Часть 8
22 октября 2016 г., 19:39
За окном расползалась умиротворяющая тишина, украдкой проникая во все дома, а с ней рука об руку скользила ночная прохлада, принося с собой свежесть предутренней росы. Ветер оживленно гнал темнеющие во мраке перистые сгустки облаков по необъятному небосводу, время от времени намерено скрывая бесстыдницу-луну, блиставшую среди алмазной крошки звезд. Холодный скудный свет разливался лужицей по древесному полу домов, падал на спящие лица мирных граждан и освещал мерные волны залива студеным серебром. Белесая длань луны простиралась на много миль, тревожа чужие сны, проникая сквозь трещины сновидений в человеческие души и, цепляясь, вытаскивала людские сознания из оков беспамятства. Именно бледный диск на бескрайнем небе принудил раненого разлепить воспаленные веки, когда не пропели еще вторые петухи.
За мутными оконными стеклами была слышна мерная песнь сверчка, которому виртуозно аккомпанировал пикирующий в полете комар, по-хозяйски летавший в уютной комнате. Назойливый гул то нарастал, то удалялся, и очнувшийся юноша вначале лишь прислушивался к его хаотичному танцу, в то время как в голове потихоньку пробуждался рой мыслей. Они сумбурно лазали по черепной коробке Этьена, всплывая яркими мазками внезапных воспоминаний и никак не желая выстроиться в строгую цепочку. А это отнюдь не способствовало утолению головной боли, что волной обрушилась на несчастного.
Он звучно застонал и судорожно втянул носом воздух. От этого грудная клетка ответно взвыла, некстати напомнив о ночной стычке в туманном переулке. Раны дразняще зачесались с болью, пронзающей все тело насквозь. Этьен пытался отчаянно постичь происходящее, но смысл бесстыдно ускользал от него в неподвластной сумбурности.
Яркими картинками вылезли разрозненные воспоминания о длительной ночи, складываясь причудливым витком в мозаики Мнемозины, становясь причиной нового потока вопросов и... чувств. Эмоции с диктаторским рвением заглушили неистовый рев мыслей, дав шоку медленно разлиться по телу. Именно обыденный шок завладел Этьеном, не позволяя тому ни вздохнуть, ни выдохнуть, пройдясь колючими пальцами в районе солнечного сплетения и осев льдистым налетом на сердце.
Отец Джон мертв.
Приподнявшись на локтях, Этьен быстро окинул взглядом помещение. Окутанная полумраком, перед ним простиралась уютная, просторная комната, возможно, гостиная. Неудобная софа, на которой он лежал, только подтверждала его предположения. С трудом сев, юноша свесил ноги на холодный пол и через несколько минут, собрав все свои силы, встал. В глазах резко потемнело, но он смог удержаться на ногах. Юноша нервно втянул ртом воздух и, превозмогая боль, медленно двинулся к виднеющейся впереди прихожей. Левая рука совершенно не желала двигаться, бесполезно болтаясь плетью, отчего приходилось ее придерживать другой рукой. Но радовало уже то, что она не потеряла своей чувствительности, и Этьен был в какой-то мере даже рад, что нервные окончания так яростно возвещали о собственном недовольстве.
Другой проблемой была жажда, пылающая на высохшем языке. Вода. Срочно нужно смочить чем-то горло, или он на месте испустит дух!.. В полутьме Этьен обо что-то споткнулся и только чудом удержал равновесие. Снизу раздался ворчливый полушепот, и чья-то туша перевернулась на другой бок.
Это был громила Марк: ему поручили приглядывать ночью за больным, и он уютно разлегся на полу, видя десятый сон. Вряд ли его смогла бы пробудить даже орда дикарей.
В замешательстве обойдя спящего, Этьен подошел к столу и, нашарив там предмет, напоминавший кувшин, сделал пробный глоток. К счастью, это оказалась вода, и он залпом осушил все до дна. Живительная влага придала юноше сил и немного прояснила мысли. Подойдя к одному окну, он украдкой выглянул на улицу. Луна светила ярко, и он без особого труда смог узнать местность. По всей видимости, он находился у местного доктора, но вот как он сюда попал, Этьен не помнил. Последним его воспоминанием были чьи-то теплые объятья и мягкий голос, похожий на умиротворяющий прибой. Но кто это мог быть? И что вообще он сам делал ночью на улице после того, как выбежал из собора?
В любом случае ему надо было выбираться. Хозяйка еще обозлится, если доктор представит ей счет за лечение, ведь она даже на себе экономит.
Юноша, слегка шатаясь, отлепился от окна и направился к выходу. Ключ, к счастью, был вставлен в замок, и Этьен благополучно смог выйти.
Дверь отворила Агна. Она беспокоилась, почему Этьен так долго не возвращался, и просидела до самого утра за швейной работой, ожидая его появления. Когда он, бледный как приведение, перешел порог черного хода в кухне, Агна как раз спустилась туда за водой. Слегка вскрикнув, она бросилась к нему навстречу и усадила на стул. Он был без рубашки, весь в окровавленных бинтах, да к тому же еще и бос.
— Этьен, что с тобой случилось? Боже правый, ты ранен?! Господи, скажи, что случилось? — взгляд покрасневших от усталости глаз девушки нервно блуждал с места на место.
— Я... я не помню, — солгал юноша, слегка тряхнув головой. — Очнулся — и уже весь в бинтах. Голова раскалывается.
— Тебе срочно нужен доктор. Ох, Пресвятая Богородица, что же делать? — девушка в замешательстве засуетилась на кухне.
— Агна, мне нужен отдых и сон. Вот и все, — устало проведя рукой по лицу, он поморщился. — Мне нужно заснуть, — юноша умоляюще посмотрел на девушку. — Агна, пожалуйста. Мне очень больно.
— Я уложу тебя у себя. У меня, конечно, не перина, но всяко лучше, чем твоя подстилка. Обопрись на меня вот так. Сейчас мы тебя устроим.
— Агна, я прошу тебя.
— Все будет хорошо, завтра мы во всем разберемся. На днях должен приехать мой...
— Агна, — Этьен мягко ее прервал. — Только в этот раз. Я вряд ли протяну еще полдня, если ты мне его не дашь. Мне... очень, очень плохо, понимаешь?
Девушка упрямо поджала подрагивающие губы, сведя брови к переносице.
— Оно тебя не вылечит. Тебе потом будет только хуже.
— Я справлюсь.
— Тогда у тебя началась зависимость.
— Я. Справлюсь.
— Этьен, я не могу, — настаивая на своем, Агна потрясла головой. — Дедушка присылает его мне только для продажи местной знахарке, да знакомому цирюльнику-костоправу. Оно слишком сильно влияет на...
— Всего один глоток. Прошу. Доверься мне, — Этьен так проникновенно на нее посмотрел, что девушке ничего не оставалось, как сдаться.
— Только один.
***
— Сбежал? Я не ослышался?! Вы хотите сказать, что едва не откинувший концы парнишка среди ночи встал и ушел?! — под утреннее щебетание птиц за окном мистер Моррис, задыхаясь от удивления и гнева, яростно плевался, стуча кулаком по столу. — Вы врете! Он сдох, а вы хотите у меня деньги выцыганить! — Думайте что хотите. Я свое дело сделал. Оплатите услугу и идите с миром, — от доктора Мейгарта веяло ледяным спокойствием, и непоколебимость, выработанная с годами, ясно читалась в его взгляде. Он равнодушно скрестил руки на груди, дожидаясь денег и не обращая ни малейшего внимания на красную физиономию перед своим лицом. — Тоже мне… — Авраам, чертыхаясь, раздраженно начал хлопать себя по карманам. — Чертов вымогатель, а еще лучшим доктором в городе зовется. — Единственным, — холодно поправил мужчина, и стекла в его очках в подтверждение сверкнули. — Без разницы! Полутруп сбежал с разделочного стола, видал кто такое?! А ты где был, дурья твоя башка? — мистер Моррис с обвинительным прищуром поглядел на переступающего с ноги на ногу Марка. — Почему не уследил? — Ну, я это, спал, — виновато признался великан, почесывая затылок. — Видать, тогда и ушел. — Ох, ну почему меня окружают одни недоумки?! Служитель Эскулапа кашлянул два раза в кулак и, протянув раскрытую ладонь, слегка подергал пальцами к себе. Авраам, злобно зыкнув на него, с недовольством протянул серебро. Затем, даже не попрощавшись, быстро засеменил к выходу, приказав Марку вернуться к своим обязанностям, а не прохлаждаться за его счет у этого шарлатана. В карете, весь укутанный мехами, его ждал герцог. Несмотря на теплый весенний день, его с самого утра знобило, но он так настойчиво хотел проведать раненого, что поставил Аврааму ультиматум: или он едет с ним, или без него. Мистер Моррис лишь настоял на том, что вначале он зайдет в дом один, там все разузнает и, если не будет никакой опасности для жизни раненого (на самом деле ему было на него плевать с высоты колокольни, он лишь боялся, что его дражайший Ричард может от него что-то подхватить), тогда он позволит Рику его проведать. Не успел Авраам и открыть дверцы, как сразу в него полетел вопрос: — Ну что, как он? — Скончался, — с нотками досады от уплаченных денег, равнодушно бросил мужчина и, забравшись на мягкое сидение, дал команду возничему ехать. Экипаж неспешно поехал по дорожным камням, слегка подпрыгивая на выбоинах, а герцог еще поплотнее закутался в меха, пытаясь подавить озноб. Мальчик мертв. От осознания этого Ричарду отчего-то стало еще холоднее, хотя температура на улице стремительно поднималась вверх.***
Стоял полдень накануне великого праздника Пасхи. Казалось, сама природа ликовала вместе с народом, щедро одаривая людей солнечными деньками с ясным лазурным небом, что было приправлено легкими глазурованными облаками, неспешно гонимыми теплым ветром. Пекари старательно возились с тестом, готовя основу для пасхального хлеба и целой орды маленьких зайчиков, так любимых детьми. Хотя эти животные и были лишь пережитком языческого культа, их сладкий аромат при выпекании до краев наполнял город, отчего у прохожих непроизвольно выделялась слюна. На площади перед костелом с самого утра полыхал яркий костер, и многие хозяйки собирались унести с собой угольки да частички пепла: угли должны были хранить дом от пожара, а пеплом посыпали поле, чтобы обеспечить хороший урожай. Священнослужители основательно готовились к ночной литургии, приводя храм в праздничное состояние, но в душе у них отнюдь не присутствовало радостное настроение. Ужасающая смерть Отца Джона повергла всех в нескрываемый ужас, и только черствый сердцем не скорбел о такой утрате. Его нашли в своей келье повешенным, с лежащей рядом раскрытой Библией, в которой была подчеркнута строчка «Пред человеком жизнь и смерть, и чего он пожелает, то и дастся ему. (Сир. 15:17)». Никто не понимал, с чем все это было связано, но стали активно распространяться всякие слухи. Хоть официально признали, что это было самоубийство, вызванное долгой болезнью, но в это никто не верил, так как Отец Джон никогда не жаловался на здоровье. Все указывало на то, что его убили, особенно выделенное в Библии послание. Ведь он был слеп и без посторонней помощи никак не смог бы ровно провести линию под словами. Но кому была выгодна смерть слепого пастора? И не будет ли следующей жертвы? Отца Джона спешно похоронили без огласки, ибо его смерть бросала изрядную тень на репутацию прихода. Его тело было погребено за пределами кладбища, без надгробия, как и положено самоубийцам. Но многие братья принесли и высадили ему на могилу васильки — его любимые цветы. — Этьен, нам надо идти, — Агна легонько потянула за рукав юношу, желая привлечь его внимание. — Мадам Амори будет недовольна. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Юноша уже полчаса молча смотрел на свежевспаханную землю, устланную ковром из маленьких голубых цветов, не в силах ни пошевелиться, ни отвести взгляд. Там, изъеденный червями, лежал дорогой его сердцу человек, погребенный как последний грешник, хотя при жизни он был чуть ли не святым. Как безжалостна и непреклонна Фортуна!.. Она кидает игральные кости человеческой жизни, совершенно не заботясь о результате, ведь любой исход ее устраивает, лишь бы развеять скуку. Иногда Этьену казалось, будто ее лающий смех проносился прямо возле его уха в то время, как ее костистые пальцы игриво впивались в его череп, предупреждая об очередной насмешке. — Мы должны идти. Дедушка не будет ждать, а нужно еще, чтобы он осмотрел твои раны, — девушка, потеряв терпение, осторожно взяла юношу под локоть и повела по пыльной дороге к городу. Этьен не сопротивлялся. Его взгляд блуждал по бескрайнему морю свежей травы, ласкаемой теплым ветром, среди изумрудных глубин которой то там, то сям всплывали голубыми частичками неба ненавистные васильки, опаляемые жарким солнцем. Глядя по сторонам, Этьен зацепился за придорожный камень и упал бы, если бы не твердая рука Агны, удержавшая его. Решив, что другу нужно немного отдохнуть, девушка усадила его на бревно у обочины. Обеспокоенная, она задала ему вопрос, но он ничего не услышал. Слишком глубоко были его мысли, и ему казалось, что еще одна его частичка безвозвратно увяла и отмерла вместе с Отцом Джоном, которого он и вправду воспринимал как отца. Почему же слезы никак не желали пролиться из его иссохших глаз, чтобы оросить истерзанную душу целебным бальзамом и заглушить эту вскрывающуюся боль? — Его убили, — неожиданно для самого себя проговорил Этьен. Слова так легко срывались с губ, что с трудом верилось в их ужасающий смысл. — Я видел это собственными глазами. — Что ты такое говоришь? — не поняв сказанного, Агна с тревогой заглянула ему в лицо. — Я был тогда в приходе, когда его убили. Я видел все от начала до конца. Его задушили у меня на глазах. А я... — его глаза расширились, а плечи охватила дрожь. Все эти несколько дней он молчал о той ночи, желая, чтобы все обернулось кошмарным сном. Но когда он воочию увидел могилу, плотина ночного секрета рухнула, чуть не захлестнув его своим потоком. Этьен ладонями сдавил голову и, покачиваясь из стороны в сторону, лихорадочно зашептал: — Если б я... Если б я только помог, он бы... Это моя вина. Моя вина. Как заведенный, в бреду он, раскачиваясь, повторял лишь одно: «Это моя вина». Агна ему что-то говорила, шептала, кричала, но он никак не реагировал. Ночь всплыла ярким сгустком чувств и красок, и юноша вновь растворился в ненавистных воспоминаниях. Почему в его жизни так много боли? Почему он должен постоянно страдать? Но что-то не давало ему покоя. То странно приятное чувство защищенности и тепла в чьих-то руках, что не отпускало его, стоило ему только закрыть глаза. Такое чувство он не испытывал несколько лет, и эта сладость сейчас была ему как отрава, ведь ее иллюзорность еще больше вносила разлад в переполняющие его эмоции. Он был уверен, что тогда его кто-то спас, но лица он не разглядел, да и все это могло бы быть еще одним зыбким сном, плодом его воображения, и от этой мысли на душе становилось еще более гадко. Он чувствовал себя одиноким и потерянным путником. Потерпевшим кораблекрушение. Из мира своих грез его вернула горящая пятерня на его щеке. Как спасательный круг, она вытащила Этьена из уволакивающей его пучины отчаяния. Юноша даже дотронулся до места пощечины, не в силах поверить, что Агна его ударила. Ее раскрасневшиеся лицо, усыпанное мелкой рябью веснушек, было сморщено от сдерживаемой душевной муки и волнения за своего друга, и, упав перед ним на колени, девушка крепко обняла его, горячо шепча в самое ухо: — Прости меня. Я не хотела, но ты не приходил в себя и никак не отзывался. Этьен, прошу, не вини себя. Отец Джон этого бы не хотел. Он любил тебя и знал, через что ты прошел, и меньше всего он бы желал видеть твои страдания. В память о нем не смей себя винить и терзать... Услыхав ее всхлипы, юноша ответно прижался к девушке и, обняв ее, положил голову ей на плечо. Что бы ни случилось, у него еще оставалась она — единственная, кому он был небезразличен. Пусть плачет, пусть ее слезы прольются соленым дождем на пыльную землю, он больше не будет ее дразнить за эту слабость. Она льет слезы за них двоих, раз уж эту способность он потерял навеки. Успокаивающе проведя рукой по ее спине, он вдохнул ее запах, смешанный с ароматом весенней природы. От нее пахло свежей краской, различными тканями и молодой травой с цветочными нотками, но в ее объятиях он еще уловил смутный запах моря, и ощущение от рук незнакомца нежданно накрыло его волной экстаза. В тесной комнатушке с низеньким, как в погребе, потолком пахло сыростью и едва уловимо — плесенью. По трещинам на стенах можно было с легкостью определить, что вряд ли дом простоит дольше года, однако с такой отделкой он просуществовал уже более десяти лет. Пыль да густой слой паутины выглядели причудливыми заплатками. Одинокое маленькое окошко выходило на сточную яму, увенчанную непередаваемым ароматом, и открывалось оно на каждое новое пришествие Христа, то есть никогда. В помещении стоял широкий дубовый сундук, изъеденный термитами и служивший кроватью, а также маленький одноногий столик. Несколько покосившихся полок были абсолютно пусты, если не считать горшка с засохшей геранью да пышных комьев пыли. Однако в это убогое жилище отлично вписывался длинный, сгорбившийся старик в порванном до пола плаще, расхаживающий, будто царь по своим хоромам. Астор Дюпуа, слывший некромантом, чернокнижником и колдуном в родных местах, редко заботился об антураже своего проживания. По его же словам, он спокойно мог бы разместиться и на улице в канаве, если б не риск, что его найдет караул и отправит в богадельню. К счастью, его знакомая знахарка всегда любезно предоставляла ключи от этой клоаки всего за несколько склянок бальзамов. Плотно обтянутые желтоватой пергаментной кожей руки уверенно копались в сером мешке в углу, попутно извлекая оттуда разной величины бутылки. Порой сильный, властный голос, ничуть не похожий на старческий, пронизывал спертый воздух, и длинный узловатый палец подзывал к себе девушку, робко переминающуюся с ноги на ногу. Агна отлипала от стены, боязливо подходила к дедушке и, принимая от него различные предметы, в растерянности разглядывала их. Зоркий ястребиный взгляд на несколько секунд останавливался на ее лице, и с потрескавшихся губ ударами плети срывались слова: — Чего вылупилась, гузыня*? Хватит глазенками светить да столбом стоять. Займись делом! И девушка, вздрогнув, спешила уложить склянки, банки, камни и прочую знахарскую дребедень в различные корзинки для продажи. Они занимали почти всю свободную площадь комнаты и представляли в ней единственную ценность. Наблюдая за всем этим, Этьен сидел на шатком стуле, закинув ногу на ногу, и слегка покачивался. Он был без рубашки, весь обвит плотным слоем пожелтевших бинтов, и легкий сквозняк, тянущийся сквозь дверь, заставлял его постоянно ежиться и проводить руками по плечам. Старик согласился осмотреть его, но только когда покончит с товаром, а до этого наказал ему раздеться до пояса и ждать. Прошло еще немало времени, когда старик смачно гаркнул, приказав Агне немедленно отнести несколько зелий мяснику и прийти с деньгами. Агна заколебалась на пару секунд и посмотрела на зевнувшего юношу, явно не желая оставлять его одного. Подметив это, старик выпрямился во весь рост и, потрясая кулаком, проскрежетал: — Иди-иди, дрянная девчонка, ничего с твоим женишком не станется! Пошла, кому говорю, иначе розгами получишь! Когда дверь тихонько затворилась, а девушка кинула свой последний подбадривающий взгляд на Этьена, чернокнижник как по волшебству молниеносно оказался возле юноши. Взяв его лицо в свои костлявые ладони, он оттянул кожу под глазами и ухмыльнулся, обнажив ряд крепких, но кривых зубов, доставшихся от него и Агне. Мятное дыхание с небольшой горечью врезалось в ноздри Этьена, а в ушах зазвенело: — Ну, привет, красавчик. Рад видеть, что концы ты еще не откинул, — до боли цепкие руки завертели его голову в разные стороны, затем, резко ее откинув, начали ощупывать место под бинтами. Этьен от боли слегка поморщился, вызвав у знахаря презрительный смешок. — Что такое? Болит? Сейчас посмотрим, что у тебя там. Старик быстро избавился от ненужных повязок, обнажив пострадавшие участки кожи. Оценивающе прищурив глаза, он внимательно осмотрел швы, аккуратно потрогал заживающие участки и, слегка надавив вокруг ран, задумчиво зацокал языком. — Хочу отдать должное тому портному, что оставил эти стежки, он явно мастер своего дела, хоть до меня ему как до Парижа ползком. Рубец на груди заживает хорошо, и, думаю, при хорошем уходе не останется даже шрама, а вот плечо, — два узловатых пальца углубились в кожу рядом со швом, и Этьен сквозь зубы зашипел, — явно собирает в себе гной. Если его не убрать, то начнется гниение, лихорадка, а потом — хе-хе, здаров, Всевышний. Или, может, тебе наконец устроить с ним встречу, а? Этьен слабо улыбнулся, вспомнив, как старикан его чуть ли из петли не вынимал после ночи с дружками Понса. Если б не он, то юношу давно пожирали бы черви, и от этого в его груди зарождалось смешанное чувство благодарности и злости. — Я был тогда не в себе, — отвернувшись, Этьен с горечью прошептал: — Вы и представить не можете, что я тогда пережил! Потрескавшиеся тонкие губы изогнулись в презрительной ухмылке, при этом иронично выплюнув: — Конечно! Куда мне, девяностопятилетнему старику, понять тяготы жизненных невзгод юнца? — А вам что, и вправду столько лет? — с ноткой удивления спросил Этьен, но сразу прикусил губу и взвыл, когда лезвие прошлось по вздутому участку кожи. — На самом деле девяносто три, — непривычно медленным тоном начал Астор, убирая выступивший гной, — но я всегда добавляю пару годков для солидности и внушения трепетного страха тупым селянам. Кто, как не продавший душу дьяволу, смог бы дожить до таких лет? И поверь, выродок, — ласкательно прогромыхав, старик аккуратно прочистил рану и покрыл ее какой-то вонючей мазью, не обращая ни малейшего внимания на вздохи и мычание юноши. — На своем веку я повидал и пережил немало. И только эта рыжая дрянь стала мне бальзамом на душу в старости. Хороша девка, а? Этьен, стиснув зубы и громко сопя, пока иголка скользила по краям алеющей плоти, кинул быстрый взгляд на старика и, поняв, что от него ждут реакции, коротко кивнул. — Вот! Вся в мать! — с тенью нежности в голосе продолжил Астор. — Хотя и имеет мозгов побольше, раз не залетела еще от купеческого сынка, хе-хе! Вот и все, поганец, хотя как баба держался, хе-хе. Старик выпрямился и довольно оглядел свою работу, расплывшись в натянутой улыбке. — Красота. Жить будешь, а это главное. Этьена прямо при этих словах передернуло, и он вмиг помрачнел, позабыв о боли. Прикусив губу, он стал судорожно соображать, и взгляд его метался с одной корзинки на другую. Может быть, в одной из них лежало его спасение. — Чего зыркаешь, как тать**, или удумал чего лихого? — хмыкнул старик, обвязывая юношу свежими бинтами и закрепляя их потуже на теле. Немного помолчав, Этьен решился взглянуть в пугающе зеленые, как изумруд, глаза и, нахмурив лоб, обреченно выдохнул: — Вы — моя последняя надежда. Когда Агна вернулась в пронизанную сыростью комнатушку, Этьена там уже не было. Он не стал ее дожидаться, желая побыть один. В голове набатом звенели последние слова старика: — Ничем не могу помочь, сынок. Последний проблеск надежды исчез.***
— Христос Воскрес! Вечернее небо воронкой стягивало тучи вокруг пробивающегося месяца, в то время как солнце медленно погружалось в воду, вспенивая окровавленные волны, лихо бьющиеся о борт деревянной посудины. Мистер Моррис, раскинув руки для объятий, стоял возле трапа, и его пухлое лицо озарялось ехидной улыбкой. — Вряд ли ты меня тут дожидался, чтобы это сообщить, — глухо проговорил Ричард, медленно спускаясь на сушу. Под его глазами залегли глубокие мешки, видно было, что он давно не спал и не отказался бы от глотка подогретого вина. — Ну, давай, начинай свою волынку, я готов. — Ой, что начинать! — радостно всплеснул руками мужчина, еще шире растянув губы. — Не буду же я тебе в сотый раз напоминать, что я говорил, что я предупреждал!.. Но нет, у тебя шило в одном месте, и ты не умеешь головой думать. Хвала Господу, что он ниспослал бурю, а капитан этого корыта оказался человеком с мозгами. — Еще перекрестись от удовольствия, — сквозь зубы едко бросил Ричард, от чего мужчина недовольно скривился. — Никогда себе не прощу, если батюшка преставится раньше, чем я его увижу. — Ну, полно-полно, Рик. Идем в салон экипажа. Ты еще не до конца оправился. И кстати, тебе письмо от братца. Полчаса назад доставили. Быстрыми движениями Ричард взломал сургучные печати и впился взглядом в бумагу. В тусклом свете он едва различал пляшущие буквы, но когда он поднял лицо, на его губах расплылась улыбка. — Отец пошел на поправку. — Вот видишь! Я же говорил не гнать лошадей! Через неделю все будет готово к отплытию, тогда и отравимся в Альбион. Вновь сложив письмо, герцог запрятал его в подкладку колета. Затем, закинув ногу на ногу, он отодвинул бархатную занавеску и о чем-то задумался. — Авраам, я тут подумал, что тебе не мешало бы иметь помощника. Мистер Моррис вначале от удивления распахнул свои маленькие глазки, но потом насупился. — Если ты это удумал из-за моей потерянной книжки... Но я тебя уверяю, это не моя вина! Я тебе уже говорил, ее точно кто-то стащил. Если бы я... — Авраам, — Ричард примирительно поднял руку, останавливая начинающийся поток слов, — не надо оправдывать свою халатность. Все мы люди, и что-то потерять по невнимательности — еще не преступление, но я не о том. Ты вызвался заниматься моими делами сам, когда наш друг Али принял решение похоронить себя в библиотеках, но я вижу, что это высасывает из тебя все соки. Я даже заметил, что ты похудел, — со смешком выговорил герцог. — Не говори ерунды, — буркнул мужчина, недовольно отвернувшись к окну. — Тебе нужен человек, который хорошо разбирается в числах, — продолжил Ричард, слегка жестикулируя. — Я ни в коем случае не умаляю твои заслуги и старания, но, будем честны, математика не самая твоя сильная сторона. Ты и дальше будешь заниматься юридическими сторонами моего дела и, естественно, будешь полноправно вести его со мной, просто позволь другому занимается учетом. Так у тебя окажется больше времени для отдыха. Сложив толстые пальцы домиком, Авраам Моррис несколько раз постучал ими друг об друга, обдумывая предложение, а потом слегка кивнул. — Хорошо, я согласен. Но человека выберу я сам. Из-под улыбки герцога блеснули белые зубы. — Конечно. Я подберу кандидатов, но последнее слово за тобой, — в тишине его внезапно что-то озарило, и он вновь повернулся лицом к мужчине. — Я тут думал о товаре и внезапно вспомнил о своем заказе у местной швеи. Как считаешь, он уже готов? — Хм, уже месяца два прошло... Кто знает этих провинциальных выскочек? Не удивлюсь, если она все испоганила. Попомни мое слово, Рик, женщинам ничего доверять нельзя, лучше бы ты обратился к портному.***
Этьен лежал на животе и углем выводил вычисления в чужой расчетной книжке. Солнце ярко светило на небосклоне, и свет щедро лился на пожелтевшие шершавые бумаги, исписанные мелким крючковатым почерком. Юноша, закусив ноготь большого пальца и махая ногами вверх-вниз, задумчиво смотрел на любимые цифры и с упоением исправлял очевидные ошибки. Математика как ничто другое успокаивала его мысли и приносила необходимое умиротворение. Он листал страницу за страницей, отгородившись от всего мира, а потому не сразу услышал громкий и назойливый стук в главную дверь. Вскочив с кровати и не давая себе труда обуться, Этьен со всех ног помчался к двери. Мадам Амори решила отпраздновать Пасху у своей давней подруги из соседнего городка, поэтому Этьен остался один следить за домом. Хозяйка должна была приехать или сегодня вечером, или завтра утром, и юноша ее никак не ожидал сейчас. Скорее всего, это опять вернулась Агна: она только что ушла к своему деду, но возвратилась, в очередной раз что-то позабыв. Отперев дверь, Этьен твердо вознамерился хорошенько побранить подругу, но, уже открыв рот, замер на полуслове. Перед ним стояла вовсе не тощая девица с веснушками, а высокий широкоплечий господин в черном камзоле и с наглой улыбкой на губах. — Салют, мальчик, — проговорил мужчина, сделав жест рукой. — Я уже начал думать, что никого нет дома. Могу ли я увидеть мадам Амори?— он нетерпеливо посмотрел поверх головы Этьена. Совладав со своим удивлением, Этьен глотнул и, слегка запинаясь, ответил, что хозяйки нет и она будет только завтра. — Ах, вот как! Какая досада, — черные брови мужчины сошлись на переносице, и между ними пролегла глубокая складка. — А ты, мальчик, не знаешь, готов ли мой заказ? Я оставлял его пару месяцев назад. — У госпожи много заказов, — уклончиво ответил Этьен, желая поскорее закрыть дверь. Зря он ничего не надел на ноги: от пола тянуло холодом и сыростью. — Хм, не знаешь, значит. Тогда я могу написать ей записку? А ты ее передашь. — Конечно, — Этьен протянул к нему правую руку, но вдруг осознал, что все это время сжимал в ней учетную книгу. Торопливо он поменял ладони. Этот жест не укрылся от взгляда мужчины, но тот лишь посмеялся про себя. — У меня, к сожалению, нет письменных принадлежностей, я приехал сюда верхом. Может, позволишь мне зайти и одолжишь бумагу с пером? — Прошу прощения, но госпожа запрещает впускать кого-либо, когда ее нет, — Этьен слегка насупился: ему не нравился тон, с которым мужчина к нему обращался. Будто с малым ребенком говорил. — Вы можете передать через меня устно, у меня хорошая память. — И все же я хотел бы написать, — незваный гость начал раздражаться, и в его голосе засквозили требовательные нотки. — К тому же, мальчик, я не «кто-либо», а ваш клиент, и я бы... — Прошу меня простить, досточтимый господин, — бестактно прервал его Этьен, но надо было срочно заканчивать: если он еще минуту простоит на этом полу, то начнет отбивать чечетку. — Но как бы я ни желал, я не могу вас впустить. Скажите мне, что нужно передать, и я повторю госпоже слово в слово. Немного опешив от такой наглости, Ричард уже хотел поучить мальца манерам, но, сделав над собой усилие, глубоко вдохнул. Меньше всего ему сейчас хотелось разборок. Невольно кинув взгляд на корешок книги, герцог безучастно спросил. — Что читаешь? Этьен посмотрел на зажатый в руке блокнот, немного им повертел, как будто впервые видел, и негромко выдохнул, пряча за спину. — Ничего особенного. Но Ричард успел приглядеться к черной лакированной обложке и едва заметным золотым инициалам «А.М.». — Можно взглянуть? — рука мужчины потянулась к книге, но Этьен непроизвольно отпрянул. В чертах гостя проскользнуло что-то знакомое, и юноша, взглянув ему в глаза, понял, что где-то их уже видел. Их густая синь, заволакивающая своим таинственным цветом, ясно вспомнилась под мнимый рокот грозы в ушах Этьена. Он понял, что перед ним стоял герцог. Юноша схватился за дверь, чтобы ее закрыть, но мужчина понял его намерения и шагнул внутрь дома. Этьен испуганно попятился, выставив перед собой руки, и, взглянув в сторону кухни, хотел бежать через черный ход. Заметив это, Ричард ринулся на него с криком: — Стоять, воришка! Сделав рывок, юноша поскользнулся босой ногой на натертом паркете, и мужчина цепко ухватил Этьена за ворот рубашки. Послышался звучный треск ткани и глухой стук книги о пол. Рухнув плашмя, юноша потянулся за упавшей вещью, но мужчина придавил его коленом и попытался ее перехватить. Этьен оказался проворнее и схватил книгу, но был не в силах подняться, а потому прижал ее к груди. Началась возня. Ричард пытался забрать злополучный предмет, пытаясь залезть пальцами под юношу, но тот постоянно ворочался и брыкался. Устав от этой изматывающей борьбы, герцог приподнялся, рывком перевернул Этьена и сел ему на живот. Юноша лежал с горящими глазами и скрещенными на груди руками, в которых была намертво зажата книжка. — А ну дай сюда! — потянув одной рукой за край обложки, выдохнул запыхавшийся Ричард и уперся другой в плечо юноши. Этьен схватил его за кисть, но мужчина все равно сумел вырвать вещицу и победно посмотрел на закусившего губу юношу. Тот, подумав, что герцог расслабился, попытался его скинуть, но Ричард лишь прочней уселся и, захватив одной ладонью тонкие запястья юноши, опустил его руки у него за головой. Не в силах пошевелиться, Этьен попытался раскачиваться и брыкаться, за что мужчина хлопнул его книгой по лбу. — Да угомонись ты, наконец! — и, приблизив к нему свое лицо, ехидно выдохнул: — И оно того стоило, воришка? Боже, а я не верил Аврааму, теперь мне перед ним извиняться придется! Мальчик, ты хоть знаешь, что бывает за воровство, а? В тех странах, где я бывал, за это отсекали руку, — он провел краем книги по предплечьям юноши. — Как милосердно! — со злостью чуть ли не выплюнул Этьен. — У нас за это секут головы, — он лукавил: обычно все ограничивалось виселицей. — О, у кого-то язычок прорезался — может, тебе его надо укоротить? Зачем ты взял этот блокнот? — Ричард угрожающе потряс им перед лицом лежащего. — Для чего он был тебе нужен, а? Этьен ничего не сказал. Он отвернулся и упорно молчал, закусив нижнюю губу. — Решил поиграть со мной в молчанку, наглец! Я не посмотрю, что ты ребенок: если не заговоришь, выбью это из тебя! А ну отвечай! — бросив книжку, мужчина силой развернул лицо юноши к себе. — Да не знаю я! — прорычал Этьен, выворачиваясь из его грубых рук. — Мне все равно, делайте со мной что хотите! Ведите к констеблю, к судье, да хоть к палачу! Рубите руки, ноги, только слезьте с меня наконец! — Ишь как раскомандовался! Ты кем себя возомнил, щенок? Еще молоко на губах не обсохло, а уже грубишь. Сколько тебе лет, мальчишка? Четырнадцать? — заметив ошейник, Ричард с интересом поддел его пальцем. — Или тут все рабы такие дерзкие? — Мне восемнадцать, — прошипел Этьен. — А вы думаете, раз вы герцог, да еще и ублюдок короля, так вам все можно?! Знаю я вас, заносчивых вельмож!.. Поначалу вы все добрые и воспитанные, но не успеваешь и оглянуться, как с вас спадает маска, обнажая вашу гниющую сердцевину, которую никакие шелка и камни не скроют! Да, я раб! Но даже раб вас презирает! — слова летели, словно стрелы, без возможности вернуться. Он изливал все, что думал, не боясь последствий. Если бы можно было излечиться, свернуть с прямой дороги смерти, то он бы сразу же еще в дверях упал бы ниц и молил о прощении. А так какой смысл лицедействовать, если его участь уже давно предрешена? Его нескончаемые обвинения были прерваны тяжелой пощечиной. Во рту появился вкус крови, и Этьен, жадно облизав губу, с вызовом посмотрел в глаза Ричарда. — Ну давайте, ударьте еще раз. Я ведь всего лишь жалкий раб. Лишь никчемная грязь под вашими сапогами. Давайте! — он приподнял голову насколько мог и, оскалившись, свирепо расширил горящие огнем глаза. — Бейте же меня, бейте! Терзайте же вволю! Убейте наконец уже! — вырвавшись из ослабевшей хватки, он приподнялся, схватил руки герцога и положил их к себе на шею. Закрыв глаза, он едва прошептал: — Убейте меня, — и его лицо исказилось в муках. Отдернув руки, Ричард в смешанных чувствах уставился на юношу. В памяти всплыл образ кудрявого мальчугана-юнги с подобным выражением лица, а затем его болтающееся в удавке тело. Укол совести резанул острей ножа. Герцог явно не предполагал, что все так обернется. — Безумец, — пробормотал он и, сам себе не отдавая отчета, заключил вздрагивающего Этьена в объятия. — Бедное дитя, — он стал поглаживать его по голове, желая успокоить. — Несчастный ребенок, что же тебе выпало на долю такое тяжелое... — он крепко прижал юношу к себе, и казалось, долго не отпускал, пока не заметил покрасневшие бинты. Порывисто отстранив Этьена, он с волнением спросил: — Ты ранен? Как будто очнувшись, юноша дернул головой и осмотрелся, затем перевел взгляд на перевязь и потрогал ее. — Это... да, недавно меня ранили, но это так, пустяки. — А вдруг рана открылась, дай посмотрю! — и, поймав себя на том, что поступает точно так же, как слишком заботливый Авраам, Ричард от удивления застыл. — Все нормально, не стоит, — Этьен тоже удивился. На нем тряпьем висела разорванная рубашка, а губа сильно саднила. Они вместе с герцогом, как малые дети, сидели на полу после драки за какую-то книжонку. Тут он заметил, что кожа вокруг одного глаза гостя заметно потемнела, и не смог сдержать смеха. Он и не заметил, как заехал в суматохе ему в глаз. Увидев, как юноша сотрясается в хохоте, и оценив всю ситуацию, Ричард тоже разразился громогласным смехом. Затем, немного успокоившись, они помогли друг другу подняться, и герцог повнимательней вгляделся в исхудалое лицо мальчишки. Черты показались ему смутно знакомыми, и, еще раз взглянув на бинты, он скорее сам для себя тихо повторил: — Значит, говоришь, тебя на днях ранили... — и, немного помолчав, с улыбкой хлопнул Этьена по здоровому плечу. — Что ж, поправляйся. Надеюсь, ты скоро будешь как новенький, а то вид у тебя неважный: больно хил ты для восемнадцатилетнего. Этьен иронично улыбнулся, но спросил только: — А вы что ж не поведете меня на суд? — Из-за этого, что ли? — подняв блокнот, переспросил Ричард и улыбнулся. — Я не такой подонок, чтобы из-за подобной мелочи портить тебе жизнь. Ты только ответь: зачем она была тебе нужна? Выждав паузу, Этьен вздохнул и, замявшись, выдал: — Я хотел отдать ее, правда. Но... не знаю, почему не смог. Мне очень нравится работать с числами, а я так давно ничем подобным не занимался, что не смог устоять, — он поднял на герцога виноватые глаза. — Я правда очень сожалею. И за книгу, и за то, что вам наговорил. Не знаю, что на меня нашло, будто дьявол вселился. — Такое бывает с каждым, я понимаю. Но если бы на моем месте был другой, ты бы точно не сносил головы, ты это понимаешь? — Ричард покачал указательным пальцем, как бы добавляя своим словам вес. Он сам поражался своему великодушию. Видимо, и вправду море и война меняют людей, от них на многое начинаешь смотреть иначе. — Прекрасно. — Что ж, я тогда, наверное, пойду. Передай своей хозяйке, что я завтра вечером к ней зайду за своим заказом — пусть она все подготовит, — и уже в самых дверях Ричард повернулся вполоборота. — И еще одно, — он кинул что-то в сторону юноши, и тот с трудом поймал это. — Купи себе новую рубашку. На ладони Этьена серебрилась увесистая монета. На нее он купит хоть дюжину таких рубашек. Но зачем они ему теперь? Выйдя из дома, Ричард отвязал коня и, вскочив в седло, лихо поскакал по мощеным дорогам. Перед его глазами горели в лихорадочном блеске аметисты, и он никак не мог их выбросить из головы. Сбавив темп, чтобы отвлечься, он раскрыл блокнот на первой попавшейся странице и пробежался по ней глазами. Вначале на его лице было изумление, а потом оно медленно сменилось затейливой усмешкой, и он поскакал домой во весь опор.
Примечания:
Гузыня — плакса, рёва.
Тать (устар. или поэт.) — то же, что вор.
