату. — Но... — щеки ее мгновенно покраснели, и такая наивная, детская стеснительность позабавила Драко, и он улыбнулся. За последние два дня он делал это чаще, чем за всю жизнь, и это радовало. Драко смотрел на нее с такой нежностью, какой не удостоилась ни одна девушка до Гермионы. — Не волнуйся. — Но... — И это тоже тебя не должно волновать. Ты — совершеннолетняя, да еще и лучшая ученица за хрен знает сколько столетий. Можешь себе позволить маленькие шалости в компании милого молодого человека. Гермиона окончательно потеряла дар речи, и Малфой нагло этим воспользовался. На этот раз поцелуй был совсем мимолетным, но и от него Драко кинуло в жар. — Пошли собирать твои вещи. И они двинулись в сторону общежития Гриффиндора. По дороге парочка встречала много учеников, и большинство из них не могло сдержать своих поганых комментариев при себе. Гермиона смущалась и краснела еще больше, Драко же наполнялся чистой яростью. Около портрета Полной Дамы стояла толпа и громко шепталась. — Эта Грейнджер оказалась той еще потаскухой... — Вырядилась, как курица ряженая... — С Малфоем убежала... — Пожалуй, все время с ним спала и только притворялась тихоней... Внезапно неудачливых кумушек прервал громкий голос Золотого Мальчика: — Не говорите так про нее! — это подействовало, и все заткнулись. Но Малфой не хотел, чтобы все разрешилось с помощью Поттера, поэтому вмешался: - Очень мило с твоей стороны, Поттер, защищать мою девушку, но, поверь, с этим я могу справиться и сам. — Слово "мою" он выделил особо. Ученики наконец обратили на парочку свое внимание, Драко инстинктивно спрятал Гермиону за свою спину так, чтобы толпа ублюдков не видела ее смущения и страха. Минута или две прошли в напряженном молчании, которое прервал слизеринец: — А теперь Гермиона заберет свои вещи, и если кто-то хоть что-то ей скажет или вообще хоть каким-то образом обидит, я спалю дотла вашу конченую гостиную с вашими кончеными шмотками. Даже Полная Дама теперь смотрела на него с уважением. Ученики разошлись в разные стороны на лестницы, делая своеобразный коридор для Гермионы. Драко повернулся к ней лицом и шепнул на ухо: — Я буду ждать тебя здесь. Если не вернешься через пятнадцать минут, я возьму в заложники первого попавшегося гриффиндорца. Гермиона улыбнулась — наверное, представила эту картину, — и покорно кивнула. Ее пропустили, не говоря ни слова, даже боялись криво посмотреть в ее сторону: Малфоя опасались. Он стоял на том же месте ровно четырнадцать минут и тридцать две секунды и уже готовился действовать по плану, когда Гермиона вышла из общежития с двумя огромными чемоданами. К тому времени все ученики уже успели зайти в гостиную. Драко тут же выхватил ее пожитки и направился в сторону собственной спальни. Эта отдельная комната была единственным, за что он благодарил отца. Гриффиндорка бежала сзади, все так же смотря исключительно в пол.