Раб Короны / Корона для раба

Скрип. До тошноты монотонный скрип почти прогнившей кровати. Этьен закрывает глаза и закусывает до крови и без того треснувшую губу, вдыхая аромат гортензий, витающий по всему дому. Запах дурманит, обволакивает сознание, и Этьен совершенно не замечает, как с его губ срывается прерывистый выдох. Впрочем, теперь он не замечает практически ничего: ни жара, ни дрожи, ни боли, что потоком разливается в его теле. Существует лишь запах цветка, который так и душит, схватившись своими невидимыми пальцами за нежное горло. Душит. Но цветок ли? Зычный рык над самым ухом заставляет в этом усомниться. Этьен лежит, распластавшись на кровати, уткнувшись лицом в рваную простынь. Сколько он уже так лежит? Это не важно. Время для него уже не имеет значения – оно застыло теперь навеки. Один день сменяется другим, солнце - луной, но ничего не меняется. Абсолютно ничего. Он проводит кончиками пальцев по грубой, давно не стираной, ткани, испещренной многочисленными прорехами, представляя её алым, льющимся сквозь пальцы катайским шелком, и на губах Этьена невольно расцветает усмешка. Приглушенные тени от языков пламени неистово лижут стройное молодое тело, танцующее на середине комнаты под ритмичные удары барабанов и звенящие крики цимбал. Танцор, извиваясь, будто змей в брачной пляске, плавно двигает руками и бедрами, сладострастно изгибается, скользя по гладкому мраморному полу словно по водной глади, очаровывая грациозно гибкими движениями и дразнящей улыбкой на вишневых губах. Полупрозрачная шелковая юбка со множеством разрезов почти не скрывает изящность точеных белоснежных ног, что, изогнувшись в соблазнительных позах, неутомимо двигаются в такт ускоряющейся мелодии. Сотрясаясь мелкой дрожью, юноша заставляет все свои причудливые ожерелья, браслеты, цепочки и кольца, инкрустированные полудрагоценными камнями, беспрерывно звенеть, завораживая хозяина поместья. Алчные поросячьи глазки барона жадно ловят каждое движение, каждый изгиб, каждую ямочку на этой нежной, безукоризненно молочной плоти. Аметистовые глаза встретились с глазами вельможи и обожгли пламенным страстным огнем, от которого у мужчины перехватило дыхание, и он невольно дал рабу знак открыть окно. Дурманящий аромат благовоний путал мысли, а от буйства пестрых красок, сверкающих словно звезды камней, ритмичной музыки, что так будоражила кровь, совсем закружилась голова, и барон велел всё прекратить. Мгновенно музыка стихла, а танцор, сделав последнее па, от чего отблеск языков пламени зажег его белокурые волосы ореолом алого света, застыл в чувственной позе с безмятежно закрытыми глазами, взметнув согнутые в локтях руки вверх. Барон Кавендиш, которому уже перевалило за пятьдесят, грузно поднялся с кресла и вяло приказал выйти всем музыкантам и слугам вон, и только юный танцор остался на месте всё в той же смиренной, раболепной позе. Этьен бесстрашно посмотрел своему господину в глаза, и его губы изогнулись в плутовской ухмылке. Он видел отражение себя в этих выцветших, старческих радужках, и видел похотливый огонек, что попеременно вспыхивал от перемещающегося по его телу взгляда. Он отчетливо знал, чего хочет этот развратный старикашка, и добровольно был готов пойти на это. Всяко лучше, чем отдаваться за гроши в борделе у этой сволочи Гремура. В ноздри ударил аромат гортензии, и Этьен непроизвольно скривился, но лишь на мгновение. Он моментально взял себя в руки, и вот вновь на его прелестном личике засияла любовная истома. Он терпеть не мог эти цветы – от них всегда так болезненно сжималось горло. Эта Женщина. Любила ли она их? Уже не важно. Этот аромат навсегда въелся в её кожу, в её образ, как и в жизнь Этьена. Холодный воздух лизнул юношу по обнаженной коже, и он заставил себя приподняться. Маленькая форточка над кроватью, в которую едва можно было просунуть голову, была раскрыта настежь, и прохладный ночной ветер врывался в крошечную подсобную комнатушку, оставляя ознобные поцелуи на теле. Этьен сел на кровати, устало потянулся, от чего все его члены болезненно взвыли. Но и к этим ощущениям он уже привык. Тонкие пальцы, покрытые мелкими трещинками и ранками, провели по саднящим местам на шее, задев тонкий стальной ошейник. Понс, как всегда, перестарался, и теперь снова придется красоваться темными ссадинами перед мадам, а если точнее, мадемуазель Амори. Азалия недовольно кривит свой вздёрнутый носик, жеманно обмахиваясь веером из страусиных перьев, и, упорно отводя взгляд от Этьена, недовольно причмокивает: — И всё же, папá, мне нужно новое платье. Мне уже почти шестнадцать! Меня скоро выведут в свет, а я не хочу опозориться перед Его Величеством, появившись на балу в старых обносках! Этьен хмыкает, пряча нервную усмешку в кулак, и старается не заржать в голос. Этой ощипанной курице не поможет никакое платье. От одного взгляда сей "невинной" девицы всё живое в радиусе десяти метров немедленно дохнет. Ей бы впору называться Горгоной и не позорить столь чудный цветок своим именем. — Заткнись, мальчишка, не смей надо мной потешаться!— злобно шипит девушка, замахиваясь на юношу веером, от чего её и так острые черты лица еще больше заостряются. Она его ненавидит, да так, что, будь её воля, она бы самолично содрала с него кожу и нашила б себе на платье как аксессуар. Этьен постоянно читает это в её безумных глазах цвета льда, и каждый раз ему хочется разразиться гомерическим хохотом. Барон Кавендиш, до этого безучастно смотревший в окно кареты за сменявшимися за стеклом пейзажами, резко оборачивается лицом к дочери и взглядом пригвождает её к месту. Девушку охватывает мелькая дрожь и она в бешенстве закрывает лицо веером, но Этьен успевает заметить, как она до боли закусывает губу. Его это забавляет, хотя нет, он в восторге. Пока барон ему благоволит, она стерпит любую его шалость. — Будет тебе платье,— тихо звучит хриплый бесцветный голос барона под аккомпанемент конского ржания и стука копыт. Широкие пальцы, усеянные множеством перстней, еще дальше отодвигают занавеску из бордового бархата, давая яркому солнечному свету ввалиться в мрачный салон фамильной кареты. — Скоро, дитя моё, скоро. Этьен зарывается под тонкое одеяло из грубой шерсти, мечтая о нескольких часах беспамятства. Именно эта безжалостная память причиняет сейчас ему больше всего боли и страданий, терзая его слабым отблеском надежды на чудесное спасение и избавление от всех мук. Именно память о той, другой жизни, к которой он так неосознанно успел пристраститься, о тех чудных деньках, когда ублажать приходилось одного лишь старого хмыря (и то, это как получалось), мешало полностью смириться с теперешней участью. Юноша вспомнил переливающиеся на свету меха, сверкающую позолоту, тончайшие, мерцающие всеми цветами радуги ткани, сапфиры, рубины, алмазы, и эти вкуснейшие произведения искусства, что с такой виртуозностью создавал их повар. Сочные куропатки, молочный поросенок, приторные каплуны, нежные эклеры, и это чудесное игристое вино... Желудок предательски взвыл и, судя по ощущениям, завязался в узел. Юноша обреченно сглотнул непроизвольно выделившуюся слюну. Теперь он ел только грубую пищу, да иногда со стола остатки... Если вообще ел. До рассвета оставалось два часа, когда Этьен встал, небрежно напялил на себя одежду и беззвучно выскользнул на задний двор. Пройдясь босыми ногами по траве, усеянной утренней росой, юноша подошел к расположенному в самом центре колодцу. Ему следовало омыть себя перед началом рабочего дня, ведь мадам Амори терпеть не могла грязь и зловоние, а получать лишний раз удары розгами совершенно не было настроя. Пьяный гогот да визжащее улюлюканье раздавались со всех сторон. Раскрасневшиеся морды пьяных дружков Понса вызывали скорее рвотные позывы, чем хоть какой-то намек на страх. А вот у бедной Агны скоро глаза из орбит вылезут от ужаса. Она так и застыла перед всей этой оравой захмелевших моряков, не зная, куда себя деть, и лишь нервно стреляя взглядом то на одного "гостя", то на другого. — Это мои друзья!— радостно оповещает горемычный племянник мадам Амори, по-хозяйски располагаясь в гостиной.— И у нас сёдня праздник. Наш капитан Бен наконец-то заимел свой собственный корабль! Под громовые аплодисменты и режущий ухо свист, все дружно набрасываются на чернобородого здоровяка, поднимая над головой бутылки. Некоторые уже не держатся на ногах и в давно не стираной засаленной одежке разваливаются на мягкой, обитой бархатом и атласом софе, кладя покрытые слоем грязи и помоями сапоги на любимые пуфики мадам Амори. Лошадиное ржание не стихает ни на минуту, пьяная компания начинает крушить всё на своем пути. Кто-то уже успел сломать пару стульев, один незаметно (по его мнению) начинает складывать в свой карман всё, что плохо лежит, другие два уже мысленно имеют оцепеневшую Агну, но Понс, ничего не замечая, лишь поет похабные песни, да орет, чтобы принесли еще выпивки. — Мадам Амори будет в бешенстве, когда узнает, что творится в её доме,— дрожа всем телом, с трудом выговаривает девушка. — Это да. Понс как будто того и ждал, когда его дражайшая тетушка уедет по делам, — сквозь зубы цедит Этьен, помогая Агне доставать выпивку из погреба.— Черт бы его побрал! Он наверняка знал, что она вернется завтра не раньше полудня. — Этьен, мне страшно.— голос звучит приглушённо из-за сдерживаемых рыданий.— Ты видел, что они сделали с Дереком и Кодди! Это ужасно! — Агна, успокойся. Их просто вырубили. Они живы. Старичок Дерек крепкий малый – он еще всех нас переживет. А Кодди всё равно бесполезен. Его же счастье, что он в отключке. Я больше боюсь, что скоро закончится выпивка, а они еще не дошли до кондиции сна-в-салате.— откупорив красное бургундское тридцатилетней выдержки, юноша недовольно зацокал языком.— Такое вино – и такому сброду! — Эй, девчонка! — раздался угарный рык Понса из гостиной под шумный гвалт его дружков. — Эй, Ада или как там тьбя...— раздувшаяся, красная как рак физиономия появилась в проеме, дыша перегаром.— Кроче, девка, где моя выпивка?! Мы с мужиками недовольны! Ты поняла, падла?!— мужчина еле держался на ногах, ухватившись двумя руками за косяки дверей.— Если через три, нет, одну(!) скунду её не будет с закусем, я тебя посажу на свой вертель и буду вертеть до самого утра! От сальной шуточки комната взорвалась одобрительным смехом, и послышался звон бутылок. Этьен был в бешенстве. Ему так и хотелось ворваться да размозжить головы всему этому отребью. Агна стала цвета муки, и если бы юноша её не поддержал за локоть, она упала бы в обморок. Бедная тринадцатилетняя девочка. Она всего лишь подручная швеи, а не рабыня, как он. Ей не следует здесь оставаться. — Хей, Понс, а можно я её поимею, а? Всего разок, она мне так мою первую бабу напоминает, так визжала – думал, оглохну, но какой кайф был! — прогромыхал чей-то голос басом, и вновь накатила волна смеха. — Бабы они такие, да-да. — Орут как резаные, хотя сами-то небось от наслаждения потом стонут. — Ага, Понс, ты будешь последней свиньей, раз не дашь нам её опробовать. — Но пусть сливки сначала Бен снимет, как-никак, завтра он поведет свою "Леди" в первое плавание. — Да-да, но потом я! Вам, салаги, еще далеко до старика Грега, я был уже просоленным, когда вы еще только мамкину титьку сосали! — Да уймите уже этого старикашку, а то, клянусь, выбью его последние зубы. — Что?! В комнате началась драка и слышен был грохот посуды и хруст красного дерева. Этьен быстро схватил плачущую Агну за руку и повел к черному выходу на кухне. — Слушай внимательно. Когда выйдешь отсюда, со всех ног беги к Отцу Джону, его приходская церковь совсем рядом, ты ведь помнишь. Он тебя укроет у себя. И не приходи, пока точно не узнаешь, что мадам Амори вернулась, поняла? Я не слышу, поняла?— Этьен говорил быстро и шепотом, пытаясь вставить ключ в замочную скважину при полной темноте. — А как же ты? Бежим вместе, они же тебя убьют.— прорыдала девушка. — Агна, я раб. Если я покину дом без разрешения хозяйки, меня прилюдно высекут, поставят позорное тавро и вернут сюда. Амори будет в гневе. Черт, не тот ключ. Этьен берет следующий ключ в связке и пытается его вставить. Ключ легко входит в замочную скважину, но никак не хочет поворачиваться. — Матерь Божья, я ж говорил Кодди, что надо смазать замки, ну давай! — Так вот куда ты подевалась, пташка. Что, задумали побег, голубки? Но от Бена Харта еще никто не сбегал. Иди сюда, крошка, я обойдусь с тобой ласково, хе-хе, чего не сказать об остальных моих приятелях.— на кухню мягкой кошачьей походкой вошел исполинского роста моряк. — Делай, как я сказал.— шепнул Этьен, отдавая ключ Агне, и та лихорадочно пыталась его прокрутить. — Ба, храбрый рыцарь, пытается защитить свою даму сердца. Ну-ну, мальчонка, посмотрим из чего твои яйца, — бородач, раскинув свои огромные ручищи, стал, смеясь, наступать на выступившего вперед Этьена. "—Пф, дама сердца, может мне просто жалко этого ребенка. До сироты ведь никому дела нет."— подумал про себя Этьен, но вслух лишь насмешливо выдал, — Смотри, как бы твои всмятку не стали. Агна все продолжала возиться с ключом. — С дороги, щенок! — взревел капитан, замахнувшись на юношу. Тот увернулся от удара по голове, но второй кулак пришелся ему под дых. Этьен с хриплым выдохом упал на колени и скрючился. Он захлебывался прерывистым кашлем, отплевывая сгустки вязкой слюны; в глазах потемнело, и он чувствовал, что вот-вот потеряет сознание. Но вдруг раздался резкий оглушающий крик, нет – вопль! Юноша заставил себя подняться и развернуться к двери. Далось это ему только с третьей попытки, и, шатаясь, он встал, ухватившись за спинку стула. Дверь была распахнута настежь, и он видел силуэт широкой спины детины, который пятился к проему задом, держа в руках вырывающуюся из-за всех сил девицу, визжащую на все лады. Он пару раз заехал ей по лицу, но это не возымело никакого эффекта, казалось, сама валькирия вселилась в неё. Но всё же, когда ему опостылело с ней играться, капитан Бен схватил её за волосы и затащил внутрь. Тут его уже поджидал Этьен. Всадив кухонный нож ему прямо в бедро по самую рукоять, он из-за всех сил крикнул освободившейся из рук моряка Агне: "Беги". На секунду она замешкалась, смотря на Этьена, но потом сорвалась с места и помчалась прочь. Если бы он только знал, что с ним произойдет потом, он, не думая, убежал бы с ней, наплевав на все законы этого треклятого государства... Или сам себе перерезал бы горло этим самым кухонным ножом. Но он был самоуверен, настолько, что думал, будто испробовал на себе все бичи судьбы и хуже уже быть не может. Как же он ошибался... . Этьен макает маленькую тряпку в воду из деревянного ведра. Затем начинает ожесточенно тереть свою огрубевшую кожу, очищая её от следов ночного визита Понса. После юноша берет маленький кусочек мыла с любимым ароматом чайных роз, так любезно подаренный Агной, и начинает медленно его втирать в кожу. Его тонкие, обтянутые пергаментной кожей пальцы проходятся по ключице, затем по плечу, пока в задумчивости он случайно не нащупывает рубец на спине. Этьен инстинктивно отдергивает руку, как будто прикосновение к нему еще может причинить ему боль. Через какое-то время он замечает, что его руки вновь охватила нервная дрожь. — Этот ублюдок пырнул меня ножом, чтобы та девка смогла сбежать, — с порога начинает Бен, заходя в комнату. Затем, как мешок картошки, кидает юношу на середину персидского ковра. — Тварь, — смачный пинок в живот сопровождает это заявление. Кто-то начинает гоготать, кто-то подтрунивает над капитаном, кому-то вообще на это плевать с высоты колокольни, и они просто смотрят на дно бутылки. Нашлись даже некоторые, кто вызвался осмотреть рану, на что капитан лишь отмахнулся заявив, что царапина, но вот Понс... Понс был в гневе, нет – в бешенстве. Спирт ударил в голову и вышиб остатки мозгов, морали и добродетели. Коршуном подлетев к Этьену, он схватил его за волосы и резко потянул вверх. Юноша смотрел на него с нескрываемой ненавистью и презрением, и два ручейка крови стекали из его носа по губе, капая на дорогой ковер. — Как ты посмел, подонок?! — шипел Понс, брюзжа слюной. — Я спрашиваю, как ты посмел, шлюхин сын, так обращаться с гостем?! — Имел я и его, и тебя. — с кривой ухмылкой Этьен выплевывал каждое слово мужчине в лицо. — Мне плевать, но не смей, обезьяна, называть мою мать шлюхой! Понс с размаху впечатал лицо юноши в пол. — Что ты там протявкал, шваль?! Твоя мать была самой настоящей шлюхой! Или ты уже забыл из какого дерьма вылез?! Шлюхой, понятно?! Такой же шлюхой как и ты! Хей, парни, а вы знали, что этот засранец спал с мужиком, хотя что там, со стариком! Да-да, парни. Лежать! — Этьен попытался приподняться, но грузная нога, опустившаяся резко ему на голову, заставила снова лечь. — Его трахал старикашка, так он еще и кайфовал! Больной ублюдок, — послышался звук плевка. — Таких надо сжигать, чтоб не позорили род человеческий! — Понс, я срать хотел, с кем там он трахался! — схватив его за ворот тельняшки и плюясь, прошипел чернобородый мужчина. — Он раб, за его поступки отвечает хозяин, а хозяин у него ты! Это ты виноват, что не научил его смирению и уважению к свободным, честным людям, так что отвечать у меня будешь ты. И поверь, ты у меня ответишь. — Затем, наклонившись к уху Понса, капитан Бен что-то шепнул ему ледяным тоном, и чернее тучи покинул дом. С ним ушло еще два человека. В тишине раздался леденящий душу хохот. Все посмотрели на скрючившегося Этьена, который истерически смеялся, уткнувшись носом в пол. — Подонок! — взревел Понс и рывком поставил юношу на ноги. — А теперь давай, смейся мне в лицо, давай! И Этьен смеялся. Звонко, раскатисто, глядя прямо в глаза племяннику его дражайшей мадам Амори. — Смейся, ублюдок, смейся! Это будет твой последний в жизни смех. Джордж! Патрик! Держите эту сволочь под руки! Он лишил нас девки, но я знаю забаву не хуже! Юношу схватили за руки и растянули их в разные стороны. Этьен продолжал хохотать, у него не было сил даже просто пошевелиться, не то что вырываться. Всё, что он мог - это смеяться, даже когда его раздели догола, даже когда первый удар плети обрушился на его спину, даже когда он почувствовал, что металлические наконечники добрались наконец до мяса — он смеялся. Но потом его крики и душераздирающие вопли еще долго не стихали под безжалостный гогот мужчин. Пока его стегали, он несколько раз терял сознание, но его быстро приводили в чувство с помощью пощечин. Он силился не кричать, со всех сил закусывал губы, но всё равно – то прерывистые стоны, то крики вырывались из его горла, на потеху дружкам его мучителя. Сам же Понс явно вошел во вкус и с каждым ударом приговаривал похабные словечки, задыхаясь то ли от темпа, с каким он обрушивал удар, то ли от лихорадочного возбуждения. — Как же он сладко стонет, и прям, как девица какая-то, — расхохотался кто-то звучно. — То-то же, я б не отказался бы его сейчас отыметь. И не смотрите на меня так, вы сами сейчас о том же думаете! Тож мне святоши. — Та пжлалуста, делайте с ним что хотите, — запыхавшись, выдал по-хозяйски Понс в пьяном угаре. — Я тут закончил, он ваш! Под громкое улюлюканье и пошлые песни, перенесли почти отключившегося Этьена на обеденный стол, предварительно сбросив всю утварь на пол. — Фу, эти раны отвратительны, весь настрой портят! — Так вы его на спину положите, мордашка-то у него симпатичная! Юношу перевернули, от чего тот моментально закричал и забился, но его крепко схватили и обездвижили. Кто-то притащил с кухни гусиный жир, и под громкую шумиху приступили к делу. Этьен стонал, извивался, плакал, кричал, рыдал, вопил, звал на помощь, молился, и, наконец, просто звал маму. Маму, чтобы она пришла и забрала его из этого ужаса, из этого кошмара. Чтобы снова посмотрела на него своими добрыми темно-синими глазами, обняла, поцеловала, назвала своим маленьких принцем. — Такому жалкому рабу не подходит такое громкое имя, — голос Понса резал точно серп по уху. — Этьен - это имя кронпринца, — мужчина схватил юношу за талию и стал активно двигать бедрами вперед. Каким он был по счету? Пятым? Десятым? Не важно, но именно он причинил ему больше всего боли. Он не только искалечил его физически, он попытался забрать у него самое дорогое, что осталось от той женщины, той, что была его матерью. В ту ночь он забрал его имя. — Этьен – имя благородное, что означает "корона", так? — темп ускорился, и юноша страдальчески закатил глаза. — Нахрена оно тебе, а? Теперь ты Буз, понятно? Насколько я помню, оно означает "презрение", а ты, грязный, шлюховатый ублюдок, вызываешь только презрение! Повтори, как тебя зовут. — Этьен, — прохрипел юноша, отчего болезненно вскрикнул. — Как тебя еще раз зовут?! — прогремел мужчина, схватил свою жертву за гениталии, и сжал их в кулак. — Назови свое имя или я заставлю тебя их съесть! — Буз! Мое имя Буз! — захлебываясь слюной, проревел юноша. — Хорошо, я тобой доволен. — расслабленно проговорил мужчина, кончив. Закончилось ли все на этом? О нет. Он не помнил и половины той ночи. Лишь некоторые обрывки, что его куда-то тащат, кому-то продают, как его опять насилуют, опять тащат, опять продают, как он беспрестанно рвёт, как все над ним смеются, так пинают ногами, как ломают пальцы, когда он не отзывается на новое имя, как ломают руку, как он опять вопит, и как он опять зовет маму. Они не виделись целых шесть лет, и только в эту ночь он звал впервые её не по имени, как всегда это было, не Эта Женщина, а просто "мама". Его нашли на следующий день офицеры. Он был избит и искалечен, но не только в физическом плане. Его разум помутился, он смотрел на всех невидящими глазами, бредил, не отзывался на свое имя, кричал, что его зовут Буз, и чтобы его не забирали от матери. Его с трудом отцепили от куста с гортензиями, за который он хватался, называя мамой. Он был раздавлен, он был сломан, и он был морально убит. Этьен начинает с утренней уборки дома, ведь в доме превыше всего чистота и порядок. Слуг сократили так, что почти все обязанности теперь на плечах юноши. Он даже рад, что работы так много, можно не о чём не думать, просто делать, что требуется, а вечером просто валиться с ног. Так проще, жить, ни о чем не думая. Начинается восход солнца, первые лучи пробиваются за горизонтом, возвещая о начале нового дня. Но жизнь Этьена катится к закату. Первые симптомы чахотки уже дают о себе знать, и кто знает, сколько он еще протянет...