Unda. Arbor. Caelum.

Темнота. Не такая, как раньше. Просто темнота и тишина, изредка нарушаемая шелестом ветра. В эту ночь сны не посетили его. Чанёль проснулся с жуткой головной болью. Болью такой силы, жертвой которой никогда прежде не был. Еле разлепив сонные глаза, он медленно сел, зажмурился и схватился за голову. А в голове такая пустота, что даже осознание того где он, пришло не сразу. Пак оглянулся вокруг – никого. Вещи уже собраны, остались только одеяло и палатка. Костёр уже не горел: Чанёль не чувствовал дыма и не видел тени. Он вышел наружу, прибывая в каком-то тумане, но завидев проводника, убирающего вчерашний мусор, Пак замер. Он смотрел на чужую спину, с ужасом понимая, что натворил. Его взгляд забегал, и участилось дыхание: в сознании всплывали картины вчерашней ночи. Бэкхён повернулся и Чанёль заметил, как он вздрогнул, как неловко улыбнулся и как эта улыбка сразу же сошла с его лица. Теперь он вспоминал влажные глаза, стоны боли и упрямое молчание. Даже то безысходное смирение – всё в мельчайших подробностях. Он со всей силой сжал кулаки и сменился в лице, давая понять Бёну, что всё помнит и сожалеет. И что это здесь ничем не поможет – он тоже понимает. А Бэкхён видит это и, чёрт возьми, просто улыбается. Не бьёт, не ругается, не проклинает и не убегает. Он просто улыбается, заметно подрагивающими и всё также упрямо сжатыми, губами. Его взгляд не пустой, но испуганный и теперь, когда он вновь принялся за уборку, движения стали прерывистыми, а руки подрагивали. Чанёль совершенно не знал, что делать. Его проняла дрожь, а глядя на Бёна, глаза наполнились слезами. Но разве он имел право плакать при нём? После этого? Пак опустил взгляд, пошатнувшись назад. Он чувствовал, что Бэкхён смотрит на него. От этого хотелось сбежать, но на это он тоже права не имел. Оправдания и отговорки, игнорирование и, напротив, извинения – всё это сейчас казалось неуместным, незначительным, в плохом смысле этих слов. Он хотел спросить, как чувствует себя Бэкхён, почему не злится, почему улыбается? Но он не решался. Молчание его пугало. Бён почувствовал и это. – Я в порядке, Чанёль, – тихо сказал он, медленно приближаясь к Паку, уже более заметно подрагивая при этом. Было видно, что ходить ему удавалось с трудом. – Бэкхён... – Вот, поешь, а я пока всё остальное соберу, – проводник кивнул в сторону, где, предположительно, находился завтрак, и уже двинулся к палатке, проходя мимо Чанёля. Но тот схватил его за руку, с внезапно неконтролируемым желанием возмутиться. Пак не понимал, почему Бэкхён так спокойно к этому отнёсся, почему скрывает свою злобу, почему пытается спрятать страх? Но Бён резко выдернул руку и оттолкнул Чанёля, отходя на два шага. Он смотрел испуганным взглядом и, казалось, что уже через минуту корил себя за подобную реакцию, видя, что Чанёль был напуган ничуть не меньше. Как же хотелось не помнить. Просто забыть и всё. Разве это сложно? И почему алкоголь не стёр его воспоминания об этой ночи? Почему оставил яркие, въедающиеся в сознание, пятна, что при каждом взгляде, словно сильнее проникали в сознание? Уже не совесть, а вина мучила Чанёля, а она, как известно, если и берёт пленных, то убивает медленно, с особой жестокостью, указывая на каждую твою ошибку снова и снова. На что бы ты ни смотрел, что бы ни делал и о чём бы ни думал, она найдёт способ напомнить о себе, заставляя сердце сжиматься и сгорать в пламени сожаления. Вот почему легче было забыть. Но он помнил. И от того, смотреть на Бэкхёна было больно. И даже не столько из-за того, что с ним произошло, сколько из-за того, что позволил себе допустить такое. Хотелось врезать самому себе, но было страшно. Пак опустил взгляд и зажмурился, закрывая рукой рот. Единственный вопрос, мучивший его наряду с виной, совестью и сожалением – «Как я мог?». – Чанёль, – Бён, стараясь не выдать своего волнения, подошёл как можно ближе, всё же пытаясь заглянуть в чужие глаза, – правда, всё хорошо, слышишь? – неуверенным движением, Бэкхён заставил Пака убрать руку от лица. – Всё в порядке. Я... Правда, не виню тебя. И ты не смей. Чанёль не очень верил в слова проводника: его взгляд был беглым, он постоянно сглатывал и говорил слегка дрожащим голосом – он боится. Резкий порыв ветра сдул чёлку с лица Бэкхёна. Красные опухшие глаза с синяками от недосыпа и красные искусанные губы придавали его словам всё больше фальши. Верно, теперь он ненавидит Пака. Не может же быть иначе. Своими словами он делает только больнее, но разве ему самому лучше? Разве легче от того, что он будет убеждать себя в том, что всё в порядке, когда это не так. Когда то, что всё совсем не «в порядке» слишком заметно? Зачем так? – Бэк... – Поспешим, ладно? Бён быстро ретировался в сторону шатра, стараясь совершать как можно меньше лишних телодвижений. А Чанёлю и кусок в горло не лез. Он уселся под деревом, безразлично глядя на завтрак в своих руках. Меньше всего он сейчас хотел, чтобы Бён так говорил с ним. Меньше всего сейчас хотелось думать, что не позвони ему Джухён тем вечером, быть может, он и не сорвался бы. В последнее время, она слишком часто становится причиной его проблем и душевных терзаний. Если бы только он не ответил на тот звонок и не выслушал на свой счёт целую тираду, возможно, никакой ссоры бы не было. Не было бы и последней бутылки. Не было бы... Хотя, это всего лишь оправдания. Какая-то часть его совести всё ещё пыталась зацепиться за возможность того, что его вины в том не было. За надежду, что всё это просто неудачный случай, и что всё действительно в порядке. Что всё скоро забудется. Но ведь это не так.

***

Пак угрюмо плёлся позади, не отрываясь от Бэкхёна. Несмотря на то, что Чанёль настоял на том, чтобы нести большую часть вещей, идти даже с одним небольшим рюкзаком Бэкхёну было слишком трудно. Он то и дело останавливался, вытирая пот с лица и пытаясь отдышаться. А ещё было заметно, как он пытается не говорить о боли, из-за чего изредка слышалось тихое поскуливание. Чанёль не мог ничего ни сказать, ни сделать, поэтому лишь молча шёл следом, на подъёмах стараясь помогать и всячески поддерживать Бёна. От каждого касания тот вздрагивал, но, сжав зубы, принимал руку помощи, кое-как выдавливая из себя усталую улыбку, и продолжал уговаривать Чанёля не морщиться. Делал он это так, что брови почти соединялись, образуя единую линию, изломанную в «домик», а губы казались более пухлыми, чем есть на самом деле. В общем-то, Бён, как мог, пытался развеять неловкость, но в итоге сдался, и путь они продолжали в полной тишине. Когда солнце медленно поползло в сторону горизонта и лес начал перевоплощаться в место, полное света и сияния, Бэкхён остановился, вызывая тем самым некое недоумение у Пака. Ещё немного и они доберутся до горной дороги, тогда до центра останется пара часов ходьбы, так почему он замер, чуть-чуть не доходя до подъёма, и вот уже минут пятнадцать стоит, не шевелясь и не издавая ни звука? Чанёль насторожился. Шелест листвы и золотистого цвета лучики, проникающие сквозь ветви, шорох ветра, пробирающегося между ними, и тихое дыхание проводника, вводили Чанёля в какой-то транс, немного успокаивая разбушевавшееся сердце. Он сделал глубокий вдох, заполняя лёгкие непривычно свежим воздухом, которого постепенно становилось всё меньше. Он чувствовал странный прилив энергии, что позволило, наконец, расслабиться и на мгновение забыть обо всём. Бэкхён же молча наблюдал, как проворные пятнышки света мечутся по нежным белым лепесткам ландышей, цветущих неподалёку. Маленькая поляна была полностью усыпана ими, а из-за лёгкого колыхания казалось, что это было небольшое озеро с невероятно чистой водой, отражающей солнце, которое светило так ярко, что могло ослепить любого, кто подойдет ближе, чем на три метра. И он не подходил. Ни разу, за всё время. Не единожды Бён ловил себя на мысли, что хочет сорвать хотя бы один цветок и забрать себе. Хотелось иметь при себе что-то настолько же светлое и притягательное, такое же невинное и немного личное, что-то, на что каждый раз бросая мимолётный взгляд, можно было почувствовать ту маленькую частичку, приносящую исцеление и успокоение. Бён любил эти цветы, только их и никакие другие его не интересовали. И он хотел заполучить один из этих, только отсюда, из его личного сверкающего озера. Но что-то вновь и вновь останавливало и не позволяло сделать этого – некое предчувствие, что сейчас магическим образом исчезло. Озеро уже не казалось настолько сверкающим, но ландыши всё ещё очаровывали своей нежностью и простотой, своей элегантностью. Бэкхён не знал, почему сердце ускорило ритм, почему в нём поселилось нечто сокровенное и трепетное. – Чанёль, – он позвал тихим голосом, не отрываясь от цветов, всё так же манящих своей искрящейся улыбкой. – Что? – Сорви для меня один, – он указал на поле с ландышами, не скрывая блеска в глазах, что так по-детски были распахнуты сейчас. – Один? Зачем? – Пак не знал, почему тут же двинулся к цветам, словно заворожённый. – Пожалуйста, – попросил Бён, всё ещё не решаясь и шага сделать в их сторону. – Любишь ландыши? – поинтересовался Пак, как-то глупо улыбаясь и уже протянув руку, чтобы сорвать, как ему показалось, самый красивый и самый чистый ландыш на всей поляне. – Очень, – почти прошептал Бэкхён, восхищённо наблюдая за процессом. – Странно, наверное, да? Но есть в них что-то... что-то волшебное. – Волшебное? – Чанёль протянул ландыш проводнику, вновь строя извиняющуюся мину, на что получил смущённую улыбку благодарности. И он уже сбился со счёта: сколько же у Бэкхёна разных улыбок, и каждая по-своему прекрасна.

***

– Почти пришли, – выдыхает проводник, оглядываясь на запыхавшегося Чанёля, что неизменно плёлся позади. – Совсем немного осталось. Уже совсем стемнело, а слабый свет фонарика толком не помогал. Поэтому, завидев свет в окнах исследовательского центра, Бэкхён заметно повеселел. Осветив для Пака оставшуюся часть дорожки, чтобы тот смог поравняться с ним, Бён забрал какой-то рюкзак и двинулся дальше, на ходу роясь в нём. Фонарик он тут же убрал, уже без проблем различая дорогу, освещаемую прожекторами базы. Подойдя к высоким дверям-слайдерам, Бэкхён приложил, только что найденную, магнитную карту к небольшому датчику, после чего послышался противный писк. Двери с характерным звуком разъехались, позволяя проводнику относительно быстро, зайти внутрь. Чанёль же, не теряя ни секунды, последовал за ним, чуть ли не подпрыгивая от электронного женского голоса, который поприветствовал их фразой: «С возвращением, мистер Бён». Сначала, можно было подумать, что они попали в больницу: преобладание белого немого напрягало, не говоря уже о редких людях в масках. Всё здание, по словам Бэкхёна, хорошо оборудовано и это весьма заметно. Людей здесь, в самом деле, было очень мало. Когда Бэкхён кому-то коротко кивнул и махнул рукой в сторону лестницы, Чанёль без лишних вопросов поднялся по ней, отмечая, как плавно начал меняться интерьер здания: теперь цветовая гамма становилась разнообразнее, а по мере их продвижения, появлялось всё больше мебели. Чанёлю оставалось лишь озираться с открытым ртом и огромными глазами. Что-то говорило о том, что вся эта навороченность и своеобразная изысканность – дело рук Криса. – Твоя комната последняя. До конца коридора и налево, – бросил Бэкхён, забирая ещё одну свою сумку и отправляясь в противоположную сторону. Через пару метров он остановился, оборачиваясь, как бы забыв что-то важное: – Отдохни, завтра отведу тебя к Ифаню. Пак кивнул, но до последнего стоял, глядя Бёну вслед, пока тот не скрылся в своей комнате, а потом просто отправился в указанном направлении. В голове бардак, в сердце бардак, в сумке и то бардак. Даже не осмотревшись как следует в комнате, Чанёль скинул вещи куда-то на пол и сразу отправился в душ, который очень кстати был здесь предусмотрен. Это больше было похоже на номер в пятизвёздочном отеле, нежели на комнату для гостей. Признаться честно, Пак и не подозревал, что их спонсоры настолько богаты. Холодный душ отрезвлял, но не мог избавить от противной, ноющей пустоты, завладевшей душой Чанёля. Очень странно ощущать не подавляемое желание ползать перед Бэкхёном на коленях и вымаливать прощение. И настолько же сложно было этому желанию сопротивляться. Однако он не мог так поступить, хотя бы потому, что Бэкхён, видно, не желал выслушивать извинения. И что же ему сделать? Как искупить свою вину? И почему же всё так сложно?! Он действительно совершенно не имел идей, что со всем этим делать. Всё отошло на второй план, оставляя только одну проблему. В душе он рвал и метал, просто потому, что плыть по течению в данной ситуации как минимум глупо. Чанёль был в замешательстве и оттого, что он не мог ничего с этим поделать, хотелось свернуться калачиком и долго-долго плакать, укутавшись в плед, подобно сопливой школьнице. Добравшись до кровати, Пак и не заметил, как сразу провалился в сон, атакуемый со всех сторон: всё-таки он устал, карабкаясь по горам с двойным грузом за плечами и мыслями, которые оказались не на много легче камней в рюкзаках. А ещё он боялся снова увидеть тот сон, и мысль об этом пронеслась за секунду перед тем, как он окончательно отключился.

***

На сей раз, всё было иначе. Он стоял на песчаном берегу, усыпанном высохшими листьями того дерева, что так усердно пытался защитить. Оно умирало: кора высохла и потрескалась, листья почти все осыпались, а корни, со странным звуком, похожим на вибрацию колонок в ночных клубах, вырывались из земли, словно бешеные лианы. Он подошёл к дереву и положил руку на погибающий ствол, будто извиняясь перед ним. Из его глаз текли слёзы, но они были не настоящими, ведь он ничего не чувствовал. Только жгучую обиду и пустоту. Ошмётки сухих листочков больно били по ногам, развиваемые ветром, которого он почему-то не чувствовал. Они улетали, бесследно исчезая за пределами небольшого куска суши. «Те руки...», – думает он, легко касаясь своей шеи, – «они вытащили меня сюда? Обладатель тех рук спас меня... Меня нужно было спасать?». От дерева отламывается одна ветка, падая рядом с ним, но он всё так же безжизненно стоит и изучает трещины, которые, казалось, были ещё до того, как тень достигла этого места. А ведь он уверен, она побывала здесь и унесла что-то важное, но что-то такое, о чьей потере он не будет жалеть. Во всяком случае, не долго. Знать бы только что это, и было ли оно вообще нужно. Когда упала ещё одна ветка, он отошёл в сторону. Дерево, будто уменьшалось в размерах. Показалось, кто-то звал его? Но здесь никого не может быть, ведь так? Он обернулся. По спине пробежался рой мурашек и он, наконец, почувствовал силу ветра, резко ударившего в лицо. Он зажмурился, думая, что его снесёт с ног. Но было совсем не больно и не холодно, напротив – приятно и тепло. Ветер касался его лица своими мягкими лапами, успокаивающе гладя и медленно обволакивая всё тело. На какой-то миг показалось, что ветер взял за руку. Крепко, но мягко, так, чтобы он не чувствовал себя одиноко. Тогда он открыл глаза. На самом краю этого кусочка суши рос цветок. Он рос там, почти у самой воды, легонько покачивался от маленьких волн, что перекатывались из стороны в сторону, словно пытаясь забрать его с собой. Словно пытаясь спасти цветок от его рук. Это ландыш. Такой светлый и сияющий. Ему казалось, что цветок протягивает свои листья-руки, будто умоляя сорвать его и забрать с собой. Такой нежный и добрый, он хотел утешить обиженную душу и заполнить собою пустоту, воцарившуюся внутри, даже не думая о том, что его просто могут растоптать и выбросить. Наивный, наивный ландыш. Знакомый такой... Он подошёл ближе и присел на корточки, чтобы разглядеть цветок поближе. А ландыш словно обрадовался и вновь потянулся к нему. И тут он снова заплакал. Но было больнее.

***

– Чанёль! – радостный возглас Криса эхом отразился от одиноких стен этого здания, немного приведя в себя Пака, только что выползшего из своей комнаты. – О, – он подошёл к другу, по ходу обдумывая, стоит ли ему кинуться Ифаню на шею, но настроение было, мягко говоря, не подходящее. – Как же я рад тебя видеть! – старший геолог весь искрился радостью и едва ли не трясся в предвкушении. Не дождавшись никакой реакции от Чанёля, он сам коротко обнял его за плечи и по-доброму улыбнулся. – Как дорога? – Совсем неплохо! Вот только кое-кто вечно причитал и медлил, – поспешно раздалось где-то поблизости и обоим парням пришлось немного опустить головы, чтобы понять, в чём дело. Бэкхён уже стоял рядом, во всём домашнем, вытирая волосы мягким на вид полотенцем и вопросительно поглядывал то на Пака, то на Ву. – Выглядишь неважно, – на выдохе произнёс Крис, потрепав Бёна по влажным волосам, – может тебе ещё отдохнуть пойти? Нам всё равно полдня на разбор полётов потратить придётся. – Всё в порядке, спасибо, – нервно усмехнулся проводник, пряча взгляд. – Вы тут разбирайтесь, а я пойду, позавтракаю и рыбок покормлю. Вы же не заморили их голодом тут, верно? – он снова звонко засмеялся и ушёл, в пока неизвестном для Чанёля, направлении. – Тебе бы тоже позавтр... Чанёль? – Крис изумлённо взглянул на лицо друга, выражающего гримасу боли и скорби. – Что-то всё же случилось? – забеспокоился геолог, вновь коснувшись чужого плеча. – Не поделили что-то? – он попытался скрыть своё волнение, но вышло плохо. – Да, нет... Всё в порядке. – Знаешь, по вам не скажешь, – теперь он усмехнулся также как Бэкхён, только в отличие от него, заметно тревожно. – Ты завтракал? – Ну, да... а что? – Тогда приступим к делу? – Пак стал неожиданно серьёзным, чем очень озадачил Ифаня, со вчерашнего вечера ломающего голову над тем, что стряслось с Бэкхёном, а теперь ещё и этот нарисовался с кислой и весьма задумчивой физиономией. – Как скажешь. Они прошли пару коридоров и поднялись на третий этаж, где располагался кабинет Криса. Что-то подсказывало ему, что исследования ему предстоят вовсе не геологические. Что Чанёль, что Бэкхён, не могли быть такими серьёзными и задумчивыми на протяжении долгого времени. А десять часов для них – уже очень долго. Ифань не знал, что произошло и насколько всё серьёзно, но то, что от этой угнетающей атмосферы нужно избавиться и побыстрее – было совершенно ясно. – Присаживайся, – железным тоном скомандовал Крис, указывая на кожаный диван, подле его рабочего стола. – Так что там с... – Пак Чанёль! – парень даже упал от неожиданно сурового голоса друга, оперевшегося о стол и скрестившего руки на груди. – Что? – еле разборчиво промямлил Пак, всё-таки садясь на диван и внимательно глядя на Ифаня. – Ты ничего не хочешь мне рассказать?