Перец

Если случается что-то плохое, то дальше становится хуже и хуже. Это правило Чо усвоила очень давно, еще в детстве. Если однажды ты разобьешь любимую бабушкину вазу, то назавтра всплывет твоя мелкая ложь полугодичной давности, и тебя оставят без сладкого на две недели (на целую вечность!), через день ты поссоришься с сестрой, а через неделю тебя оставят дома, когда все пойдут в гости. Чо росла, росли масштабы приходящих друг за другом неприятностей и, к счастью, интервалы между ними. Она была уверена, ничто и никогда не окажется хуже того времени, когда сначала убили Седрика, а потом он начал являться ей в снах и чуть не забрал ее с собой… а потом началась война. В ту пору она, должно быть, не сошла с ума только потому, что у нее была Джи. Даже когда Джи у нее уже толком и не было, когда она закончила Хогвартс и не писала ей, думая, что не стоит навязываться девушке, которая и так была к ней слишком добра, она все равно могла думать о ней. Это почему-то всегда поднимало настроение. И она продержалась, хотя хуже времени не бывало в ее жизни и, Чо надеялась, уже никогда не будет. Но то, что у нее когда-то случались трудные времена, не делало новые трудности, возникающие в ее жизни, менее неприятными и страшными. Когда Джи стала много, восторженно и ежедневно рассказывать о Гвеног Джонс, это была всего лишь мелкая неприятность, но Чо сразу поняла, что это неприятность такого вида, за которой обычно приходит целый выводок других. Вскоре серьезно упали доходы в магазине, пришлось оптимизировать закупки, придумывать рекламу, долго и утомительно соображать, что происходит и как это исправить. Снейп ходил мрачнее тучи, девочки-продавщицы норовили уволиться… Потом, с конца осени, Джинни перестала говорить про Гвеног Джонс. Она стала о ней молчать, и это было гораздо, гораздо хуже. Чо ждала, что это плохо кончится. Ждала того дня, когда Джинни вернется с тренировки и скажет что-то вроде: «дело не в тебе, ты не виновата, просто Гвеног Джонс такая прекрасная, а ты нет. И Она играет в Квиддич, а ты на метлу-то полтора года не садилась». Она ждала, но этого так и не случилось. Вместо этого пришел отец. Отца Чо не слишком любила и побаивалась. Появление отца никогда не сулило ничего хорошего, а лишь только наказания, неприятности, нотации, угрозы. Мама могла обнять, пожалеть и приласкать. Бабушка всегда могла подбодрить и научить чему-нибудь новому. Отец же всегда был готов проверить, соответствует ли Чо идеалу девушки, ведьмы, дочери семьи Чанг. И всегда выносил один и тот же вердикт: нет, не соответствует. Разговоры с отцом на любую тему выматывали Чо так, будто бы она сдавала подряд СОВ и ТРИТОНы, даже если беседы были очень короткими. К счастью, он не так уж часто выбирал время, чтобы с ней поговорить, а с тех пор, как она разочаровала его окончательно (то есть, после шумихи в газетах про нее и Джи), он и вовсе будто бы про нее забыл. Джинни тогда ссорилась с миссис Уизли, ужасно нервничала, а Чо успокаивала ее, как могла, а сама все ждала, когда же к ней придет отец и скажет, что она больше не является частью семьи. Ждала — сначала с ужасом, потом с обреченностью, потом даже с каким-то нетерпением. Но он не появлялся. Мама писала пространные письма ни о чем, сестры передавали приветы в маминых письмах, бабушка еженедельно выходила на связь с помощью сквозного зеркала, но никто из них не мог сказать, что решил отец и почему он молчит. И вот теперь, когда она уже было подумала, что он, возможно, просто сделает вид, что ничего не случилось, он все-таки пришел. Он зашел, окинул взглядом ее квартиру, и в доме сразу стало темно и неуютно, и ее любимые кружевные салфетки на комоде стали неуместными тряпками, собирающими пыль, а домашние вещи Джи, висящие на спинке стула в ожидании хозяйки, превратились в ужасающий беспорядок. А ведь он даже еще ничего не сказал. А потом все было как всегда. Он говорил, а она чувствовала, как по лицу текут слезы — потому что некоторые слова продолжают причинять боль, даже когда от них ничего уже не зависит. Он был разочарован. Он ожидал от нее другого. Он возлагал на нее надежды, и поэтому теперь она должна. Да, она все еще была ему должна. Одна поездка домой, один простой обряд — и она больше не будет частью семьи Чанг, и отец больше не будет иметь над ней ни малейшей власти, а главное — не будет иметь повода с ней общаться. Одна поездка, и она потеряет семейную ментальную защиту, семейные обереги, надежду когда-нибудь зайти в библиотеку на женской половине дома, стать с возрастом такой же, как бабушка. Она потеряет все, от чего уже мысленно отказалась, но чем продолжала пользоваться — взаймы, торопливо, пока не отобрали. Она потеряет все и получит возможность делать то, что она хочет, жить так, как ей нравится, не боясь наказания. Отец дал ей выбор. — Ты можешь приехать для отречения, — сказал он. — А можешь приехать, принять участие в поклонении предкам и остаться с нами. Мы готовы простить тебе твои ошибки. Так он сказал, и Чо с изумлением поняла, что это было проявление любви с его стороны. Проявление той любви, которой она никогда не видела. Не готовой принять ее, но готовой дать ей шанс измениться. И теперь ей нужно было выбирать. Иногда ей казалось, что мир разговаривает с ней. Когда Чо не знала, как поступить, мир давал ей советы. Она не знала, что ей делать с Джи, молчащей о Гвеног Джонс, болеющей Гвеног Джонс, что делать с Джи, которая, может быть, готова ее разлюбить. Мир говорил ей: отойди в сторону и дай ей время. Значит, так тому и быть. Она уезжала делать выбор и давала Джинни возможность тоже выбрать что-то свое. Осталось лишь объяснить ей, что происходит. Но когда Джинни пришла, Чо не удержалась от искушения высказаться туманнее, чем стоило бы. Просто чтобы увидеть. Посмотреть, что будет. Испугается? Удивится? Обрадуется? Примет как должное? Не обратит внимания, поглощенная мыслями о Гвеног Джонс? И Чо увидела.