Раб Короны / Корона для раба

      Липкий туман неприятно холодил открытые участки кожи, но убийце именно это и было сейчас нужно. Он бы с удовольствием поглотил всё скопление воды в воздухе, чтобы погасить разрастающийся в теле пожар и хоть как-то унять подступающую лихорадку. Его лицо и руки были в чем-то вязком, и он старательно вытер ладони об штаны, после чего попытался убрать грязь с лица. Плечо пылало подобно накаленному железу, и каждое его движение причиняло пульсирующую боль. Странно, что он заметил это только сейчас. Прерывистое дыхание раздирало горло, а биение сердца казалось оглушительным шумом.       Под ним, распластавшись, лежало бездыханное тело с искаженным ртом. Из груди мертвеца торчал воткнутый по рукоять нож, прочно обосновавшийся в мягкой плоти. Удушающий воздух, сдобренный уличным зловонием, казалось, полностью впитал в себя едкий металлический запах, и из-за этого тошнота непроизвольно подкатила к горлу.       Убийца, не в силах более выносить этой мерзости, шипя от боли, встал с живота жертвы и, вынув нож, побрел от тела прочь. Его поврежденная рука безвольно болталась при каждом шаге, а по её пальцам маленькими ручейками словно вытекала с кровью сама жизнь, оставляя на земле алые следы. Человек шел, не останавливаясь. Он не знал, куда, не знал, зачем, он просто шел. Не думая ни о чём, не вспоминая ничего, потому что знал, что если хоть о чем-то задумается, то тотчас же пропадет.       Сколько он уже шел, он не знал. Казалось, вечность он бродил по пустынным улицам в непроглядной тьме, окутанный зловещим туманом, подобно Джеку. Но у Джека хотя бы был фонарь, а у него — ничего. Земля под ним ходила ходуном, глаза безвольно закрывались, но он все продолжал шевелить ногами, боясь остановиться, ибо остановка — это смерть. В бреду ему казалось, что он слышит её свистящий шепот из оскаленного рта, тянущегося для последнего поцелуя.       Откуда-то потянуло холодом, и он инстинктивно вскинул руку с оружием. Послышался приглушенный лязг, и нож со звоном улетел в темноту. Впереди, окутанный легкой дымкой, стоял человек в черной шляпе и с оголенным клинком наперевес, и криво усмехался.       — Какой проворный мальчик, — скалясь, хрипло пророкотал мужчина и сделал резкий выпад. Человек попытался уклониться, но удар его быстро настиг, разрезав грубую ткань, и добрался до плоти. Потеряв равновесие, раненый полетел наземь, но что-то его схватило, не давая упасть. Боль застилала глаза, и он не смог разглядеть лица человека, который подхватил его и заставил стоять на ногах.       — Что здесь происходит? — послышался ровный спокойный голос с явными стальными нотками. — Любые поединки в военное время запрещены законом! Немедленно назовитесь, сэр!       Мужчина в ответ лишь шире улыбнулся и наклонил голову, скрывая лицо. Он уже готов был начать смертельную пляску клинков, дабы устранить внезапного свидетеля, но вдруг послышались голоса, и совсем рядом замелькал свет от факелов.       — Я здесь, олухи! — выкрикнул незнакомец, сжимая в объятиях умирающего. — Идите сюда!       Быстро сообразив, что лучше отступить, мужчина, сплюнув, решил нанести последний удар и закончить начатое, но незнакомец ловко отразил его выпад своим мечом. Не желая больше рисковать временем, мужчина еще раз нанес удар и метнулся в противоположную от мелькающих огоньков сторону. Через несколько секунд его поглотил туман, скрыв от неприятельских глаз. Ричард де Гиз громко выругался, когда чертов мерзавец бросился наутек, и хотел сорваться и кинуться в погоню, но приглушенный стон вернул его в реальность. Он все так же продолжал сжимать в руках обмякшее тело, волей судьбы свалившееся на него, как снег среди знойного дня. Опустившись на одно колено, он хотел положить этого стонущего бедолагу на землю, но тот, внезапно дернувшись, цепко схватил его за ворот рубашки и, припав к его груди, никак не желал отпускать. — Эй, малый, расслабь хватку, а? — немного опешив, пробормотал мужчина, пытаясь разжать пальцы. Но раненый лишь прижался сильнее, и его тело охватила мелкая дрожь. "Неужели лихорадка?" — лихо пронеслась в мозгу мысль, но быстро сменилась другой. Рик понял, что человек сотрясался от безудержных рыданий. Он выл, как маленький ребенок, прижимался к мужчине все сильнее, ища защиты, не в силах вымолвить ни слова. Внезапно налетевший дождь, начавшийся с небольшого накрапывания, превратился в бурный ливень, безжалостно хлеставший по лицу. Ричард, пребывая в некотором смятении от происходящей ситуации, робко обнял потерпевшего и машинально стал качать его, как малое дитя, пытаясь заставить успокоиться, но тот все продолжал рыдать. Все это длилось не более пяти минут, и совсем рядом уже послышались привычные голоса. — Ваша Светлость! Ваша Светлость! — раздавалось со всех сторон. Были слышны гулкие шаги и лязг оружия, сопровождающийся попеременным чертыханьем. — Да здесь я! Здесь! Сюда идите! — рассерженно прокричал герцог и, шипя, добавил, — Что за олухи, и кто их понабирал в стражу? — Ваша Светлость! — дребезжа фальцетом, вынырнул из рассеивающегося тумана мистер Моррис. — Ваша Светлость, как, КАК Вы посме... — задыхаясь от обуявшего его гнева, начал мужчина, но вовремя спохватился и, широко раздувая ноздри, продолжил, — Как вы могли пренебречь советами врачей и покинуть Ваш дом в столь поздний час? Вы можете себе представить, сколько народу переполошили?!— не в силах сдерживаться, под конец он заорал. — Да-да, знаю. — раздраженно процедил герцог. — Потом меня вволю отчитаешь, но сейчас — распорядись, чтобы прочесали улицы и нашли напавшего на меня человека. Он был одет во все черное и широкополую шляпу с пером. Лица я не увидел, но пусть обыщут, вдруг попадется паршивец. Мистер Моррис схватился за сердце и, побелев, прошептал: — На тебя напали? О, Боже, Рик ты не ранен? — Со мной мне отлично, чёрт побери! — взревел Ричард и, не в силах больше терпеть кудахтанье друга, сам коротко отдал несколько приказов и распоряжений и перевел дух. Внезапно он понял, что человек на его руках затих и больше не издает ни звука. Аккуратно его от себя отстранив, он пробежался взглядом по его залитой кровью одежде. — Авраам, не стой как пень, тащи сюда фонарь, а то я ни черта не вижу! — когда тусклый свет слегка осветил притихшего незнакомца, Ричард нахмурился и, почти не касаясь, провел рукой по его груди, где был порез, при этом заметив глубокую рану от плеча к подмышке. Из нее медленно, но обильно вытекала кровь. — Моррис, карета далеко? — Что? — мужчина не сразу сообразил, что от него требуют. Его изрядно мутило от вида крови, но он не в силах был оторваться от завороживших его ран. — Где карета? Я знаю, что ты пешком и нескольких кварталов не пройдешь. Пригони её сюда, быстро! Он умрет, если не поторопимся. — Кто это вообще? — немного придя в себя, насупился мистер Моррис. — Рик, это неразумно. Этот оборванец всю обивку кровью заляпает. Он не стоит того... — придирчиво прищурившись, выдал он и, хорошенько приглядевшись, воскликнул. — Ты только приглядись! Это же раб! — Я сказал, живо за каретой! — не терпящий пререкания тон был хорошенько сдобрен холодным властным взглядом, и мистер Моррис, еще раз неодобрительно посмотрев, крикнул находящемуся рядом слуге подогнать сюда карету. Ричард попытался поднять беспамятного юношу на руки и встать, но, глухо промычав, вновь опустился на колено, поморщившись от боли — старая рана все так же давала о себе знать. И мистер Моррис все так же завел свою волынку. — Рик, чтоб тебя! Не смей его поднимать! Не хватало, чтобы у тебя еще швы разошлись! Марк! Живо сюда! Возьми этого несчастного из рук Его Светлости и неси к доктору Мейгарту! Он живет в шести домах отсюда. Скажи, чтобы подлатал мальчишку, и что я к нему зайду через пару часов, — герцог непонимающе уставился на мужчину, а когда к нему приблизился огромный детина, чтобы забрать раненого, тот инстинктивно прижал его к себе. — Рик, отдай его. О нем позаботятся, я обещаю. Но герцог все продолжил его прижимать, не отдавая себе в этом отчета. Когда он всё же его от себя отстранил, юноша внезапно открыл глаза и в бреду простонал: — Не бросай меня... Я не выдержу... Марк подхватил вновь потерявшего сознание парня и поспешил в указанный дом доктора. Послышалось лошадиное ржание и скрип подъезжающих колес по мокрой мостовой. Карета остановилась совсем рядом, и кучер, сойдя с козел, распахнул дверцу салона, в который мистер Моррис впихал растерянного герцога. — Но мальчик... — нерешительно начал Ричард, но был жестко прерван ворчливым замечанием. — Я сказал, о нем позаботятся. Сейчас есть дела поважнее. Явился гонец от твоего отца — Его Величества. Король тяжело болен, Рик.

***

Пламя. Раздирающее, уничтожающие, невыносимое пламя раздирало тело на части, рвало на куски остатки сознания, закипая ведьминым котлом в мозгу. От этой боли невозможно было ни вдохнуть, ни выдохнуть, как будто в гортань залили кипящий свинец, а в рот запихали сухой песок Сахары. Лихорадка была беспощадней и неумолимей палача, сжирала плоть изнутри своим всепоглощающим огнем, и ничто не могло остановить ее разрушительной силы. Этьен застонал, когда ледяная ткань коснулась его лба, желая облегчить его страдания. — Он покойник, – невозмутимо бросил доктор своей жене, перетягивая ремнем область чуть повыше плеча. – Даже если зашить рану, горячка прикончит его быстрее. Мирта, тащи сюда свой отвар из стародубки-травы и белладонны, да льда побольше. Надо попытаться сбить температуру. А ты чего встал? – он холодно бросил огромному детине, переминавшемуся с ноги на ногу. – Иди, помогай. Держи его крепко, чтобы он не двигался. Этьен выгнулся, как струна, и заорал, когда узловатые пальцы надавили на его рану. — Я же сказал держать его! Мне нужно остановить кровь и наложить швы, – сквозь зубы раздраженно прошипел мужчина. – Мистеру Моррису влетит это в копеечку. Мирта, где вино?! Женщина спешно принесла дымящийся небольшой котелок и аккуратно вылила вино на свежую рану. Этьен истошно завопил и еще сильнее закатил глаза. От боли он потерял сознание. Отставив в сторону миску, жена доктора торопливо принесла бутыль с прозрачной жидкостью и несколько закупоренных пузырьков. Один из них она открыла и попыталась влить в рот юноше, но тот не желал глотать. — Ради Бога, Мирта, зажми ему нос и заставь его выпить. Горькая жидкость разлилась в горле на долю секунды, облегчая бушующий пожар. Этьен сделал прерывистый вдох и разлепил воспаленные веки. Все плыло пятнистыми пятнами в цветастом водовороте, кружась причудливым вихрем. Смерч внезапно остановился, застыв замысловатым пестрым узором на элегантных складках платья. — Папá, оно великолепно! – восхищенно выдохнула Азалия, окидывая себя сластолюбивым взглядом в зеркале. Платье с короткими рукавами и дерзко обнаженными плечами приковывало к себе взгляд, а яркая расцветка живо выделялась на фоне других тканей. Тончайший, переливающийся изумрудно-оливковым цветом шелк вместе с тяжелой золотой парчой и искусной вышивкой ручной работы просто не могли оставить равнодушной ни одну модницу нынешнего сезона. Платье сидело на девушке как влитое, искусно подчеркивая ее тонкую талию и длинные ноги. Вырез декольте имел форму трапеции и выгодно удлинял шею, а золотые розы, распустившиеся на лифе, скрывали недостаток пышных форм обладательницы. Азалия выглядела в нем прелестно, этого не мог отрицать даже Этьен. — Его заказала нам одна герцогиня для своей дочери. Но когда оно было готово, миледи так располнела, что Ее Светлость отказалась платить за заказ. А ведь материалы на него пошли самые лучшие, – с натянутой улыбкой подобострастно поведала мадам Амори. – Оно как будто на вас сшито, миледи, – поспешила добавить швея. — Воистину, его достойна одевать сама королева! — воскликнула девушка, все еще вертясь возле зеркала и не открывая от себе восхищенного взгляда. – Папá, я хочу его! — горящие серые глаза устремились коршуном к мужчине в летах и пронзили его лихорадочным блеском. – Только его! — Азалия вновь повернулась к зеркалу и с трепетом выдохнула. — Иного мне не надо. Барон устало кинул оценивающий взгляд на платье, примерно подсчитывая, сколько оно может стоить. От всего этого он уже так утомился, что единственным его желанием было поскорей вернуться в поместье и оказаться в своей теплой постели. Мужчина мазнул взглядом по стройному стану рядом стоящего юноши и облизнул пересохшие губы. — Дитя мое, ты уверена, что… — Да, уверена, — отрезала Азалия, гордо вскинув свою маленькую головку. В ее глазах закипала беспощадная ярость, от нее не укрылось, как отец только что посмотрел на своего любимчика и, если бы у нее была возможность, то она немедленно расцарапала бы рабу лицо, лишь бы с его нахальной рожи сошла эта мерзкая улыбочка. И зачем только отец его с собой взял?! — Ну что ж. Иди, переодевайся, а я пока обсужу цену с милейшей мадам Амори, – старческие губы растянулись в вялой улыбке. Азалия, подобрав юбки, шурша, промчалась мимо стоящего Этьена, предварительно окинув его уничтожительным взглядом. Грузно поднявшись, барон прошел в специально отведенную для этого небольшую комнату, служившую мадам Амори кабинетом. Там у них начался тихий небольшой разговор, переросший в рьяный спор. Барона просто несказанно возмутила поднебесная цена за какой-то клочок тряпья, и он совершенно не собирался столько платить. Швея же говорила очень сдержанно и вежливо, но было видно, что внутри нее клокотал еле сдерживаемый гнев, и она не собиралась уступать даже на цент. Этьена это мало волновало, и он лишь скучающе подпирал стенку, попеременно зевая. Он знал, что дорогая дочурка останется без своей желанной обновки, так как их нынешнее финансовое положение оставляет желать лучшего. Что ж, так ей и надо. Этого избалованного ребенка давно надо спустить с небес на землю. Барон уже начал поднимать голос и вознамерился с негодованием уйти, так вдруг фурией в гостиную влетела Азалия, и достаточно вежливо, хотя и чересчур настойчиво, затолкала отца обратно в комнату. Этьен с трудом подавил смешок в кулаке. Разыгрывающаяся комедия была той еще потехой. За закрытыми дверями снова стало тихо и, похоже, девушка с удивительным мастерством торгаша повела разговоры о цене в благоприятное для себя русло. Юноша не слышал, о чем там шла речь, но было похоже, что платье она себе все-таки выгрызет. Соседняя дверь слегка отворилась, и маленькая головка пугливо высунулась в проем. Увидев Этьена, она, дрожа и извиняясь, спросила, здесь ли мадам Амори, на что Этьен коротко кивнул в сторону кабинета. Маленькая девочка с двумя рыжими косичками до талии прытко засеменила к двери. Ее конопатое пунцовое лицо развеселило юношу, и он, скривив губы в усмешке, с интересом наблюдал за ней. Девочка несколько раз поднимала руку, чтобы постучать, но все же, не решаясь помешать хозяйке, отступала назад и громко выдыхала. — Боишься зайти? — мягко поинтересовался Этьен, пряча улыбку. Девочка, дернувшись, медленно развернула к нему раскрасневшееся лицо и кивнула. Затем, нервно сглотнув, с трудом выдавила: — Из-звините, сэр… Тут Этьен, не сдержавшись, дал волю смеху. – Какой я сэр?! Я обычный раб, девочка, видишь ошейник? — он легким движением пальца поддел тонкий серебряный обруч на шее. — Из-звините, – вновь нервно уронила девушка, залившись румянцем. – Я не знала. — Господи, дитя, прекрати меня бояться. Как тебя зовут? — Этьен, отлипнув от стенки, смеясь, подошел к малышке. — А-агна. То есть Агнесс, господин. Ой, то есть раб... ой. Простите меня, пожалуйста! — Агна в смущении опустила голову и затряслась, как осиновый лист. — А меня зовут Этьен, – весело сказал юноша и протянул ей руку. – Будем друзьями, – его губы украсила снисходительная улыбка. Эта девочка была до того напуганная и дерганая, что он попытался её хоть как-то ободрить. Агна непонимающе уставилась на протянутую ладонь, но, выждав немного, светло улыбнулась и вложила свою маленькую ручку в его, тихо прошептав: — Ага. Внезапно раздался громкий выкрик барона Кавендиша. – Да как ты смеешь! Через несколько секунд оттуда выскочила мадам Амори, плотно захлопнув за собой дверь. – Миледи просила оставить их наедине. – выдохнула на одном дыхании портниха. – А ты что здесь делаешь? — увидев девочку, женщина набросилась на нее с упреками и отослала вон из комнаты, доведя ее до слез. — Вам не стоит так с ней разговаривать, она ни в чем не виновата, — попытался вмешаться Этьен, за что его сразу окатили презрительным взглядом и жестко прервали: – Не твое дело. Тем временем, за закрытыми дверями бушевала целая буря. Барон громовым голосом властно спорил со своей дочерью, она же с ледяным холодом парировала все, что он ей говорил. Подойдя чуть ближе, в конце концов, Этьен понял, что они так неистово обсуждали, и ужаснулся. Азалия с непреклонной настойчивостью требовала, чтобы отец оставил в качестве залога за платье Этьена, а барон гневно, хотя и с меньшем рвением, пытался это оспорить. Девушка так виртуозно припомнила абсолютно все провинности раба и выставила всё в таком свете, что уверенность лорда начала колебаться. «Мерзкая змея. Задушил бы собственными руками. Этот старикашка тоже хорош — и это после всего, что я для него делал! Надо было все-таки прикончить эту дрянную гадюку, когда у меня была возможность», — юноша в бешенстве безмолвно метал на дверь молнии, и очень сожалел, что не мог это семейство на месте поразить громом. — Но, отец, он… он меня чуть не изнасиловал… — чуть ли не рыдая, выкрикнула девушка, падая перед отцом на колени. – Этот раб пытался взять меня силой, когда вы с матушкой отсутствовали… и я ненавижу его… — заливаясь крокодильими слезами, стенала актриса. От такой откровенной лжи Этьен разъяренно вспыхнул и уже хотел было ворваться в комнату, чтобы очистить свое имя, но его к месту приковал взгляд женщины. Мадам Амори смотрела на него с такой неистовой ненавистью, что казалось, перед ней стоял сам Иуда Искариот. Видимо, слова Азалии, принятые за чистую монету, задели ее за живое, и она за долю секунды воспылала к нему таким отвращением и презрением, что, будь у нее в руках меч, она без тени сомнения зарубила бы его насмерть. Тем временем, спектакль кончился, и швею попросили зайти в комнату. После еще одного долгого утомительного разговора, она все же согласилась принять часть оплаты суммы в виде раба, выступавшего в качестве залога. Если в течение месяца ей пришлют деньги, раб вновь вернется к своим хозяевам, но если же нет, то он становится ее собственностью. Азалию это более чем устраивало. Она вышла из комнаты, торжествуя, подобно Генриху V, выигравшему битву при Азенкуре, и гордо направилась к выходу. Она на пару секунд задержалась возле Этьена, напоследок злобно прошептав. — Я же сказала, что ты заплатишь. Наслаждайся адом, я его тебе обеспечила, – и с улыбкой, безобразно исказившей ее лицо, продолжила свой путь. Барон ушел, даже не удостоив Этьена взглядом. Его мысли уже были заняты другими делами. Это было явное предательство в глазах юноши, и душившая его злость бессильно рвалась наружу. Его просто, без тени сожаления, оставили там, как собачонку, у женщины, которая всем своим видом демонстрировала ему свою безосновательную ненависть, и только моральные качества истинной христиански останавливали ее от расправы. Прошел месяц, и за ним, конечно, так никто и не явился. Осознав, что безбожный грешник теперь в ее цепких руках, мадам Амори принялась за долгую, утомительную процедуру перевоспитания его в истинного христианина. И первое, от чего она его отучила, была ложь, чьим смрадным ядом было пропитано все его нутро. Она долго не верила ни единому его слову. Жгучая боль пульсировала так, что юноша невольно вернулся из своих мучительных воспоминаний и попытался вырваться из жестких рук. — Держите его. Держите, я говорю! Я как раз зашиваю рану, — истекая потом, прохрипел мужчина, проворно работая иглой. — Еще немного, я почти закончил. Беспокойно метаясь из стороны в сторону, Этьен запекшимися губами хрипел: — Остановитесь… Молю… Больно… Как больно! — Мирта, я же тебе говорил дать ему меконин! — Маковый сок закончился, – напомнила женщина, усердно протирая чистым лоскутом окровавленные участки. — Сейчас его нигде не купишь. — А белладонна? — нервно уронил доктор, прикусывая губу. — Как видишь, не помогает. — Увечичь дозу. — Она его убьет. — Я сказал, увеличь дозу, женщина! — взорвавшись, он люто посмотрел на свою жену, и она смиренно поспешила исполнить его приказание. Откупорив еще один пузырек в зеленоватом стекле, она заставила Этьена выпить его до дна. Кисло-сладкий вкус прошелся по кончику языка, принося с собой долгожданное забвение. Шероховатая желтая бумага вызывала неприятный зуд в руке, а элегантно выведенные буквы плясали истошный танец в свете мерцающей свечи. Строчки плыли перед утомленными глазами, но читающий все упорно продолжал скользить по ним взглядом, надеясь отыскать иной смысл в тревожном письме, и не в силах оторваться, перечитывал немногословное послание уже в десятый раз. Король при смерти. Король умирает. Король зовет его к себе. Король, а не отец. Почерк легко узнаваем, хотя Ричард видел его всего несколько раз. Несомненно, письмо было написано Ее Высочеством принцессой Кэролайн. И учитывая, как сухо и сжато все было написано, она явно делала это без явного желания, и предпочла бы, чтобы он и дальше пребывал «в жарких странах, что так ему полюбились», а не показывал свою бастардскую рожу при дворе. С самого детства она питала к нему неприязнь и считала его появление на свет позором для всей семьи, хотя умело скрывала это за стеной невозмутимой вежливости. Вот и сейчас каждая строчка была пронизана ледяной учтивостью и сухой любезностью, от которой Ричарда всего выворачивало. — Рик, тебе надо отдохнуть. От того, что ты будешь гипнотизировать письмо, тебе легче не станет, — мистер Моррис устало потер переносицу. – Ложись, наконец, спать и не терзай себя и меня. — Я в сотый раз тебе повторяю, что спать не желаю, — сквозь зубы прошипел мужчина. — Мой отец умирает. Он призывает меня, и я должен явиться к нему, исполнив тем самым сыновний долг, но вместо этого лежу в постели, под присмотром нянки, аки девица на сносях. Повторяю, если ты мне будешь и дальше вставлять палки в колеса, я сбегу и сяду на первый же корабль, что идет к Альбиону! — Рик… — Что "Рик"?! Я устал, что ты принимаешь меня за малое дитя! — герцог свирепо отшвырнул от себя письмо и уставился на Морриса полным ярости взглядом. – Я мужчина, мне двадцать четыре года, я прошел суровую школу жизни и бывал в таких передрягах, что ты и представить своим сердобольным умишком не можешь. Но все равно каждый раз, когда ты на меня смотришь, я все отчетливей вижу в твоих водянистых заплывших глазах все того же пятнадцатилетнего сосунка, которого ты всеми силами пытался оставить на суше, в то время как душа его уже давно принадлежала морю, – выждав паузу и явно смягчившись, он взял своего друга за руки и крепко их сжал. – Авраам, я вырос, прими же это. Хватит оберегать меня от всего на свете. — Вот именно! Это весь свет надо оберегать от тебя! — выдернув пухлые ладони, обижено прокудахтал мужчина. – Ты несносен, упрям и просто неуправляем! Мне давно следовало написать твоей матушке и воззвать к ее влиянию на тебя. Хоть кто-то должен обуздать твой нестерпимый нрав! — Ох, и я еще несносен! Ты непоколебимей пирамид Гизы, но, повторюсь, я завтра же отсюда уплываю! Конечно, я не смогу добраться на своем корабле — он попросту не готов, но уверен, какой-то капитан за хорошую плату любезно предоставит мне место на своей посудине. — Тиран! – прошипел мужчина. – Ты роешь себе могилу, так и знай! Корабль будет тебе ладьей, а капитан – Хароном, попомни мои слова! С отцом ты увидишься, скорее, на том свете, чем на этом! — Прекрати нести чушь. Я чувствую себя замечательно, — едко солгал герцог. — Ночная прогулка оживила меня и придала мне сил, и умирать в ближайшие дни я точно не на… — Ричард запнулся на полуслове и озадаченно свел брови к переносице. Тот мальчик. Он напрочь о нем забыл с этими известиями об отце. Авраам тоже хорош! Наверное, выбросил его из головы, как только сел в карету. — Что с мальчиком? — жестко спросил Ричард. — С кем? — непонимающе промычал Моррис. — С тем ребенком, который истекал кровью на моих руках! Ты дал мне слово, что позаботишься о нем! — Я и позаботился! – примирительно поднял руки вверх мистер Моррис. — Вам нечего волноваться за такое отребье. — Я желаю знать, что с ним, – настойчиво повторил Ричард. — У меня, в отличие от тебя, еще осталось желание помогать ближним. Мне небезразлична его судьба, особенно, если я в силах ему помочь. — Ох, кто бы мне помог выдержать ваш нестерпимый характер? – возведя руки к небу, мужчина страдальчески закатил глаза.