Раб Короны / Корона для раба

В наполненном весенним теплом воздухе витал некий дух оживления, который своими бестелесными прикосновениями пробуждал от долгого сна все живое. Люди о чем-то оживленно болтали, кричали, шутили, и на их уставших лицах застыл образ немого ликования и торжества. По улицам со скоростью чумы распространялись хорошие вести, и гнетущее напряжение, что тяготило их несколько недель, переходило в стихийную радость, желающую выплеснуться посредством восторженных криков и смеха. По мощеной дороге, высыпавшись на главную улицу, сновали туда-сюда люди, допытываясь о подробностях и деталях у встречных прохожих. Спеша прорваться сквозь живое столпотворение и оставить наконец этот бьющий по барабанным перепонкам гомон и шум, маленькая девочка быстро бежала по извилистым улочкам, желая поскорей поделиться только что услышанными сведениями со своей матерью. Её ноги почти что не касались выложенных булыжником дорожек, и, рассекая потоки ветра, она мчалась во весь опор, пока не достигла знакомого дома с небольшим садом на заднем дворе. — Вы слышали? Слышали? Флотилия испанцев полностью разбита! Они даже не смогли высадиться на сушу, не то, что взять крепость! — Магда радостно вбежала через заднюю дверь на кухню, и, смеясь, закружилась по комнате. Её глаза так и искрились от счастья, а детский голосок звонко вибрировал и разливался в воздухе, распевая каждый раз с новой силой. — Мы победили! Победили! — Магдалена, немедленно остановись! — мадам Грегро укоризненно прикрикнула на девочку, вытирая о фартук руки. Утерев выступивший пот со лба и запрятав назойливую прядь волос, женщина принялась за очередное нравоучение. — Как ты смеешь без разрешения врываться в чужой дом, хоть я здесь и работаю. Сию же секунду выйди и не докучай мне своей болтовней. Я же велела тебе оставаться дома и следить за хозяйством, почему... — Ну мама! — девочка нетерпеливо надула щеки и встала в недовольную позу. — Мы победили! Об этом сейчас на рыночной площади во всю горланят! Герцог Руанский их в сухую сделал, да-да! Вот я и прибежала, чтобы такой радостной вестью поделиться. Женщина устало выдохнула и покачала головой. Какая же дочь непоседа, вечно ей не сидится на одном месте. Тяжелая дубовая дверь со скрипом немного приоткрылась, и из нее высунулась голова взволнованной Агны. — Мадам Грегро, что-то случилось? — увидев девочку, она приветливо улыбнулась. — А это ты, Магда, рада снова тебя видеть. — Агна, мы победили! — Магдалена, сияя от радости, с разбегу врезалась ей в живот и крепко обняла. — Испанцы разгромлены! Это значит, что мой братик Жан скоро вернется домой! Девушка ласково погладила девочку по голове и прощебетала: — Да, ну и задали же наши испанцам! Я думаю, твой братик уже в пути, и скоро ты его увидишь. Магда радостно закивала и заулыбалась во весь рот, а вот мадам Грегро при этих словах резко изменилась в лице, круто повернулась и, схватив попавшийся под руку лук, стала резво его нарезать. Осипшим голосом, не терпящим возражений, женщина властно отчеканила. — Магдалена, не докучай Агне, немедленно иди домой. Хватить под ногами путаться, у нас и так без тебя забот полно. А если мадам Амори тебя здесь увидит, опять мне будет выговор. — Ладно-ладно, — девочка примирительно подняла руки. — Я просто хотела сообщить радостную весть. Уже иду, — закатив глаза, отозвалась она. — Пока, Агна, рада была тебя видеть, — и, помахав ладошкой, Магда выскользнула за дверь и побежала вприпрыжку по улице, хватая ртом нагретый солнцем воздух, пронизанный запахом свежей весенней зелени. Агна с умилением проводила девочку взглядом, и медленно перевела взгляд от двери к притихшей женщине, чьи плечи содрогались от беззвучных рыданий. Нож без устали работал, безжалостно кромсая и разрывая пахучую мякоть, так что сок растекался по деревянной доске. Женщина внезапно взвыла и, кинув нож в сторону, схватилась за порезанный палец. Кровь мерно закапала по доске, смешиваясь с луковым соком и солеными слезами. — Мадам Грегро... — обеспокоено начала Агна, мягко прикоснувшись к плечу женщины. — Ничего-ничего, — поведя плечами, хрипло отозвалась она. — Это все лук. Я плачу из-за него. Все пройдет, это не смертельно, — слезы с новой силой заструились по лицу женщины, а зубы до скрипа сжались, стараясь сдержать вырывающиеся рыдания. Низко опустив голову, она довольно быстро взяла себя в руки и, сделав резких вдох, стала вытирать лицо. Высморкавшись, мадам Грегро вымучено улыбнулась и, сославшись на занятость, ненавязчиво выпроводила Ангу за дверь, что-то глупо при этом лепеча. Закрыв дверь, бедная женщина изможденно, с закравшейся в глазах усталостью, прислонилась спиной к двери и, схватившись за сердце, горестно прошептала, едва шевеля губами. — Жан, мой бедный мальчик... Как же я ей скажу? — Агна, что-то случилось? — Этьен оторвал взгляд от книги и встревоженно уставился на вошедшую девушку, сведя брови к переносице. Когда Понс внезапно исчез, страшась быть зачисленым в ряды новобранцев морской пехоты, юноша, наконец, получил долгожданное внутреннее спокойствие и большое количество свободного времени. Так как мадам Амори была полностью погружена в работу, он мог спокойно, покончив со всеми поручениями, предаться различным размышлениям о будущем и повторению давно заброшенных наук. Агна, прижав руки к груди, подошла к кровати и, присев на краешек, печально сказала, глядя куда-то в сторону: — Мне кажется, что сын мадам Грегро погиб в битве при Истборне. В последние дни она всегда приходила с опухшими глазами и была такой рассеянной и печальной, что это просто нельзя было не заметить. А сегодня она прямо при мне расплакалась, когда Магда сказала, что испанцы проиграли и Жан скоро вернется домой. О, Этьен, война эта так ужасна! — девушка заключила в своих руках ладони Этьена и, слегка пожав их, горько воскликнула. — Сколько хороших людей еще должно погибнуть, чтобы власть наконец насытилась их кровью, и наступил долгожданный мир?! Сколько еще матерей должны пролить слезы горечи по убиенным сыновьям, громко стеная и в беспомощности заламывая руки? — затем, немного помолчав, она повернула голову и сокрушенно продолжила. — Ох, еще одна такая зима, и кладбище снова придется расширять. Когда уже все это кончится? — In omnibus voluntas Dei, — задумчиво пробормотал Этьен, но, встретив вопросительный взгляд, с улыбкой перевел: — На все воля Божья. Но ты вроде говорила что-то о проигрыше испанцев? Не думаю, что стоит сейчас думать о плохом. Агна встрепенулась, как бы отгоняя дурные мысли и, сияя, поведала радостное известие, при этом прибавив несколько узнанных ею ранее подробностей, и напоследок выказала надежду, что это была их последняя битва. — Ну, последняя в таких масштабах, да. Все-таки мы понесли большие потери, и наша империя начинает трещать по швам. Думаю, после такого фиаско Испания согласится пойти на уступки и подпишет мирный договор. Хотя кто знает, что там надумал кронпринц, все знают, что война — это его страсть. Ведь знаешь, какие слухи ходят... — Этьен! — возмущенно прошептала девушка. — Не смей говорить так о Его Высочестве! Вдруг тебя услышат, это же преступление против короны! Юноша звучно рассмеялся. — Одно мое имя уже преступление против короны! Забыла, что рабов нельзя называть именами царских особ! Да и не делай такое упрямое лицо, становишься на барана похожа. — А вот и нет, — скрестив руки на груди, Агна обиженно развернулась. — Почему все мальчишки такие идиоты? Этьен, все продолжая смеяться, вновь раскрыл книгу и рассеянно заскользил взглядом по строчкам: — Я так понял, это риторический вопрос, да? Дернувшись, девушка вновь повернулась и с негодованием начала: — Да нет, ответь мне... — и внезапно, не останавливаясь, спокойно спросила, — ой, а что ты читаешь? — А ты как думаешь? — лукаво подмигнул юноша и всучил книгу девушке. Та непонимающе её пролистала и, раскрыв на случайной странице, начала водить по строчкам пальцем. — Это ведь латынь, да? Что это за книга? — Библия, — юноша лег на кровать и, беззаботно заложив руки за голову, стал скучающе рассматривать потолок. — Отец Джон давно дал мне её, чтобы я время от времени повторял язык. Но много чего я уже подзабыл и это весьма досадно. А ты, Агна, знаешь латынь? Девушка отвела взгляд от непонятных ей слов и, выпучив глаза, уязвленно фыркнула: — Шутишь, что ли? Я с трудом по-английски читаю, и то только названия продуктов да швейных материалов, а ты мне про другой язык говоришь! Этьен кашлянул в кулак, пытаясь скрыть нервную улыбку: — До чего глупое лицо у тебя только что было. — Ну, раз ты такой умный, тогда почитай мне что-нибудь. — Что, прямо сейчас? Ты вроде поесть хотела, не забыла, что на тебе все другие заказы? — Я не голодна, — отрезала девушка, но внезапно её взгляд снова стал подобен размякшему маслу, и она, кротко улыбнувшись, тихо произнесла: — Ты стал чаще улыбаться, и смех твой звучит уже не так натянуто. Я рада. Юноша хмыкнул и, слегка улыбнувшись, открыл первую попавшуюся страницу, окаймленную витиеватыми рисунками, и начал мерно читать под аккомпанемент из тихого шелеста листьев. Когда Агна ушла, юноша все еще лежал на кровати, прикрыв глаза согнутыми в локтях руками. Его мысли блуждали где-то далеко от мирской суеты, не останавливаясь на каких-то конкретных образах, не принимая каких-то отчетливых очертаний, они просто плавно скользили по некоему невиданному течению. Сколько раз он уже прокручивал в голове свои поступки, и каждый раз после этого у него портилось настроение от осознания безысходности, что ничего он не сможет исправить. Пора покончить с этим отравляющим нутро прошлым и перестать думать, что бы было, если бы он поступил не так, а этак. Сделанного не вернуть и не изменить. Этьен нехотя слез с кровати и, встав на четвереньки около нее, приподнял одну из давно расшатанных досок. Там, в небольшом углублении, находился его тайник с несколькими дорогими ему предметами. Обернув ветхую книгу в кусок тряпки, он аккуратно положил её на место, но пальцы случайно коснулись другой вещицы, и он с трепетом достал увесистый блокнот, обтянутый плотной кожей с железными заклёпками по краям. Это была личная учетная книга, забытая полтора месяца назад человеком, приходившим тогда с герцогом. Как позже Этьен понял, в ней было представлена отчетность о находившихся на четырех кораблях товарах, списки возможных покупателей, предполагаемые цены и длинные столбцы уравнений и подсчетов, сплошь усыпанные ошибками. Когда Этьен обнаружил эту книженцию на полу, он сразу захотел отнести её хозяйке, не глядя в содержимое, но любопытство взяло верх над безразличием, и он её открыл. Юноша так увлекся, читая названия различных диковинок, смакуя их звучания на языке, что просто не мог оторваться, а после того, как увидел знакомые математические формулы, не смог совладать с собой и начал их исправлять, чиркая то там, то здесь кусочком угля. На полях были выписаны иностранные валюты, их курс по отношению к фунтам, различные пометки о редкостях, и все настолько новое и интересное, что Этьен проторчал над ней битый час, пытаясь разобраться во всех этих хитросплетениях, и мало-помалу все больше убеждаясь, что большинство подсчетов было произведено абсолютно неверно. А учитывая, сколько их было перечеркнуто и переделано, человек явно плохо разбирался в математике, а тем более экономике. Цифры магнитом манили юношу, ведь он так давно ничего не решал и не писал, а ведь раньше это так хорошо ему давалось, да и мозг отчаянно требовал небольшой разминки. Так что, хоть его и съедали угрызения совести, он забрал эту книгу себе и никому её не показывал. Этьен убаюкивал свою совесть тем, что, когда представится возможность, он обязательно её вернет. Но вот в глубине души он надеялся, что такая возможность никогда не настанет. *** В затуманенное окно назойливо стучала муха. Она то отлетала, с гудением кружа по комнате, то возвращалась и на полной скорости врезалась в стекло, пытаясь вырваться на волю из душного заточения. Разлегшийся на кровати молодой мужчина неотрывно смотрел за этой летающей точкой, пристально ловя каждое её движение и полностью разделял желание этого бедного насекомого выбраться поскорей на улицу. Он одновременно ему и бескрайне сочувствовал в этих полностью провальных попытках, и остро хотел его прибить, так как это гудение действовало ему на нервы и распаляло головную боль. Мужчина сам сгорал от желания поскорей покинуть эту приевшуюся до чертиков комнату, но дотошные врачи грозились намертво его привязать, если тот снова попытается улизнуть из дома. Но ведь он почти поправился, но всяком случае, на ногах держится, а большего и не надо. Все-таки он и так долго отсутствовал, ему пора приниматься за работу. Насекомое, решив пролететь новым маршрутом, оказалось совсем близко от лица больного и нагло начало жужжать около него. Сузив глаза, он, нахмурившись, наблюдал, как несносная муха вальяжно кружит подле него, явно над ним насмехаясь, и своим раздражающим гудением, что просто оглушало в этой полной тишине, пытается вывести его из себя. Силясь пригвоздить муху взглядом, он резко подался вперед, стараясь её схватить, но та ловко увернулась от его пальцев и победно взлетела к потолку. Морщась от внезапной боли и чертыхаясь, мужчина откинулся на мягкие подушки, проклиная насекомое на чем свет стоит. Лишь бы швы опять не разошлись, а то Авраам ему покоя не даст, будет до тошноты вокруг него вертеться и кудахтать об отдыхе да сне, точно приставучая наседка. Послышался легкий ненавязчивый стук, и мужчина, скривившись, приподнялся на локтях и сел. Это далось ему с трудом, и он, переведя дыхание и придавая своему лицу непринуждённый вид, властно приказал войти. Дверь приотворилась, и в комнату вошел лакей. Поклонившись, он коротко доложил, что мистер Моррис просит об аудиенции. — Черт бы тебя побрал! Я же просил его немедленно впускать без всяких вопросов, веди его сюда немедленно. Да и еще принеси мне воды... хотя нет, лучше вина, а то во рту суше, чем в пустыне. Лакей молча раскланялся и бесшумно вышел. Через несколько минут в комнату ворвался мистер Моррис и, громко пыхтя, заковылял к кровати. — Ричард, я примчался, как только получил от тебя письмо. Что случилось? Ты сказал немедленно к тебе приехать. Тебе стало хуже? — О, я чувствую себя прекрасно, только вот твои лекари-шарлатаны меня здесь заперли и хотят, чтобы я тут с ума сошел от безделья, — дверь тихонько отворилась, и лакей важно прошелся, неся поднос с графином и двумя чашами. — А написал я, потому что соскучился, — приняв чашу, герцог с жадностью припал к ней губами. — Черт тебя дери, я же просил вино! — Вам запретили его пить. — Кто?! — Врачи, — сухо констатировал лакей, равнодушно смотря на метающего молнии хозяина. — Я же сказал, что они меня с ума сведут! — герцог обратил свой гнев на мистера Морриса и, тыча в него пальцем, продолжил. — Такое ощущение, что я дитя малое. То нельзя, это нельзя. — потом снова посмотрел на слугу: — Чего вылупился, иди уже! Когда дверь захлопнулась, мистер Моррис притащил стул к кровати больного и, удобно усевшись, пристально на него посмотрел: — Да, видок у тебя еще тот, но если ты так горланишь, то значит, идешь на поправку. — Ага, на мне все как на собаке заживает, — желчно выдавил мужчина, снова поднося чашу к губам. — Какое удачное сравнение. Так по-аристократически, — иронично подняв брови, Авраам раскрыл принесенную им папку и стал шариться по карманам. Достав из нагрудного кармана пенсне, он чинно водрузил их на нос и принялся водить пальцем по бумагам. — Аристократия, — почти выплюнул это слово герцог. — Я видел эту аристократию в бою. Вечно ноющие, трусливые эгоисты, которые ни черта в этой жизни не смыслят, но при этом мнят себя чуть ли не богами. Тошнит просто. — Да что ты говоришь, Ричард, — собеседник взглянул на него поверх стекол, при этом его губы растянулись в саркастической ухмылке. Герцог чуть не подавился водой и, громко закашлявшись, грозно прошипел: — Вот только не надо на меня так смотреть. Я прекрасно помню, каким был. Но мне было шестнадцать — это раз, и два — посмотри, каким я стал теперь. Море закалило меня, тяжелая работа укрепило мое тело и силу духа, а команда любезно помогла выбить из головы всю дурь. Я стал совершенно другим человеком. — Лучше бы ты был прежним. Было бы безопасней, — взяв два листа, мужчина поднял их перед собой и заскользил взглядом то по одному, то по другому. — Завязывай со своим панибратством, это к ничему хорошему не приведет. Двор — это тебе не кучка морских разбойников. — К чему ты клонишь? — помрачнев, раздраженно спросил герцог, со стуком ставя бокал на разнос. — Я же говорил, что ты ни черта не знаешь, что здесь творится, — устало выдохнул мужчина, потирая переносицу. — Пока ты там плавал и постигал азы философии бытия, тут вовсю плелись интриги, и даже ходили слухи о перевороте. Весь двор сейчас точно улей, сунешься — и зажалят мама не горюй. — Переворот? Неужто снова "лилийцы"? — Ох, нет, — мистера Морриса аж передёрнуло при этих словах. — Нам только их еще не хватало! Они благоразумно заткнулись и сидят молча, хотя периодически все-таки происходят зачистки. Нет, весь сыр-бор из-за Его Величества. — Отца? Я слышал, что он тяжело болен... — Да и, похоже, не в своем уме, — Авраам недовольно цокнул языком, но, поймав угрюмый вопросительный взгляд, принялся объяснять. — Его здоровье резко пошатнулось около года назад, впрочем, ты и так это знаешь. Война в самом разгаре, и, естественно, кронпринц благосклонно изъявил желание разделить с ним тяжкое бремя управления армией. Как тебе известно, вначале все шло как по нотам, преимущество было на нашей стороне, испанцы не в силах были даже высадиться на Британские острова, но вот франки... Ох уж эти трусы! Из-за отдаленности от центра и столицы они совсем отбились от рук и не желали выполнять приказы, да что там, некоторые просто отказались сражаться и, проигнорировав повестку, просто смылись. Естественно, надо было что-то делать, и Его Высочество — принц Уэльский переселился в Париж. Но вот теперь пришлось туго нам, год выдался неурожайным, пропали с рынков некоторые продукты, к тому же надвигалась обещанная суровая зима и люди начали бунтовать. Армия под началом принца терпела поражение за поражением, нет, конечно, были и победы, но столь незначительные, что они быстро забывались, и его авторитет в народе несколько пошатнулся. — Ох, Авраам, ближе к делу, хватит порочить моего брата. Если бы он побеждал, это явно было бы свидетельством о вмешательстве потусторонних сил. С теми ресурсами, что он имел, он просто великолепно справлялся. — Не спорю, но, Ричард, это знаешь ты, знаю я, и, возможно, высший свет, но, по-моему, память у них всегда коротка и очень изменчива. Так вот, пока Его Высочество терпел поражение на земле франков, принцесса Кэролайн взяла управление британской армией на себя (не перебивай, конечно, это было выставлено всё так, что она всего лишь немного помогает отцу), и многих министров и вельмож то угрозами, то лестью заставила себя слушать. Под её началом было выиграно два крупных сражения при Борнмуте и Брайтоне. При последнем она чуть не облачилась в латы и не поехала в авангарде, но, как говорят, её остановили. Естественно, это была всего лишь уловка, но на солдат она возымела прямое воздействие, и они сражались как сумасшедшие. Теперь народ её превозносит и просто обожает, и, если по секрету, некоторые очень хотят видеть на троне следующей именно её, а не твоего горемычного братца. — Что?! Замолчи сейчас же, Авраам! Твои слова — это измена! — Ричард, разгорячившись, резко поддался вперед, и его лицо исказилось от подступившей боли. — Рик, успокойся, твоя рана может снова открыться! Вот так. И только не говори мне, что не замечал и раньше, что многие склонялись в пользу принцессы Кэролайн. Ты ведь своими ушами слышал, как многие сетовали, что она родилась девочкой. — Это пустая болтовня. Она всё равно не сядет на трон, у нас салическая система престолонаследования. — Ну это как сказать. Появились слухи, что король хочет её изменить. — Ты шутишь? Это же безумие. — А я что говорю! Король помешался. Он все еще болен, чем герцог Мэнтерский умело пользуется, уверен, что все это идет с его руки. Ведь принцесса Кэролайн его невестка. Во всяком случае, я думаю, так обстоят дела. — Не понимаю. Я не могу этого принять, — Ричард закрыл лицо ладонью, и устало вздохнул. — У меня уже голова раскалывается. Мне надо все обдумать. Только скажи, почему ты сказал мне о безопасности? — Хм, все знают, что ты был любимцем короля. А после твоей победы, когда весь флот врага был полностью разгромлен... — Авраам, это не моя заслуга. Если бы не адмирал Грейс... — Не важно, твое имя на слуху у народа, а это опасно. Твоему брату может это не понравиться. Он сейчас слишком взвинчен, и, говорят, теперь в каждом ищет предателя или шпиона. Мало что он может себе навоображать, учитывая то, что его права на трон начали пошатываться. — Ну, эти распри меня не касаются. Я — бастард, у меня вообще нет никаких прав. То, что я имею титул и земли, это все благодаря щедрости Его Величества. Их легко у меня отнять. — Как знать, поживем — увидим. Я лишь прошу тебя не выделяться и не привлекать к себе лишнее внимание своими благими поступками. Пока твой брат не успокоится, побудь снобом, разодетым шутом, эгоистичным и развращённым во всех смыслах аристократом. Как выздоровеешь, хорошенько кутни, чтобы вся округа прознала, и да, скандал бы тоже не помешал. Помнишь, как с той леди, которую все считают, что ты обрюхатил. Как её там звали... — О нет, прекрати, меня сейчас вырвет. И хватит меня нравоучать. Я прекрасно знаю, как себя вести, или ты думаешь, что я свои замашки бравого моряка привнесу и в придворную жизнь? Лучше скажи-ка мне, ты нашел уже свою чертову книженцию? Мистер Моррис печально покачал головой: — Везде искал. Там было всё. Потребуется время, чтобы снова сделать опись, возобновить список заказчиков и... О, Боже, Ричард, забудь ты пока о своем корабле и товаре. Ведешь себя как купец какой-то. Тебе нужно набираться сил и отдыхать. Понял? Отдых — это всё. — Да-да, иди уже, — с явным раздражением сказав это, герцог плюхнулся на подушки и прикрыл глаза. Голова лихорадочно гудела, и все, что он хотел теперь — это полную тишину и покой. Но вот у назойливой мухи на этот счёт были свои планы. — Раб! Раб, иди сюда, ты мне нужен, — резкий голос раздался из мастерской, и Этьен, закинув на плечо рулон бирюзового бархата, прытко побежал по лестнице наверх. — Да поживее ты! Сколько тебя ждать надо! Да не туда его, сюда клади. Совсем рехнулся? Ткань же испортишь! Ох, пора тебя высечь, а то от рук совсем отбился! Да некогда, — бормотала швея, силясь продеть нитку в узкое ушко малюсенькой иголки. — Агна, вдень мне, наконец, глаза совсем плохи стали. Девушка отвлеклась от расшития парчи алыми нитями и поспешила исполнить приказания. У нее под глазами залегли темные круги, и выглядела она довольно измученно, видно было, что её постоянно клонило ко сну. Этьен ей ободряюще улыбнулся, но она лишь кивнула головой и вернулась к работе. Близилась Пасха, и многие горожане захотели себе обновить наряды в честь праздника, чтобы пощеголять обновками перед друг другом. Заказы посыпались как из рога изобилия, и мадам Амори, не желая упускать момент, соглашалась на всё, что было можно и нельзя. В результате теперь денно и нощно она с Агной и еще двумя нанятыми помощницами трудилась не покладая рук. — Раб, слушай сюда, вот тебе список. Отнесешь его мистеру Треворсу и передашь лично ему в руки. Его дом желтый и ближе всех расположен к церковному приходу. Вот тебе разрешения, так что пулей дуй туда, пока он не лег спать. А если даже лег, всё равно буди, мне все это нужно уже к завтрашнему утру. Ты все понял? — хищный ястребиный взгляд быстро метнулся к юноше и испытующе на нем остановился. Желтые глаза в окружении лопнувших сосудов лихорадочно блестели, заставляя чувствовать себя не в своей тарелке. Не желая испытать терпение хозяйки, Этьен порывисто поклонился и, взяв бумаги, кинулся прочь из дома. Вечер выдался на редкость туманным, и дальше нескольких метров ничего нельзя было разглядеть. Свет, исходивший от фонарей, отчаянно пытался пробиться сквозь нависающий мрак, создавая вокруг себя мягкое свечение, напоминавшее светящиеся шарики болотных огоньков, и выступал в роли маяка в эту безлунную ночь. Улицы были безлюдны, и со всех сторон гнездилась такая угнетающая тишина, что невольно тело покрывалось мурашками, а ночная прохлада с повышенной влажностью неприятно обдавала ознобом. Юноша, поддавшись порыву внезапного страха, сорвался на бег. Он мчался, стараясь быстрее добраться до назначенного места, так как блуждать потом в потемках было ему совсем не по душе, да и в голову начали лезть различные суеверия. Вот уже из плотного тумана стали выступать высившиеся шпили знакомого собора, вырисовывались гротескные лица безобразных горгулий, и сам собор, наконец, показался в своем угрюмом величии. Окруженный темнотой и туманом, он еще больше вызывал благоговейный трепет и казался невероятно внушительным и неприветливым, но Этьен смотрел на него с нескрываемой нежностью, ведь скоро это святилище станет его домом. Оказавшись напротив здания, выкрашенного в выцветший желтый цвет, юноша приблизился к крепкой двери и что есть мочи забарабанил в дверь. Где-то рядом залаяла собака, был слышен дикий ор двух кошек, после чего с окна второго этажа высунулась голова: — Кого там черт принес? Я сейчас выйду и башку оторву. Убирайся, пока всех домашних не перебудил! У нас ничего нет! — Я от госпожи Амори, она меня послала, чтобы я вам передал один список. — Иди к чёрту, ты знаешь, который час?! Завтра приходи, понял? — ворчливо проскрипел голос над головой, и окно со стуком закрылось. Этьен представил, что с ним будет, если он вернется назад, и с новой силой забарабанил в дверь, будто твердо намереваясь её выбить. После несколько минутного тарабания, за дверью послышалась возня и громкое ворчание. Отперев дверь, мистер Треворс схватил юношу за одежду и грубо втащил в дом. — Ты что, аспид, вытворяешь?! Хочешь всю округу на ноги поднять?! — щупленький маленький старичок с крючковатым носом грозно потряс кулаком перед лицом Этьена. В ночном перекошенном колпаке и ночной сорочке, с маленьким подсвечником наперевес, он представлял забавную картину, и юноша закашлялся, стараясь подавить смех. Закончив свои причитания и чтение нотаций, мистер Треворс сухо поинтересовался, что надо и, поднеся листок со списком к огню, недовольно проскрипел: — Ладно, будет все к утру. А теперь выметайся из моего дома, пока я тебя не отколотил. Весь честной народ уже спать лег, а тут все окаянные ходють и ходють. Жизни от вас нет. Бесцеремонно выпихнув Этьена на улицу, старик, брюзжа, захлопнул с громким звуком дверь и заперся на несколько замков. Снова настала тянущаяся ночная тишина, лишь изредка разбавляемая далеким лаем одинокой собаки. Юноша стоял, вдыхая запах сырости и мокрого булыжника, рассматривал причудливую архитектуру готического собора и прислушивался к мерному биению сердца спящего города. Он размышлял, идти ему домой навстречу сладостным объятиям Гипноса или же всё же повременить со сном и зайти поприветствовать Отца Джона. Этьен знал, что тот всегда задерживается допоздна, молясь у подножья Святой Девы или у центрального распятия, застыв в коленопреклоненной позе. Конечно, скорее всего, Этьен ему может помешать, но он так хотел его увидеть, еще раз поблагодарить за всё совершенное им для него, что ноги сами его понесли к порталу. Ведь после Пасхи он станет, наконец, послушником и сможет посвятить себя искуплению своих грехов. Еще никогда он так не ждал этого праздника, как сейчас. Схватившись за массивное кольцо, он потянул его на себя, и дверь слегка приоткрылась. На удачу, дверь была не заперта, и Этьен без труда проскользнул в наос. Свечи ярко горели, и пахло тающим воском, от кадил поднимался струйками дым благовоний, а лики святых безучастно смотрели на вошедшего. В помещении было тихо и спокойно, но Этьен чувствовал, что что-то не так. Сложившаяся атмосфера на него неприятно давила и как-то непонятно устрашала. Воздух казался невыносимо спертым и затхлым, а когда страх, подобно змее, до спазмов сжал горло, Этьен твердо решил уйти. Но вдруг послышались неторопливые шаги. Юноша, испугавшись, что его заметят, спрятался в тени за одной из колон в боковом нефе и стал ждать. Некоторое время спустя он увидел, что это неспеша шел Отец Джон, напевая себе под нос один из псалмов и теребя в руках большой тяжелый ключ от входной двери. Этьен с облегчением перевел дыхание и привел в порядок свои расшатанные нервы. На полпути священнослужитель внезапно замер, и тихо спросил, смотря перед собой невидящими глазами: — Кто здесь? Этьен, почувствовав угрызение совести, уже хотел выйти из тени и крикнуть, как вдруг что-то его остановило. Краем глаза он увидел в глубине противоположного нефа какое-то движение, и две тени вышли на свет свечей. — Именем Господа, скажите, кто вы и зачем пришли? — Отец Джон медленно развернулся на звук шагов. — Я слеп и не вижу, поэтому прошу, ответьте, — он развел в сторону руки и замолчал. К нему стремительно приблизились два человека в черном. Их лица были скрыты повязками, а фигуру полностью покрывали плащи. Один из них, что почти вплотную подошел к старцу, глухо поинтересовался: — Вы Отец Джон, приходской священник? — Да, это я, — слегка улыбнувшись, подтвердил Святой Отец. — Я могу вам чем-то помочь? — Да, я бы хотел попросить у вас прощения, Падрэ, — мужчина резко ударил священника в живот. Тот согнулся пополам и глухо прерывисто выдохнул. Если бы человек в черном его не придерживал, то он наверняка бы упал. Этьен с нескрываемым ужасом уставился на эту картину, не в силах заставить себя сделать вдох. Казалось, что некое заклятье подвергло оцепенению все его члены, заставив застыть подобно безмолвной статуе. Ему оставалось лишь наблюдать, как другой сообщник, встав сзади старца, накинул вокруг его дряблой шеи шелковый шнурок и резко потянул на себя. Голова священника по инерции откинулась назад, и он, хрипя и давясь слюной, пытался дотянутся до злосчастной удавки, но все его потуги были тщетны. Его крепко держали, пока все не кончилось. После нескольких судорог тело, как тряпичная кукла, безвольно повисло на руках убийц, и уже мертвая голова развернулась в сторону Этьена. Блеклые безжизненные глаза, подернутые муками агонии, уставились в испуганные глаза юноши, и он судорожно зажал рот рукой, чтобы не завопить. Через глаза слепого на него смотрела смерть. — Санта Мария, Гарсия, убить священника — это великий грех. Убить его в церкви — это вообще непостижимо, — пробурчал человек, складывающий удавку себе в карман. Он говорил хрипло и по-испански, Этьен почти не смог разобрать его слов. — Заткнись, болван, за него хорошо заплатили. Он сам виноват, что постоянно здесь торчал. Другого выбора не было. Они говорили тихо, но каждое слово набатом отбивалось в ушах Этьена, хоть суть их он и не понимал. Его лихорадило, сердце сжималось тисками, в висках беспрерывно стучало, ладони жарко вспотели, и казалось, легкие сейчас вот-вот охватит пламя. За что? За что все это? Он вновь бросил взгляд на обвисшее тело, на болезненно бледное лицо с выпученными глазами, в которых будто застыл немой упрек, и все его нутро заклокотало в подступившем гневе. Мужчины тем временем подхватили труп с разных концов, один за ноги, другой за подмышки и, кряхтя, понесли в противоположную от входной двери сторону. "Неужто они идут к кельям?" пронеслось в голове юноши. — Но зачем? О Господи, за что? — Этьен разъяренно уставился на застывшие лики бесстрастных святых. Они всё также безучастно смотрели сквозь полуопущенные веки, равнодушно созерцая зверское убийство, свершившееся на освещенной земле, и ничто не омрачало их спокойной безмятежности. Ведь ничего не помешало совершить преступникам свое злостное деяние, ни одна свечка не погасла, как предупредительный сигнал, ни одна слезинка не упала с лица печальной Марии, не свершилось никакого чуда, и даже праведный гнев Десницы Господней не снизошел на грешников, чтобы покарать их, отправив на вечные муки в ад. Ничего. Все продолжало идти своим ходом, будто ничего не произошло. От осознания столь простой истины голова Этьена будто сжалась тугим обручем, руки, содрогаясь мелкой дрожью, сжались до боли в кулаки, а зубы заскрежетали. Он чувствовал себя преданным. Преданным и обманутым. Ему казалось, что Бог смеется ему в лицо, забавляясь его судьбой и чувствами, играя жизнями дорогих ему людей, будто своими игрушками. Злость, ненависть, гнев, отчаяние — все это бурлило в котловане его души, и отравленная пена уже готова была вот-вот подняться. Он хотел закричать, зареветь, как дикий зверь, проклиная жестокую беспощадную судьбу и беспристрастного Бога, как горлу его подступил нежданный кашель. Он закрыл рот руками, и всеми силами старался его подавить, сотрясаясь в немом приступе. Неужто это Бог его так наказывает? Неужто его грехи настолько страшны, что Он посылает ему испытание за испытанием? Во рту образовался горький металлический привкус, и юноша поспешно сплюнул. Утерев рот рукавом рубашки, он вновь с горечью заметил кровь. Но звук голоса быстро заставил забыть об этом пятне: — Ты слышал это? Тут кто-то есть, — один из мужчин резко остановился, прислушиваясь. Его глаза быстро заметались, прыгая взглядом по обширному помещению. — Та тебе показалось. Тащи давай уже, — недовольно прошипел второй, буравя напарника взглядом. — Наверное, это Болтун опять потешается. Я ведь прав, да? Из тени в восточном нефе выступила вперед массивная фигура и неспеша прошлась к сообщникам. Человек двигался с кошачьей грацией и его шаги совершенно были бесшумны; лица было не видно, оно было сокрыто черной широкополой шляпой, зато на бедрах важно блестели рукоятки двух внушительных клинков. Человек остановился в нескольких шагах от убийц и медленно закачал головой. Затем он сделал небольшой знак в сторону, где стоял Этьен. Юноша невольно сжался и поддавшись инстинкту в страхе углубился в тень, в то время как тот, кто нес труп за ноги, бесцеремонно их бросил и достал из-за пазухи нож со слегка искривленным лезвием. Не сговариваясь, двое мужчин ринулись через центральных проход к предполагаемому свидетелю. Этьен, осознав, что его дела плохи, со всей прытью кинулся к двери и, порывисто её распахнув, краем уха услышал, как ему крикнули «Стой!», а затем короткий приказ «Отнеси труп!». Выбежав на устланную туманом улицу, юноша стремглав ринулся куда глаза глядят, не разбирая домов. Подгоняемый страхом близкой смерти, он мчался во весь опор, и воздух, обильно сдобренный влагой, раздирал ему горло и заставлял пылать легкие. Не в силах больше продолжать свой бег, юноша завернул в один из переулков и остановился, чтобы перевести дыхание. Тяжело дыша, он прислонился рукой к стене и, осмотревшись, попытался понять, где он находится. Безрезультатно, местность была ему незнакома. Но это неважно. Главное, что теперь он был в безопасности, а в таком тумане его точно не найдут. Он всё продолжал прерывисто дышать, не в силах совладать с дыханием, и попеременно сотрясался подступающим кашлем, от которого сердце намеревалось выскочить из груди. Он так бежал сломя голову, что не заметил, как начался небольшой дождь, и сырость дала о себе знать внезапно подступившим ознобом. Более-менее успокоив сердцебиение, юноша болезненно несколько раз сглотнул и, еле шевеля ватными ногами, зашагал вдоль переулка. Через несколько мгновений он понял, что оказался на мокрой земле, лицом упавши в лужу. Кто-то, подкравшись сзади, схватил его за плечо и одним мощным ударом сбил с ног. При этом чертыхаясь на все лады и проклиная дьявольский туман этот кто-то его еще пару раз попинал ногами, а уже затем, в темноте отыскав его горло, грубо схватился за него руками и приподнял, прижав к стене. Задыхаясь и в бессилии давясь слюной, Этьен увидел, как рука нападавшего поднялась вверх, и в ней тускло блеснула полоска сверкающего метала. Через мгновение она окрасилась в алый, и раздался истошный крик.