Какая у меня любовь?

Несколько дней протекли как будто под давлением, чрезмерным и для людей невыносимым. Каждый шаг питался напряжением, усилия уходили на мелочи. Профессор не избегал ни встреч, ни разговоров со мной, но не возвращался к недавнему. Будто бы ничего не было. Только тонкое, дрожащее каждый миг напряжение, и слишком частые оборванные жесты - будто он хотел коснуться меня, но запрещал себе - говорили, что ничто не осталось прежним. Как ни тягостно было их видеть, пожалуй, одни только эти пропущенные касания давали повод пытаться, говорить, не принимать, что так и будет всегда. И, конечно, я не выдержал. Как можно осторожнее, я поймал ладонь профессора, когда она, едва поднявшись, замерла, как обычно, прежде, чем вернуться на место. - Перестаньте, - я старался говорить со спокойной мягкостью, но, верно, звучало скорее болезненно. Профессор ещё глубже ушёл в неподвижность, но ненадолго, а затем удивлённо выдохнул: - Что, Элек? - Перестаньте. Если Вы правда не боитесь, то, наверное, думаете, мне будет тяжело - но ошибаетесь. Если бы Вы не собирались вовсе... Но оборванные движения - совсем другое. Профессор нахмурился, совсем как при раздумьи над шахматным ходом. - А тебе не кажется это странным? Что прикосновение не кажется мучительным, когда ясно, что ему не быть ничем большим? - спросил он, но мне странным казался только он сам, его взгляд, и его тон, и напряжённость. - Нет. А Вам кажется? - А мне, Элек, кажется, что ты не вполне верно оцениваешь... Да, мы уже обсуждали это. Но тогда мне было неизвестно о ком речь, и даже тогда были сомнения. А сейчас я уверен, что ты понимаешь за любовь... Что ж, любовь, но не романтическую вовсе. - Вы так думаете? - я тоже так думал, но сейчас уже не вернусь к такой мысли. - Да. Я хорошо помню, когда ты стал вести себя иначе, да, - он вздохнул, может быть, сожалея о том времени из-за множества переживаний и усилий. - И все же... Я не верю, Элек, что от постоянного обращения на "Вы", от... Ты ведь никогда не пытался называть меня отцом... Что от всего этого можно сразу перейти к любви. Вдруг его вид показался мне совершенно беспомощным и печальным. И теперь уже голос мой и правда зазвучал мягко: - А почему Вам в это нужно верить? - профессор вздрогнул и почти отстранился. - Если Вам жаль меня и Вы беспокоитесь, Вы ведь можете сказать, что все пройдёт, со временем. А если сердитесь и Вам неприятно меня видеть... - я невольно замолчал, но не столько от страха перед такой возможностью, сколько от стыда: никак не подходили профессору такие слова. - Нет, Элек, за любовь нельзя сердиться, - куда более грустно произнёс профессор. - Как и за ошибку... - Нет, - слишком резко ответил я. - Нет. Вы не сердитесь, но сердитость можно принять. Я многое смогу принять, только не отрицание, только не слова о том, что на самом деле ничего нет. Может быть, мне не удаётся выражать все так, как было бы для Вас убедительно... В таком случае, я научусь, если нужно. "На самом деле, конечно, нет, не нужно. Ничего, кроме ещё большей грусти, это не вызовет..." - но, прежде, чем эта мысль стала твёрдой, я заметил, что хмурость и грусть на лице профессора отступили, может, не исчезли совсем, но впустили меж собой что-то похожее на интерес, даже радостный интерес. Профессор будто ждал, ждал дальнейших слов... К сожалению, я не мог разгадать, каких именно и молчал. Он молчал тоже. Но, во всяком случае, его ладонь все ещё лежала в моих и больше не было попыток её отнять.

***

Всё выровнялось. Другого слова было бы не употребить, потому что возвращения к прежнему не последовало ни через день, ни через неделю, ни через месяц. Однако через месяц случилось другое: вернувшись из школы, я увидел, что профессор как-то уж слишком растерян, вернее даже потерян, где-то там, за окнами, в пустом дворе, или на дне любимой чашки... - Она уходит, Элек...