Роза гарема

Караван халифа достиг конечной цели своего путешествия. Долгий, изнуряющий путь через Аравийскую пустыню с побережья Красного моря к берегам Персидского залива, занявший три месяца, закончился, наконец, у ворот города Кятиф. Несколько десятков верблюдов, гружённых провизией и водой, шатрами, серебряной посудой, коврами и другими предметами роскоши, чванливо выступали следом за погонщиками. Караван охраняли всадники личной гвардии халифа, облачённые в зелёные одежды, в такого же цвета плащах, со щитами и луками за спиной и мечами у сёдел. Возглавлял процессию сам халиф Али, окружённый несколькими охранниками. Он въехал в город, ослепляя своим блеском. Его белой масти конь грациозно шагал, сверкая золочёной сбруей, на стременах покачивалась шёлковая бахрома, глаза коня прикрывали цветные кисточки. Скакун словно гордился своим седоком. Али Мамед, халиф города Саны, был облачён в джуббу золотисто-песочного цвета, расшитую драгоценными каменьями, и отделанную по краю золотистой окантовкой. За кушаком араба притаился кинжал в золочёных ножнах, и брызги солнечного света разлетались тысячей цветных бликов, разбиваясь о грани драгоценных каменьев. На ногах халифа красовались сапоги из мягкой кожи, в голенища которых были заправлены песочного цвета штаны из тонкой ткани. С широких плечей Али Мамеда мягкими складками ниспадал плащ, ткань которого была соткана из лучшего индийского хлопка. Голову араба венчал небольшой тюрбан, украшенный пером павлина, которое удерживала алмазная брошка. Из-под тюрбана виднелись густые, волнистые волосы, чёрные, как первозданная ночь. На красивом лице араба тихо притаилась усталость, незаметная из-за радостного блеска в его бездонных карих глазах, очерченных густыми ресницами. Его мужественный подбородок скрывала аккуратная бородка, переходившая на скулы и тонкие усики над полными губами, в уголках которых притаилась немного высокомерная улыбка. Густые брови вразлёт, красивый лоб и правильный овал лица, гордая осанка и красивое, мускулистое тело – таков Али Мамед аль-Фарук, халиф города Саны, тридцати четырёх лет от роду. Под аккомпанемент флейт и барабанов, восторженные крики жителей и гостей города, осыпаемый с крыш лепестками роз, он въехал в свои владения, дарованные ему Правителем. Визит Али был неслучаен – он приехал с ежегодной проверкой состояния дел, вверенных верному визирю Мураду аль-Наби. Ежемесячно визирь отсылал короткие письма своему господину о состоянии дел, но халиф решил воочию оценить труды верного раба. Войдя в город, караван направился к воротам дворца наместника. Там погонщики стали разгружать утомлённых животных, рабы принялись чистить и мыть лошадей, а халиф Али, сверкая перстнями на пальцах, соскочив с коня, направился навстречу аль-Наби, стоявшего у дверей дворца. - Я счастлив приветствовать вас в вашем городе, который вы вверили моим неусыпным заботам! – Визирь поцеловал землю у ног халифа. – Да осенит вас бог своей милостью, славный аль-Фарук! - Я приехал узнать, как дела, и почему они идут хуже, чем в прошлом году, - надменно ответил Али Мамед. – Но для начала я хочу, чтобы ты разделил со мной трапезу. Визирь провёл халифа в свой дворец, блиставший роскошью. Он нетерпеливо хлопнул в ладоши, и слуги шустро развернули и накрыли скатерть. Али присел к ней напротив визиря, на высокой подушке, и вместе они принялись за еду. Халиф Али отдал должное жареному барашку со свежими овощами, запеченной рыбе в меду, мягкому хлебу, сочному винограду и крепкому кофе. После этого, омыв руки, и вознеся хвалу всевышнему, аль-Фарук приказал созвать диван. Визирь пригласил судью города, своих помощников и писарей. Али Мамед занял почётное место во главе дивана, сидя на шёлковых подушках, и два раба обмахивали его веерами из листьев пальм. Он пил лимонную воду и слушал отчёты о делах города. Добыча жемчуга осталась на прежнем уровне, претерпев незначительное падение из-за природных явлений, сокративших количество моллюска, в целом дела шли неплохо, город процветал, довольно быстро поднявшись из пепла руин. Затем, распустив диван, Али Мамед проехался по городу, по достоинству оценив работу мастеров и строителей, навестил жемчужную гавань, и изъявил желание сходить в городскую баню. Остановиться на отдых Али предпочёл во дворце своего давнего друга, судьи аль-Максуда. Сопровождаемый охраной, халиф въехал в ворота дворца. Здесь, в тишине от придворной суеты, аль-Фарук, наконец, смог расслабиться от долгого пути. Он сидел в просторной зале, рядом со скатертью, уставленной разными кушаньями, и задумчиво пил ароматную воду. В красивых, слегка прищуренных, глазах его сверкал озорной огонёк, полные губы растянулись в полуулыбке. Али откинулся на подушки, слушая пение птиц в саду. Красивым жестом араб вернул стакан на скатерть, сверкнув дорогими перстнями на тонких пальцах. Джуббу и тюрбан халиф снял, и под тонкой рубашкой угадывался мускулистый торс. Волнистые волосы едва доставали широких плеч. Али поглаживал бородку, хитро поглядывая на повеселевшего после щербета друга. - Как прекрасно сидеть вот так в прохладе зала, и слушать щебет птиц, прославляющих того, кто никогда не спит! – Халиф Али принялся перебирать чётки из слоновой кости. – А как благоухает твой сад, у меня скоро лопнет грудь, мне так и хочется вдохнуть все ароматы! Аль-Максуд пьяно улыбнулся, жмурясь, как кот при виде молока. - Ни один цветок в саду не сравнится по красоте с благоухающей розой, что цветёт в моём дворце, и ни одна птица не поёт прекрасней сладкозвучного соловья! Услышав однажды его медовый голосок, и заглянув в его глаза, что ярче звёзд, ты согласишься со мной, мой дорогой друг! Неподдельный интерес блеснул в бездонных глазах халифа, он улыбнулся уголками губ. - О каком чудном творении ты говоришь, о Адиль? – Али Мамед угостился сладким виноградом. – И как оно попало к тебе? - Этого газелёнка я купил четыре года назад у его отца-мусульманина. Бедняжка был голоден, дик и дрожал от страха. Я приручил его, - кади протянул стакан рабу, и тот наполнил его щербетом. – Он был красив в своей робости, но я и думать не смел, что из него вырастет столь прекрасная газель! - Адиль, я не успокоюсь, пока не увижу его и не услышу его голоса! – Али приподнялся на подушках, и его мощные мышцы грозно шевельнулись под арабским шёлком расшитых золотом одежд. Довольно засмеявшись, кади хлопнул в ладоши: - Призовите ко мне сладкозвучного соловья, благоухающую розу души моей! Раб кинулся исполнять приказание, а Адиль, улыбаясь, смотрел на аль-Фарука. Халиф пригубил стакан с розовой водой, но лёгкая дрожь его пальцев выдавала нетерпение, а под полуопущенными ресницами горел интерес. Аль-Максуд от природы имел хвастливую жилку, и всегда гордился этим. Он любил блеснуть новым приобретением перед своим хорошим другом халифом Али, проявлявшим интерес ко всему прекрасному, имевшим так же слабость к красивым невольникам. Молчание нарушил лёгкий перезвон серебряных колокольчиков на ножных браслетах. Халиф Али поднял глаза и замер, тихо охнув. Глазам его предстал юноша дивной красоты, стройный, как тростинка, и грациозный подобно молодой газели. Его бронзовую кожу и чёрные волосы оттенял наряд нежно-розового цвета, расшитый по вороту золотой нитью, украшенный жемчугом и самоцветами. На щиколотках ног, обутых в парчовые туфельки, блестели серебряные браслеты с крохотными колокольчиками. Их нежная трель извещала о появлении юноши. Штаны из тонкого шёлка не скрывали стройности его ног, а кушак словно змея, обвился вокруг изящной талии. За ухом юноши красовался бутон розы, а в волосах сверкала жемчужная нить. - Вы изволили призвать меня, о господин, - произнёс красавец, голос его был подобен трели ручейка. - Поздоровайся с моим гостем, - гордо улыбнулся аль-Максуд, глядя на поражённого Али. – Перед тобой Али Мамед, халиф города Саны и всего, что вокруг неё, и владелец Кятифа. - О мой друг, - поднял брови Али, когда юноша отвесил ему грациозный поклон, и поцеловал его руку. – Ты обещал показать мне газель, а сам набросил на меня покров ночи с первыми проблесками зари! Ты пролил благодатный эликсир на мои глаза! Щёки Джамаля вспыхнули, и он опустил взгляд в пол. Не удивительно – он впервые видел настоящего халифа, и щедрые комплименты аль-Фарука смутили его. - Я рад, что столь высокая особа осчастливила моего господина своим визитом в его скромном жилище, - ляпнул Джамаль, и испугался своих слов. Али спрятал улыбку, поглаживая бородку, лукаво глядя на судью. К счастью, тот был достаточно пьян, чтобы пропустить слова юноши мимо ушей. Халиф перевёл взгляд на юношу, и увидел на его лице испуг. Глаза халифа лучились теплом и добротой. - Как зовут тебя, чудное созданье? - Джамаль, о халиф, - поклонился мальчик, стараясь унять дрожь. - Джамаль, - протянул аль-Фарук. – Ты сполна оправдал своё имя. Присядь рядом со мной, прелестное дитя. Юноша нерешительно переступил с ноги на ногу, боязливо взглянув на судью. Тот сделал страшные глаза, и знАком приказал подчиниться. Али Мамед был венцом добродетели, но злить его было опасно. Непослушание могло вызвать вспышку гнева. Аль-Фарук уважал друзей, не отказывал в помощи нуждающимся. Но, между тем, он мог растоптать или уничтожить врага, и месть его была ужасной. - Ты боишься меня? Неужто я столь страшен? – Халиф притворился обиженным. - Простите меня, мой господин, - Джамаль опустился на подушку подле Али Мамеда, и колокольчики на его браслетах тихо звякнули. – Я впервые в жизни говорю с халифом, и боюсь прослыть невежей. - Не бойся, я не кусаюсь, - Али ободряюще улыбнулся. – Пока я не видел невежества от тебя, ты хорошо воспитан. Адиль, друг мой! Ты стал богаче меня! В твоём дворце хранится сокровище, ценность которого выше цены всего золота, какое есть в мире! - Знал, что ты его оценишь! – Усмехнулся судья. Он пригубил вновь наполненный стакан. – Джамаль, спой нам что-нибудь и станцуй! Появились музыканты, и юноша исполнил полный грации и изящества танец, который сопровождался восхищённым взглядом халифа, в котором затаилась тысяча вздохов. Искорки обожания прыгали в бездонных зрачках, а в уголках губ затаилась добрая улыбка. Когда тело юноши изогнулось в последнем грациозном движении, Али не выдержал и поаплодировал мальчику. - Твой танец подобен порханию бабочки над цветком, - произнёс халиф. – Так он лёгок и изящен! - Послушай, как он тебе споёт! – Аль-Максуд почесал сытый живот. - С удовольствием, - Али указал юноше на подушку рядом с собой. – Спой мне о любви, нежный соловей! Юноша опустился на подушку возле халифа, ощущая аромат жасмина, исходивший от его тела. Он взглянул в добрые глаза халифа и немного успокоился. Аль-Фарук протянул мальчику рубаб, лежавший возле скатерти, как бы невзначай коснувшись руки Джамаля. Тонкие пальцы халифа скользнули по шелковистой коже руки юноши, обжигая, словно пламя, их души, потянувшиеся друг к другу. Пальцы мальчика тронули струны инструмента, извлекая из него трепетную мелодию, и мальчик тихо запел: - Ждать мне встречи или нет После горестей и бед? Страшен рок неумолимый! Свижусь, свижусь ли с любимой? Сможет Бог соединить Перетёршуюся нить? Как узнаю, чтО ты, гдЕ ты, Не утеряны ль обеты? Ты ушла и я мертвец, Ты ль судила мне конец? Жалобы не помогают! И душа изнемогает. Нет надежды, в сердце мгла, Хоть бы смерть скорей пришла. О душа! Сильней страдай, Горю выплакаться дай. О, потеря! О, разлука! Нет заступника и друга! Последний аккорд стих, и в залу закрался щебет птиц в саду. Халиф тихо вздохнул, и перстни сверкнули на его пальцах, когда он стал перебирать чётки. - О, Повелитель красавцев, твой голос прекрасней щебета самых диковинных птиц! Ты порадовал моё сердце и усладил мой слух. - Али взял с блюда большой румяный персик и подал его юноше. – Вот, возьми, дитя моё. - Благодарю, господин, - Джамаль принял гостинец. – Нет ничего ценнее дара из рук халифа! Аль-Максуд махнул рукой, и, поклонившись, Джамаль припал к руке Фарука, после чего удалился в сад, где предался размышлениям. Он гулял по дорожке в тени высоких пальм, кипарисов и высоких апельсиновых деревьев, кушая сочный персик. Юноша размышлял о мимолётной встрече с аль-Фаруком. Грозный халиф Али, каким представлял его себе Джамаль, оказался приятным мужчиной в расцвете лет, весьма привлекательным и ласковым. Хотя, нет-нет, да и мелькнёт в его бездонных глазах искорка высокомерия или хитринка, но всё это смягчалось его доброй, полной очарования улыбкой. Джамаль припомнил лучившийся лаской взгляд Али Мамеда, его щедрые комплименты, прикосновение к руке как бы невзначай… Впервые в жизни мальчик пожалел, что неволен выбирать хозяина сам. Если бы у него было такое право, он с удовольствием остался бы с высоким, стройным халифом, ласковым, в отличие от грубоватого судьи, страдавшего от обжорства. Али Мамед притягивал к себе, как магнит, так хотелось прильнуть к его сильной груди, слушать его шёпот, таять в его объятиях. Но в положении Джамаля хозяев не выбирают. А это значит, что он и дальше будет жить рядом с судьёй, мечтая в его постели о другом мужчине. Расправившись с персиком, юноша направился по выложенной мрамором дорожке, ведущей в заросли роз и жасмина. Здесь было свежо и прохладно благодаря большому фонтану, низвергавшему струи в прудик с кувшинками. Тугие струи вздымались ввысь, и, ослеплённые солнцем, низвергались назад, навсегда растворяясь в воде пруда, каплями росы оседая на листьях кувшинок. Подступал вечер, и раскалённый за день воздух быстро остывал благодаря прохладному ветерку. Мальчик остановился у розового куста, любуясь самым большим его цветком, окрас которого был подобен рубину, пронзённому солнечным лучом. Юноша осторожно прикоснулся к его бархатистым лепесткам, наслаждаясь богатым ароматом бутона. - С сестрой беседуешь? – Раздался сзади тихий голос, заставивший Джамаля вздрогнуть. Он обернулся и увидел халифа Али, на устах которого играла загадочная улыбка. – Я напугал тебя? - Вы… вы так тихо подошли, господин, - голос юноши предательски дрогнул, когда руки Али Мамеда легли на его хрупкие плечи. – Уважаемый халиф, умоляю Вас… - О чём ты молишь меня, о, Повелитель красавцев? – прошептал ему в ухо Али Мамед, обжигая кожу горячим дыханием. - Должен ли я взлететь высоко в небо, к самому престолу Великого, или низвергнуться в бездну, коснувшись пламени ада? Может, ты хочешь, чтобы я поднялся на гору Каф и принёс тебе сокровища джиннов? Проси, требуй, но не умоляй! - Просто отпустите меня, о, благородный халиф… - юноша закрыл глаза, дрожа, будто лепесток на ветру. - Я противен тебе? – Разочарованно спросил аль-Фарук, и в его красивых глазах мелькнула грусть. – Или мои слова недостойны твоих прекрасных ушей? - Не гневитесь, господин, - прошептал юноша, едва дыша. - Я не со зла, Ваши речи словно мёд, они как глоток воды после перехода через жаркие пески, но мой господин рассердится, если увидит меня в объятиях другого мужчины. Он разгневается и накажет меня. - Ты зря волнуешься, улыбка лета, - руки Али Мамеда медленно спустились на талию юноши. – Твой господин допил шербет и на время выпал из мира, - халиф легонько прижал мальчика к себе, и Джамаль ощутил аромат его тела, бородка халифа щекотала его щёку. – Не бойся, нас никто не увидит, а если и заметят, я не дам тебя в обиду! - Вы здесь не навсегда, - печально ответил Джамаль, балансируя на узком лезвии между желанием отдаться во власть сильных рук и голосом разума, требовавшим вырваться и убежать. – А у моего господина долгая память. Он не столь нежен и понятлив. - Но он не посмеет нарушить приказ халифа! – Али Мамед поцеловал юношу в шею, заставив сердце его бешено колотиться, и выпустил из объятий. Но лишь за тем, чтобы сломить веточку жасмина и протянуть Джамалю. – Если роза твоя сестра, то жасмин твой брат. - Спасибо, - юноша принял дар. Али Мамед провёл тонкими пальцами по точёной скуле юноши. - Красавец стройный – ночь волос и свет чела. При нём То словно входишь в мрак ночной, то пребываешь днём. Прекрасней этой красоты на свете нет ничьей, Она пленительнее всех увиденных вещей. Что лучше родинки его на матовой щеке, Она как роза, что плывёт в зрачке, как в роднике. - Вы так щедро сыплете комплиментами, уважаемый халиф, что я скоро умалюсь от смущения до размеров цветка… - покраснел Джамаль. - Не смущайся, о, звезда, - улыбнулся Али и поцеловал юношу в лоб. – Ты прекрасен, и достоин того, чтобы твоей красоте возносили хвалу. А теперь нам нужно расстаться, я устал, и тебе пора в гарем. Но это не последняя наша встреча. Джамаль смотрел вслед удалявшемуся Али Мамеду, глядя глазами, полными слёз, на его сильную фигуру, пока халиф не скрылся за кустами, направившись во дворец. Остаток вечера юноша бродил по саду, закрепив ветку жасмина за ухом, пытаясь унять скорбь и грусть, поселившиеся в его сердце. Он знал – эта боль будет терзать его постоянно, и единственное от неё лекарство недостижимо. Он никогда не будет рядом с тем, кого сильно, безумно полюбил. Поздно вечером он снова ходил на свидание с матерью, и почти до утра плакал, уткнувшись ей в колени, а Хельга пыталась успокоить сына. Но они были не единственными, кто не спал в ту ночь.