Unda. Arbor. Caelum.

Пак задумчиво брёл по длинному коридору в сторону своей комнаты. Прошло уже три дня с тех пор, как он приехал на базу, но за всё это время общая картина ничуть не прояснилась. И это просто выводило его из себя. Чанёль полностью погрузился в работу, почти не спал и лишь пару раз выходил из лаборатории, но, сколько бы они с Ифанем не бились над неизвестными породами, ничего нового так и не узнали. Оставалось лишь сидеть и дожидаться, пока члены исследовательской команды доставят новые образцы. Всё это было слишком интересным и даже захватывающим, поэтому глупо было просто так останавливаться, не получив желанного результата. Пак совершенно не хотел покидать это место, ведь о таком оборудовании он мог лишь мечтать. Только здесь он мог спокойно заниматься исследованиями, забывая обо всём. Только здесь он чувствовал свою значимость и уже пожалел, что не отправился сюда вместе с Крисом когда-то. Ему было немного стыдно за то, что он не вспоминает о Джухён, за то, что игнорирует её сообщения с извинениями и просьбами вернуться, которые пришли через день после отъезда, и за то, что те мысли, не занятые изучением и экспериментами, заполнены не ею, а абсолютно другим человеком. В любую свободную минуту, когда хотелось чем-то отвлечься и привести мысли в порядок, Чанёль думал о Бэкхёне. Точнее, он вновь и вновь начинал размышлять о том, что же ему следует со всем этим делать, стоит ли поступить так, как советовал Крис? Ведь как он мог просто взять и извиниться? Словно это что-то изменит. Хотя всё равно не ясно, что же чувствовал Бён на самом деле. Он, должно быть, ненавидит Чанёля. Он должен. Но почему тогда не говорит? За всё то время, что Пак находится на базе, они пересеклись всего пару раз. Первый был в кафетерии, когда вся команда дружно решила отпраздновать прибытие Чанёля, хотя он искренне недоумевал, на кой чёрт это праздновать. Видимо, тут было довольно скучно, раз они даже таким поводом воспользовались. Тогда Бэкхён смеялся вместе со всеми, хотя выглядел при этом очень уставшим и даже измотанным. Казалось, что он не спал целую неделю: глаза опухшие, под ними огромные тёмные пятна, сам Бён побледнел и тормозил на каждом шагу. Но он всё равно продолжал натягивать фирменную улыбку и старался подстраиваться под общее настроение. Пак совсем не понимал его, как и того, что никто этого не замечал. Ему очень хотелось понять, но он боялся, по весьма понятным причинам. Второй же раз они встретились совершенно случайно. Да и встречей это едва ли можно назвать, ведь Бэкхён даже не заметил, как некто смотрел на него через толщу аквариумного стекла. Он невозмутимо наблюдал за любимой живностью в аквариуме, изредка стараясь привлечь к себе внимание, легонько стуча пальцами по прозрачной преграде. Самое интересное, что рыбки тут же подплывали и зависали напротив парня, чьё лицо сразу озарялось улыбкой. Улыбкой, от которой у Чанёля невольно сжималось сердце, ведь в ней он видел слишком многое. И значила она гораздо больше, чем могло бы показаться. Он стоял в углу комнаты и поэтому огромный искусственный коралл, что занимал добрую треть аквариума, и тень от него скрывала присутствие геолога. Зато Бэкхёна было видно очень хорошо. Пак просто стоял и смотрел на задумчивого парня, что тихо напевал себе под нос любимую мелодию, и всё никак не осмеливался подойти. Было что-то в той сцене таинственное и личное, нерушимое. Что-то заставляющее затаить дыхание и просто наслаждаться каждой секундой. Даже от простых воспоминаний Чанёль впадал в состояние лёгкой меланхолии, чувствуя то волнение и сожаление, что тьмой окутали его в тот момент. Могли ли извинения, принесённые Чанёлем, хоть как-то упростить сложившуюся ситуацию? Извинения хоть когда-то кому-то по-настоящему помогали в подобных случаях? Даже если Бэкхён примет их, станет ли ему легче? Станет ли кому-то легче? Пак очень сомневался в этом, но, как не крути, он хотел знать, почему Бён ничего не говорит, почему не злится, почему тогда не бросился на него с кулаками? Он хотел знать, что Бэкхён чувствует на самом деле, что скрывает его печальная улыбка. Это мучило его почти так же, как чувство вины, и в отличие от него, избавиться от этой тяжести было немного проще. Парень остановился, не доходя пары метров до своей комнаты. Он чертовски устал, но резко загорелся желанием всё выяснить, в какой-то степени поставить эту чёртову точку. Может, если он узнает, что же на самом деле чувствует Бэкхён... Может, тогда им обоим всё-таки станет немного легче? Тогда он поймёт, как искупить свою вину? Ну, он хотя бы попытается. Решение не заставило себя ждать, поэтому Пак уверенным шагом направился в комнату проводника, которая, к счастью, находилась всего в нескольких шагах от отведённой ему. Уже перед дверью вся его напускная уверенность растворилась, а в горле резко пересохло. Пару секунд назад он был твёрд в своих намерениях, а когда рука потянулась к двери, чтобы постучать, Чанёль превратился в неуверенное облачко, что рисковало раствориться из-за любого случайного дуновения ветра. Смешно даже. Глубоко вдохнув, он закрыл глаза и медленно коснулся двери тыльной стороной ладони. Казалось бы: так просто взять, зайти, извиниться и уйти со спокойной душой. Но ведь так просто ничего не бывает... Душа Чанёля словно раскачивалась из стороны в сторону, из-за чего слегка кружилась голова. Он никак не мог решить «да» или «нет» и, закусив губу, сделал решающую попытку. Пак постучал три раза, но ответа не последовало. Тогда он постучал громче, но за дверью так же не раздалось и звука. Стало как-то обидно, ведь он столько сил приложил, чтобы решиться, чтобы пойти на это, чтобы просто постучать в эту грёбанную дверь! Парень предпринял третью попытку достучаться до Бэкхёна, и ведь что-то ему подсказывало, что проводник не спит. Заходить без разрешения, конечно, не входило в его планы, но ведь никто не запрещал. Пак осторожно открыл дверь и прошёл внутрь. Комната была пуста, а свет исходил лишь от настольной лампы, которая располагалась на столе у занавешенного окна. Несмотря на светлый дизайн, сейчас помещение выглядело очень мрачным и холодным. Обстановка примерно та же, что и у Чанёля в комнате, только здесь было больше вещей, в основном произвольно разброшенных по всей площади, да и техники у Пака было больше. Парень огляделся, внимательно всматриваясь в каждый уголок и каждую деталь, словно пытался запомнить, не понятно только зачем. Пройдя к письменному столу, Чанёль зацепился взглядом за опущенную стеклом вниз фото-рамку. Его любопытство пренебрегало всеми возможными границами и парню ничего не оставалось, кроме как слепо подчиниться ему. Он взял рамку в руки и, не найдя в ней ничего особенного, уже через пару секунд поставил обратно. Кинув последний короткий взгляд на фотографию, Пак шумно выдохнул, подмечая сильную схожесть между парнями на фото, одним из которых определённо был Бэкхён. Звук воды, доносящейся из душа внезапно стих, но Чанёль даже не заметил этого. Его взгляд на сей раз остановился на прикроватной тумбочке, на которой в стеклянной вазе стоял тот самый ландыш, что он сорвал несколько дней назад. Цветок завял без воды и света, он выглядел сухим, измятым и раздавленным – жалким. Но всё ещё был красивым. Пак невольно вернулся в свой сон, где ландыш звал его. Теперь Чанёлю кажется, что он молил о помощи. – Что ты тут делаешь? – Пак резко обернулся и сделал два шага назад, оказавшись у той самой тумбочки. – Что-то срочное? Голос чуть-чуть хрипел и подрагивал, из-за чего Бэкхёну пришлось прочистить горло. Чанёль не рискнул оторвать взгляд от пола. Отвечать он тоже не спешил, ведь отчего-то все слова в момент закончились, оставляя оглушающую пустоту, а волнение снова заняло основные позиции. – Чанёль? А голос всё дрожал и Пак, не зная причины, занервничал ещё больше. Когда он поднял голову, увидел, что Бэкхён стоял в паре метров от него, в одном полотенце, со всей силой вцепившись в него. Влажная чёлка лезла в глаза, но даже она не скрывала красных опухших глаз со взглядом, полным паники и смятения. Чанёлю словно дали пощёчину и окатили горячей водой, когда он понял, что его здесь воспринимают как самую настоящую угрозу. Провал. Полный провал. Стыд, гнев, обида и сожаление быстро сменялись, после медленно растворяясь. И снова его сердце сжималась, снова тяжело было дышать от осознания своей причастности к этому состоянию Бэкхёна. Парень судорожно начал вспоминать, зачем же пришёл и почему ему сейчас так страшно. А Бён весь словно уменьшился и вжался в невидимую стенку. Казалось, он убеждал себя в том, что всё в порядке, что ничего плохого не произойдёт. Казалось, что Пак даже слышал. – Я хотел... Поговорить, – он не отводил взгляда от слегка содрогающегося парня. – О чём? Вопрос прозвучал тихо и неуверенно – это было последней каплей. Совсем неожиданно все переживания и ненужные сейчас мысли исчезли. Страх ушел, и никакой уверенности уже тоже не было. Только спокойствие и некое безразличие. Чанёль слишком смело обвёл цепким взглядом чужое тело и, видимо очень зря, машинально облизнулся, от чего дрожь Бэкхёна заметно усилилась. Даже если Пак готов был извиниться, готов ли Бэкхён эти извинения услышать? – О тебе. – Обо мне? – Бён непонимающе округлил глаза и чуть выпрямился. – Что ты имеешь в виду? – Я хочу понять тебя, – Чанёль сделал ещё один шаг назад и упёрся в стену, скрестив руки на груди. Странно чувствовать себя хозяином ситуации, тем более такой неоднозначной. Но сейчас необходимость во всём разобраться была очень острой. Особенно для Пака. – Понять меня? Зачем? И всё-таки, что ты имеешь в виду? – парень нервно сглотнул и выглядел очень напряжённо, что всё сильнее расстраивало Чанёля, хотя тот понимал к чему это всё и не мог ничего с этим поделать. Хотя очень хотел. Тяжёлый выдох, и Чанёль зажмурился, собираясь с мыслями. Вывести Бэкхёна из себя – хорошая идея, но разве такая осуществимая? Да и играть с чужими нервами... Стоило ли идти на такое? Внезапно он ухмыльнулся, следуя за своими мыслями. Ведь любое поползновение со стороны Чанёля – и вот она, истерика. Так, во всяком случае, можно было подумать, глядя со стороны. – А ещё я хотел извиниться. Бэкхён даже растерялся, видимо думая, что этот вопрос они уже решили. Он отвернулся и убрал чёлку назад, после немного нахмурившись. – Я же уже говорил, что не виню тебя. – Не убедительно. – Почему? – парень даже не обернулся, уставившись на небольшой просвет между сдвинутыми занавесками. Даже так Пак видел, насколько одновременно пустой и испуганный у него взгляд. – Ты меня спрашиваешь? – Бэкхён лишь пожал плечами и закусил губу. – Я искренне прошу прощения, хотя знаю, что это едва ли что-то изменит. Но ты... Почему ты не злишься? Почему не орёшь на меня, не ругаешься? Не пытаешься избить или как-то отомстить... Ты никак не реагируешь... – он снова промолчал и даже не шевельнулся, а Чанёль начинал злиться. – Скажи, почему ты держишь всё в себе? Ты думаешь, это так незаметно?! Или именно так ты хочешь мне отомстить? – ответа снова не последовало, только осторожный вдох. Бэкхён боится. Боится его по-настоящему, но всё равно молчит и внутри Пака начинает извергаться вулкан негодования, ведь даже он не может сдержать это в себе. – В таком случае выбери другой способ, потому что мне бы не хотелось делать тебе хуже! Если ты действительно хочешь отомстить, то делай это так, чтобы почувствовать себя лучше! – Пак думал, что несет абсолютную ахинею, но это, всё же, было лучше, чем недосказанность. Он пытался достучаться. Пытался выбить из парня хоть что-то, кроме стандартного «я в порядке». – Ты можешь не принимать мои извинения, но, пожалуйста, прекрати этот спектакль. Хватит. – Я сказал, что не виню тебя. Это правда, – голос снова предательски дрогнул, а взгляд забегал по комнате. – Ты просто сорвался, я понимаю, – было заметно, что Бэкхён и сам толком не верит в то, что говорит, но очень старается. Старается так сильно, что челюсти сводит. – Правда. А теперь уходи. – Говоришь, что всё в порядке, но видеть меня не желаешь? Если не хочешь признаться мне, так сделай это для себя хотя бы! – его крик, кажется, был слышен на всём этаже, но разве его это должно волновать сейчас? Чанёлю хотелось обозвать Бэкхёна глупцом, хотелось хорошенько встряхнуть, чтобы выбить всю эту дурь из головы, он был готов даже ударить его и получить в ответ, лишь бы эта надуманная стенка, наконец, рухнула. – Да какое тебе дело до моих чувств?! Той ночью они тебя совершенно не волновали! Бён закрыл глаза, будто готовясь к атаке, которой, разумеется, не последовало. Сейчас его терзало сожаление, что он не сдержался, что повысил голос. На тот момент, это казалось непозволительным и жестоким. Но не только по отношению к Паку, ему самому было тяжело осознавать, насколько нелепа и бессмысленна эта ложь самому себе. Неловкое молчание заставило бросить виноватый взгляд на Пака, в надежде, что он всё же не переборщил. В глазах стояли слёзы, но он быстро опомнился, избавившись от позорной, как ему казалось, влаги и сжал кулаки, не отрывая взгляда от Чанёля. А тот опешил, не зная, что ответить. Это оказалось больнее, чем Чанёль предполагал, но было просто необходимо, хорошо, наверное, что он понимал это. – Прости. Тебе… Лучше, если ты уйдёшь, – парень сделал неуверенный шаг вперёд, порываясь выставить Пака за дверь, но тот не двигался. – Почему ты извиняешься? – разговор медленно, но верно заходил в тупик, и нужно было что-то с этим делать. В какой-то момент Пак действительно захотел просто уйти и бросить всё, как есть, но не стал, упрямо поджав губы. – Просто объясни мне, почему ты сидишь здесь и страдаешь, продолжая делать вид, что всё в порядке, когда ни черта не в порядке?! Или, что же, тебе понравилось? Тёмные глаза неестественно загорелись, из-за чего взгляд стал пугающим, жадным, слишком требовательным, а под кожу словно ввели маленькие осколки льда, что холодили кровь и тут же обжигали, царапали, а потом бесследно исчезали. – Понравилось тогда, и нравится сейчас делать из себя жертву?! – Чанёль отчётливо видел границу. Он уже перешёл её и вовсе не хотел останавливаться, повышая голос, когда заметил недобрый блеск в чужих глазах, вперемешку с болью и обидой. – Замолчи. – А что? Может мне повторить? – он притянул разгневанного и растерянного парня ещё ближе, так, что между лицами оставались жалкие сантиметры. – Если тебе так нравиться, когда берут силой, не заморачиваясь о последствиях? – Убирайся! – Бён всё же сорвался, почти вплотную подходя к Паку, но тот крепко схватил его за руку, сжав до боли. – Какого чёрта ты творишь?! – А может, я не один такой наглый? Может, ты уже привык к такому? Чанёль снова увидел неприкрытый страх в чужих глазах и, кажется, понял, что перегнул палку. Он хотел разозлить, вывести из себя, а вместо этого чуть ли дух из Бэкхёна не выбил, судя по всему. Его глаза чуть заблестели, а тело вновь пробила неконтролируемая дрожь, вызывая у Пака чувство стыда и раздражения от своих же действий. Дрожь волшебным образом перенеслась и Чанёлю, из-за чего он чуть не потерял равновесие, а чуть позже, когда его рука скользнула по чужой, вспомнил, какого это, прикасаться к чужому телу, вот так, без согласия, грубо и жадно. Словно электрический разряд прошёлся по всему телу и сознанию, отчего захотелось громко закричать и просто исчезнуть. Теперь он противен самому себе. И только он собрался извиниться и поставить точку на этом, чтобы не делать ещё хуже, как почувствовал сильный удар, из-за чего упал и нехило приложился о стену, снеся несчастную тумбочку вместе с вазой, которая жалобно свистнула и с треском разлетелась при столкновении с полом. Тишина на сей раз давила, но была очень хрупкой. Бэкхён рвано дышал, со страхом ожидая чужой реакции. Его трясло от внезапного прилива адреналина в крови, вызванного будто искусственно. И Чанёль буквально чувствовал жар, исходящий от него, поэтому продолжить не рискнул. Он лежал на полу, выжидающе глядя на напряжённого парня. – Что ты вообще несёшь? – он словно глотал слова, с трудом, почти давясь ими. Бён и не заметил, что стоял на осколках, которые впились в ступню, оставляя довольно глубокий порез. – Считаешь это так просто? Чанёль, я сказал, что не виню тебя, так почему ты просто не можешь принять это?! – Да потому что это бред, как ты сам не понимаешь?! – Я всё прекрасно понимаю, и, да, чёрт возьми, я ненавижу тебя! Я ненавижу тот день, ненавижу твою бабу, и её скандалы, тебя и то, что произошло, я ненавижу себя, за то, что позволил тебе напиться и за то, что не могу смириться и простить! Но ты не виноват и я это понимаю! Так вышло не по твоей вине, но я всё ещё… – Бэкхён застыл, нервно покусывая губы и шумно вздыхая, когда собирался что-то сказать, но тут же останавливался, продолжая подбирать слова. – Ты хороший человек, я знаю, но не могу так просто простить тебя. Я стараюсь, но ничего не выходит. Уже которую ночь я не могу выспаться, ведь сны только о тебе и… Проще не спать, чем снова и снова чувствовать всё то, что я чувствовал тогда! Это унизительно, знаешь?! Больно и страшно! Я всеми силами стараюсь забыть, а ты снова пытаешься мне напомнить?! Неужели для тебя всё так просто? Я ужасно устал, отгоняя все эти мысли, но ты явно нарываешься! Прямо сейчас ты мне отвратителен, понимаешь?! Ещё несколько часов назад я готов был проклинать твоё существование! Ты заставляешь меня ненавидеть самого себя за то, что я вижу твою вину там, где её нет! Я чувствую себя совершенно разбито и глупо. Меня разрывает на части только об одной мысли о тебе и мне кажется, что я начинаю сходить с ума! Когда вижу тебя, даже издалека, мне хочется убежать как можно дальше. Мне всё ещё не по себе и я, чёрт возьми, не знаю, что с этим делать, Чанёль! С каждым словом чужая речь становилась чётче, яснее, и Чанёлю начало казаться, что она замедляется. А ведь Бэкхён говорил так быстро, что заканчивалось дыхание и приходилось, чуть ли не выдавливать из себя все эти слова. – Что же мне делать... – шёпотом закончил он, тогда и силы будто покинули его, заставляя пошатнуться. Бэкхён затаил дыхание, наблюдая за тем, как Пак поднимается, чуть кряхтя и шипя. Он просто молча встал и отряхнулся, ни кинув на Бёна и мимолётного взгляда. Это нервировало. Бён не хотел рисковать и говорить что-либо ещё, потому что очень боялся реакции Чанёля. И ещё больше боялся, что сделал хуже и себе, и ему. Ландыш небрежно валялся на полу, среди осколков и Чанёлю вновь стало жаль, словно он не смог его защитить, а растоптал собственными ногами. Такой красивый, сияющий ландыш теперь потемнел и высох, почти становясь заурядной травой. Это просто цветок, так почему Пак придаёт ему такое значение? Если даже для Бёна он, кажется, уже ничего не значит? Парень легко развернулся и сделал шаг к двери. Он всё молчал, а Бэкхёну хотелось его остановить. Ему не нравилось обижать людей, говорить что-то, что может зацепить, даже если они того заслуживали: парень чувствовал себя очень неловко и виновато, говоря о чём-то, что может задеть другого человека. И даже если это была правда, как сейчас, даже если он сам испытывал не меньше боли, причинять её другим он считал непозволительным. Ну а сейчас? Сейчас он не знал, как поступить, потому что извиниться – глупость, а вот так выставлять Чанёля за дверь, после всех этих слов – очень жестоко. Вот только тягучая неприязнь не позволяла выдавить и слова, шепча о том, чтобы Пак убирался, поскорее и подальше. Бэкхён просто не мог пересилить это. – Спасибо. Фраза стала столь неожиданной, что Бэкхён чуть не подавился воздухом и пристально уставился на Чанёля, как бы ожидая пояснения. Но его не следовало и он как-то спешно, немного сдавленно и опять почти шёпотом, с опаской спросил: – За что? А Чанёль улыбнулся. Холодно, но, в самом деле, с благодарностью. Такого искреннего «спасибо» Бэкхён не слышал в свой адрес никогда прежде, и от этого захотелось так же искренне улыбнуться, впервые за последние несколько дней. – За то, что показал мне свои истинные чувства. Дверь закрылась слишком быстро, вновь погружая комнату в темноту, вновь оставляя Бэкхёна наедине со своими мыслями. Но уже не так разъедали, как прежде. Парень судорожно выдохнул, медленно двинувшись к кровати. Сердце бешено колотилось, в ушах появился непонятный стук, а собственное обрывистое дыхание заглушало звуки удаляющихся шагов. Оно казалось слишком громким, даже оглушающим, почти невыносимым, вызывающим желание стонать от боли, ведь лёгкие будто сжали и кислород почти не поступал. Так ему казалось поначалу. Но он выдохнул и вдохнул вновь, наконец, позволяя себе успокоиться. Уже лёжа на кровати, Бён чувствовал себя слишком уставшим, почти опустошённым. Настолько, что... стало легче. Ему действительно стало легче, всё перестало казаться мрачным, словно он выпустил из рук больную птицу, которую жалел так сильно и отчаянно, что пропустил момент, когда она поправилась и рвалась улететь. Он отпустил её, всё ещё переживая, но теперь она была далеко. А он был свободен. Вот, что он чувствовал сейчас. Бэкхён уснул, вот так: в одном полотенце и с пораненной ногой. Зато уснул, спокойно, не терзаясь мрачными мыслями. Он спал так крепко, что если и были кошмары, на утро он их совсем не вспомнил. Наверное, ему не стоило бояться.

***

Свет от небольшого фонарика становился всё бледнее и Чанёль в сотый раз пожалел о том, что сломя голову понёсся в лес, никого не предупредив и не взяв фонарь помощнее. Он шёл уже минут сорок и, наконец, начал узнавать в, казалось бы, совершенно одинаковых деревьях и кустах, что-то знакомое. Пак безумно обрадовался этому факту, ускоряя шаг и тут же приостанавливаясь, чтобы не рухнуть, зацепившись за очередной корень, нагло вылезший из земли. А ещё Чанёль чувствовал себя полным идиотом и, наверное, самым невероятным глупцом, если не на всей планете, то минимум в радиусе ста километров. Ну, кто ещё ночью попрётся в незнакомую чащу с одним фонариком? Да и ради чего: сорвать какой-то цветок, чтобы порадовать парня, с которым знаком неделю от силы. Едва ли это могло разрядить атмосферу между ними, скорее даже усилило бы напряжённость, но отчего-то Пак очень решительно последовал за спонтанной идеей. Думал ли он тогда рационально? Это вряд ли. В какой-то момент ему показалось, что он делает всё это не ради Бэкхёна или себя, а ради цветка. Ну, есть ли в этом хоть какой-то смысл? Наверное, раз он всё ещё не заблудился. Во всяком случае, он надеялся на это. В этот раз всё было иначе: лунный свет ледяным сиянием скользил по кронам деревьев, временами играясь с покачивающейся, от лёгкого ветра, травой. Тишина, как и прежде, была умиротворяющей, но нарушалась лишь его тяжёлыми шагами. Всё вокруг казалось живым, не спящим, и Чанёлю слышалась тихая песня, скорее всего выдуманная им самим, но от того не менее чарующая. По земле лениво полз туман. Он тоже был живым и таким красочным, обволакивающим и очень холодным. Его можно было почувствовать, протянув руку: он бы вмиг окутал её, словно тёплый шарф или свитер. Тот холод, что жил в этом лесу, был приятным, не колющим, а мягким. И Пак не понимал, почему не мёрзнет вопреки пару, растворяющемуся перед его лицом после каждого выдоха, но, кажется, теперь понял, за что Бён так любит это место. Не за какую-то скрытую красоту, а за то, что оно так же любит его. Немного сказочно, но когда гуляешь вот так – в одиночестве, ощущаешь это волшебство буквально каждой клеточкой тела. Даже спешить не хотелось, но задерживаться здесь было бы весьма опрометчиво. – Вот же! Парень повалился на землю, споткнувшись-таки за что-то, скрытое в тумане. Фонарик отлетел куда-то в сторону, а свет погас, должно быть от удара о какой-нибудь камень. На руках тут же образовалась пара ссадин, что незамедлительно начали разжигать огонь раздражения во всём теле. Но оно прошло, как только Пак попытался ухватиться за траву, а подушечки пальцев коснулись влаги, собравшейся на ней. Та мягко растеклась по всей ладони, приятно охлаждая кожу и боль уже не чувствовалась так остро. Чанёль улыбнулся этому и попытался подняться на ноги, но застыл, когда перед глазами возник ландыш. Ещё бы чуть-чуть и он был бы придавлен неуклюжим телом, развалившемся посреди узкой тропинки. Пак встал и, повертев головой, наконец, отыскал второй цветок, скрывающийся за соседним деревом, а после поспешил к нему, чтобы как по крошкам выйти на ту самую поляну. Его ноги заплетались от дикого волнения и скорости, с которой он шёл. Про фонарик, одиноко валяющийся под кустом у края тропинки, он, конечно же, благополучно забыл, ведь глаза давно привыкли к лунному свету. Через несколько минут Чанёль расплылся в широкой улыбке, вздохнув с облегчением, потому что нашёл, что искал. В темноте ландыши, что склонили свои головы, были почти не заметны. Их белоснежные лепестки скрывали огромные листья, что казались сейчас тёмно-синими, почти фиолетовыми. При каждом порыве ветра они будто расступались, позволяя вновь увидеть сияющую красоту. И вновь картина казалась нереальной, сказочной, выдуманной, потому что такого Пак не видел никогда и уверен, увидит лишь здесь и нигде больше. В прошлый раз он сорвал самый красивый цветок, сейчас он искал тот, что мог бы показаться ещё прекраснее, ещё невиннее и теплее. Именно тот цветок, что родился в холодном свете луны, но излучал тепло, проникающее в сердце и успокаивающее душу. Именно такой цветок он хотел подарить Бэкхёну. И он нашёл. Среди всех, как и в прошлый раз, он почти сразу отыскал нужный, будто тот сам шёл к нему в руки. Чанёль не ошибся, выбрав именно его, ведь он во всём был особенным. Лишь он один не «спал» опустив голову, а тянулся к свету, лучи которого падали точно на него, а на кончиках лепестков красовались маленькие зелёные пятнышки, что так же казались нежно-голубыми в темноте. Довольный результатом, Пак отправился обратно, весь в грязи, мокрый и потрёпанный. На его губах играла тёплая улыбка, а мысли были спокойны как никогда. Если быть честным, он понятия не имел куда идёт и надеялся, что память его не подводит, но ни капли страха уже не было, будто он уже испугался на несколько лет вперёд, так, что сил на лишние нервы просто не было. Можно сказать, что сам лес шептал ему, что всё в порядке, чтобы он не волновался, и Пак слушал его, оттого и на душе было спокойно. Может, в том, что он принял всю это ситуацию первым, нет ничего необычного? Но, так или иначе, он хотел поскорее забыть обо всём этом и хотел сделать всё возможное, чтобы забыл Бэкхён. Не потому, что не хотел быть ненавидимым, а потому, что отчего-то очень переживал за его спокойствие. Это переживание даже показалось ему приятным, только вот каким-то неправильным и неуместным. Но сейчас его это не волновало, как и ничто другое. Восторгу не было предела, когда уже привычные двери раскрылись перед ним, а электронный голос проговорил запрограммированное «Добро пожаловать, господин Пак». Парень летел по коридору, сметая всё со своего пути и встретив сонного Ифаня, что только плёлся из своего кабинета, лишь отмахнулся на его «Какого чёрта?!», пробегая мимо. Тот проводил его подозрительным и обеспокоенным взглядом, подмечая ободранные руки и грязную одежду, но как всегда решил позаботиться об этом завтра, потому что сил уже категорически не хватало. Но не успел он дойти до своей комнаты, как перед ним вновь появился Чанёль с прямым требованием предоставить ему стеклянную вазу, коей в его комнате не оказалось. Крис ошарашено оглядывал друга, уже переодетого и относительно чистого, с ландышем в руках и нетерпеливо бегающим взглядом. Такого поведения он никак не ожидал от человека, что всю неделю ходил с поникшей головой, постоянно сокрушаясь о том, что не знает, как поступить будет правильнее. Да и сам Пак вряд ли понимал своё настроение, но предвкушение, что сжатой аурой окутало его, было весьма убедительным, поэтому, без лишних слов, Ву сунул ему в руки вазу, изящно захлопнув дверь перед носом. Точнее уже в спину, но эффект остался тем же. Он устало потёр глаза, перед тем как рухнуть на кровать. Ему совершенно не хотелось думать, что происходило между теми двумя, и он лишь пожелал удачи, надеясь, что на работе это никак не отразится. Сейчас он чувствовал себя очень одиноко, поскольку, кажется, лишь его одного всерьёз волновали все эти исследования и несовершённые открытия. Немного обидно, но он, всё же надеялся, что Пак Чанёль приехал сюда не зря, мысленно уже готовя ему выговор о его поведении и план по извлечению из этого гениального мозга хоть какой-то необходимой ему информации. Чанёль же моментально оказался у двери проводника, вновь впадая в панику и замешательство. Но в этот раз он хотел просто войти, оставить цветок и выйти. Он надеялся, что Бэкхён спит. И надежды оправдались, когда, наконец овладев своим волнением, Пак открыл дверь и прошёл внутрь. Свет на столе не был выключен, но Бэкхён спал. Поверх одеяла он свернулся от холода, но спал и весьма крепко, раз не заметил шума, созданного Чанёлем, пока он входил. Осколки на полу не были убраны, и ландыш всё так же лежал рядом, убитый и никому не нужный. Смотреть на него всё ещё было больно, и Пак невольно сжал в руке хрупкую вазу. Он бросил взгляд на спящего парня и разочарованно выдохнул, хотя и нотки облегчения в этом жесте тоже были. Уже через несколько минут все осколки были убраны, ваза стояла на тумбочке, что вернулась на место, а Бэкхён завернулся в одеяло, что по воле Чанёля оказалось на нём. Когда Пак укрывал спящего, взгляд ненароком прошёлся по ногам, спускаясь до щиколоток и ступней. На пятке левой ноги виднелась уже запёкшаяся кровь и маленький осколок. Чанёль вспомнил про то, как противно резал слух звук стекла под чужими ногами и виновато потупил взгляд. Он ещё раз глянул на посапывающего Бэкхёна, а после, стараясь не шуметь, отправился на поиски перекиси и бинта, которые нашлись в ванной. Бэкхён не проснулся и после того, как рана была обработана, а осколок отправился к своим собратьям в мусорное ведро. Чанёлю думалось, что это больно, но Бён даже не шевельнулся. Он спал мёртвым сном: это и радовало, и беспокоило, Пак не мог определиться. Он сидел рядом и просто смотрел на то, как спит Бэкхён. И всё же, его это радовало, заставляло слегка улыбнуться и шумно выдохнуть. Чанёль закрывает за собою дверь, шепча тихое «прости» и уходит к себе, абсолютно спокойный и будто бы свободный от всего. Наверное, он всё же, полный кретин.