Раб Короны / Корона для раба

— Агна! Агна, немедленно сюда! — мадам Амори стояла вполоборота к посетителям и нещадно напрягала свои голосовые связки. Её пергаментная кожа, усыпанная множеством морщинок, от гнева покрылась красными пятнами, тонкие обескровленные губы сжались в прямую линию. Глаза, похожие почти всегда на глаза хищной птицы перед захватом добычи, выжидающе смотрели на дверь, а пальцы нервно перебирали четки. Потеряв всякое терпение, женщина сдержанно улыбнулась посетительнице и прощебетала: — Прошу прощения, миледи, будьте так любезны, подождите немного, — и, учтиво поклонившись, указала на обитую тулем софу. Затем, дав знак Этьену принести вина, швея, ворча "Где же эта дрянная девчонка?!", поспешила выйти из пропахшей удушающими благовониями гостиной. Две женщины преклонного возраста в темно лиловых платьях чинно сели, шелестя юбками, на предложенное место и, обмахиваясь пышными веерами, начали непринуждённый разговор. Вернувшись из кухни с кувшином вина и двумя чашами, Этьен застал самый разгар оживленной беседы, когда женщины с волнением и неприкрытым восторгом обсуждали недавний прием у графини Дрейген. Попеременный гогот сопровождался картинными ахами и режущим слух звонким свистящим шепотом. — А я ему говорю: "Позвольте, милорд, я слишком стара для этого!" На что он мне отвечает: "Ах, миледи Гройс, вы к себе слишком строги, если вы откажете мне в танце, вы разобьете мое бедное сердечко!" Да-да, голубушка, Его Светлость так мне и сказал! — залившись чуть лающим смехом с неприятными подвизгиваниями, закудахтала графиня сидящей рядом компаньонке, и тяжелое бриллиантовое колье чуть не лопнуло от напряжения на её необъятной шее. — Ох уж этот герцог Руанский! Говорят, — сморщенная, как печеное яблоко, маркиза резко подалась вперед и прошептала, — говорят, что он мимо себя ни одной юбки не пропускает, и еще... — театрально оглянувшись по сторонам и прикрыв раскрытым веером лицо, она с придыханием выдала: — Я слышала, что именно он обрюхатил леди Мелер! — после чего глупо хихикнула. — Вздор! — свирепо сверкнув глазами и укоризненно посмотрев на свою спутницу, старая графиня порывисто отстранилась, отчего её величественный бюст в негодовании заколыхался. — Миледи Ллойдон, как вам не стыдно верить подобным сплетням! Его Светлость учтив, порой даже слишком, но уж поверьте мне, он не из тех, кто опорочил бы имя и честь дамы. Да и знайте, в этом отношении он благородней многих других мужчин, — разволновавшись, женщина взяла поставленную на низкий столик чашу с вином и залпом её осушила. — Ох, из-за, вас, милочка, мне теперь дурно! — поставив со звоном чашу на столешницу, она активно стала обмахиваться павлиньим веером, пальцем указывая Этьену налить еще. — Мальчик, ты что, краев на видишь? Вот так-то лучше. — Но дорогая миледи Гройс, учитывая его происхождение... — Его мать - маркиза Шамп де Мьель! — жестко отрезала графиня, вновь отхлебывая вино. Выждав секунду, пока обжигающий горло напиток разольется приятным теплом в теле, она облизала губы и, глядя исподлобья на маркизу, четко отчеканила: — Очень уважаемая и благородная особа из древнего рода, и вам я впредь настоятельно советую держать свой рот на замке. Или мне напомнить, из-за чего вас отослали со Двора? Маркиза Ллойдон оскорблённо поджала подрагивающие губы и в возмущении развернулась к собеседнице спиной. Та на это лишь устало закатила глаза и велела налить еще. — Что-то швея задерживается. Надеюсь, платье для Кладилии уже готово, а то она опять будет весь вечер ворчать, что ей нечего надеть. Ну, будет тебе, Брунгильда, я тебя знаю с самого твоего рождения, ты глупа как курица, да и дуться не умеешь. Но всё равно я тебя люблю... — слегка хлопнув сложенным веером по плечу миледи Ллойдон, графиня снова его расправила и, обмахиваясь, себе под нос добавила: — Всё-таки семью не выбирают. Многозначительно фыркнув, маркиза встала и подошла к висящей на стене картине, став пристально разглядывать изображенные на ней масляной краской цветы. Мазки были неровными, да и видно, что накладывались они неумело и, скорее всего, наспех, даже не присматриваясь, можно было понять, насколько это неудачная работа. Но маркиза этого как будто не замечала и с неподдельным интересом эстета неотрывно изучала это жалкое произведение искусства. — Ну и дура ты, сестра, — презрительно бросила графиня Гройс, вновь ухватившись своими массивными пальцами за чашу. Этьен, стоявший наготове с графином, алчно смотрел из-под полуопущенных ресниц на все многочисленные драгоценности, коими была увешана жирная старуха, не в пример своей высушенной, как палка, сестре. Бриллианты вкупе с рубинами и несколькими изумрудами в массивной золотой оправе так и приковывали взгляд, и некий зародыш нового плана стал активно зреть в голове, но Этьен вмиг отбросил все мысли. Ему не следует питать даже самый слабый огонек иллюзорных надежд на лучшую жизнь, ведь эти пустые мечты уже достаточно отправили своим сладким ядом его короткое существование, закрывшись змеей в его разум. Он вещь – без мыслей, без воли, без нужд — пора бы уже это запомнить. — Мальчик, ты ведь раб, верно? — словно только его заметив, непринужденно поинтересовалась графиня, пристально уставившись на его ошейник. Прилично раскрасневшись от горячительного напитка, она тем не менее не потеряла весь свой горделивый вид, и лишь пуще стала зорко вглядываться в окружавшие её предметы. — Да, миледи, — с почтением опустив голову, выдохнул Этьен. — Хм, твоя кожа слишком бела для мавра или выходца с нового света, стало быть, ты потомок европейцев, — причмокивая, рассуждала дама, продолжая также внимательно разглядывать юношу. Миледи Ллойдон оторвала свой взгляд от неумелой картины и тоже украдкой стала подглядывать в их сторону. — Ты раб от рождения? — Да, миледи, — солгал Этьен, всё так же не поднимая глаз. — Слава Богу! Терпеть не могу эту шваль, что подалась в рабство из-за своих преступлений да неимоверных долгов. Видать, тебя твоя мать продала, да? Этьен со злости сжал зубы и, лишь крепче вцепившись в кувшин, покачал головой. — Хм, значит отец, — проигнорировав молчаливый ответ раба, графиня откинулась на спинку софы, положив руку себе на колено. — И всё же, все мужики животные, им бы всем ошейник нацепить да на цепь посадить! От них одни беды. Одно хорошо, хоть эта война наконец закончится, а то уже сил никаких нет! Для такой старой женщины, как я, это всё слишком волнительно. Ох, Брунгильда, да сядь ты уже на место, а то как муха глаза мозолишь. Где ж эта Амори, тут так жарко, да и еще эта чертовка Грета так корсет зашнуровала, что, ей богу, шлепнусь в обморок! Дорогуша, подай же мне нюхательную соль. Да не жадничай ты! Не бренди же у тебя выпрашиваю!— раскатисто разглагольствовала миледи Гройс, попеременно ахая и вздыхая, пока, наконец, её сестра, не выдержав всей этой комедии, не подошла и не протянула маленький флакончик. Приняв его без малейшего намека на благодарность, женщина лениво поднесла горлышко к носу, а затем резко отвела в сторону, поморщившись: — Фух, о, в глазах уже просветлело. Мальчик, больше не наливай. Хватит, оздоровились уже, верно ведь, Брунгильда? Маркиза Ллойдон, гордо задрав свою маленькую головку, величественно промолчала и, избегая смотреть сестре в глаза, села на краешек софы. Этьен, не проронив ни слова, слегка поклонился, и, так как разливать вино он больше не собирался, просто оного уже не было в кувшине, он тихо выскользнул из гостиной, направляясь на кухню. Выходя, он чуть не столкнулся с взбешенной мадам Амори, чьи ноздри воинственно трепыхались, а зрачок в окружении лопнувших сосудов сузился до предела. В чуть подрагивающих руках она держала большую коробку, перевязанную розовой атласной лентой. Прокаркав, чтобы Этьен не мешался по ногами и подождав несколько секунд под дверью, дабы успокоиться и придать себе более благоприятный вид, швея с приторной улыбкой впорхнула к гостям. Постояв немного на месте, юноша посмотрел в сторону пропахшей наваристым бульоном кухни, а после перевел взгляд на ступеньки лестницы. Не долго думая он направился к ним, уступая своему любопытству. Под его весом они скрипуче застонали, а на пятой древесина настолько прохудилась, что еще год, и на её месте будет зиять дыра. Приблизившись к мастерской, Этьен уловил едва различимые всхлипы и шуршание каких-то тканей. Увидев в маленькой щелке Агну, перекладывающую с одного места на другое громоздкие рулоны, он нерешительно приоткрыл дверь и вошел внутрь. Испуганно обернувшись, девушка провела пальцем под носом и, громко шмыгнув, вымученно улыбнулась. — Этьен, это ты?.. — наигранно задорно вымолвила она, резко развернувшись спиной. — Как там внизу? Миледи была довольна новым платьем? Оно очень красивое, надеюсь, понравилось. Этот цвет особенно подходит брюнеткам, да и блондинкам тоже. Королева же блондинка, и сейчас именно этот цвет в моде. Помнишь Урсулу? Ахах, она тоже перекрасилась, — без передышки лепеча, девушка суетливо убирала или перекладывала обрезки тканей, нитки, иголки и прочую швейную мелочь, пытаясь не поворачиваться к юноше лицом. Вновь ухватившись за рулон коричневой тафты, она развернула его на три фута длиной, но, поискав глазами ножницы и не обнаружив их на столе, обеспокоено огляделась по сторонам. — Это ищешь? — Да, спасибо, — приняв заветный серебряный предмет, Агна тут же попыталась развернутся к рулону, но Этьен ухватил её за локоть. — Покажи лицо, — он легонько приподнял подбородок девушки, хотя та упрямо продолжала смотреть в сторону, закусывая подрагивающие губы, и повернул к себе. На правой, достаточно распухшей скуле красовалась синюшная с желтизной по краям гематома, а нижняя губа была разбита и покрылась бордовой коркой. Карие глаза в золотисто-зеленую крапинку влажно глядели на него, и в их уголках застыли горячие слёзы обиды, начавшие теперь беспрерывно стекать по щекам. — Прости... — прикрыв рот рукой, сдавленно прошептала девушка и, отвернувшись, отошла от него. — Не смотри на меня, я такая жалкая. Этьен молчал. Он обвел взглядом помещение, замечая пару раскиданных стульев, длинный перевернутый стол и сломанный манекен, и это еще не считая разбросанной по полу всякой мелочи, по которой он уже успел пройтись. Неожиданно он всё понял, и в немом гневе сжал до побелевших костяшек кувшин из под вина, а ногти другой руки нещадно вонзились в его ладонь. Непонимающе он разжал пальцы, а кувшин протянул девушке: — Приложи к лицу. Он холодный. С благодарностью она боязливо взяла прохладный сосуд, и, болезненно шипя, приложила к синяку. — За что он так тебя? — Этьен поставил перевернутый стол на место, инстинктивно чувствуя, как девушка вздрогнула, и поднес к губам пальцы. Как же раздражает эта её беспомощная кроткость овечки и постоянный беспрерывный страх. Да она поистине без малейшего ропота снесет все бичи, что уготовила ей судьба, ни разу не пытаясь себя защитить или оправдать, лишь бы, конечно, ей дали вволю пореветь. Без этого было бы просто невозможно обойтись. Но самое смешное, это когда она пытается эти слезы сдержать, и из-за гримас, начинающих возникать на её раскрасневшемся от натуги личике, просто невозможно сдержать смех. И всё же... И всё же, она для него очень дорога. Хоть в глубине души он её так и не смог простить. Агна пальцами растерла опухшие глаза, и, шмыгая, втянула носом воздух. Её голос зазвучал очень тихо, с подрагивающей хрипотцой: — Он снова сюда зашел и начал орать, что пиво почти закончилось, а ему надо еще. Требовал, чтобы я немедленно сбегала и купила несколько бочонков. А я не могла, — девушка заревела, неосознанно прикусив губу, и та снова начала кровоточить. — Я не могла, ведь я дошивала этот заказ, да и Кодди, который помог бы их дотащить, в доме не было. Мистер Понс... он... Он взбесился, расшвырял мебель и накинулся на меня с кулаками, когда я отказалась выполнить его просьбу. Только чудом платье не пострадало, ведь столько дорогих материалов на него ушло, а ведь он порывался его разорвать, — тут всхлипы прекратились и, пару раз сглотнув, девушка продолжила более спокойно: — Хорошо, что в этот момент зашла мадам Амори. Никогда я не видела её такой рассерженной. Я прямо видела, как её глаза метали молнии, она была похожа на фурию, хоть в лице она практически не изменилась. Она мне велела сложить заказ в коробку, а сама вывела мистера Понса из комнаты. Не знаю, что там было дальше, но я отчетливо слышала как свистел хлыст, а вернулась мадам чернее тучи. Быстро перевязав коробку лентой, она приказала мне все здесь убрать. Как же мне было страшно... Слушая все это, Этьен поставил стулья, положил сломанный манекен в угол и помог собрать девушке остальное с пола. После чего наступила неловкая гнетущая тишина. Этьен взял кувшин и медленно направился к двери, устало проведя свободной рукой по лицу. Продолжать разговор у него настроя не было, да и что, собственно, он мог сказать? Цедить тривиальные слова утешения не имело смысла, к тому же в последнее время он и так слишком разговорился. Неужто приближение кончины делает его нуждающимся в обществе других? Агна украдкой метнула полный боли взгляд в его сторону, и её губы вновь задрожали. Прошло два года с той ночи, он уже стал более менее походить на себя прежнего, но всё равно сколько мучений она иногда замечала в его глазах. Хотя самое страшное было видеть пустоту, что все чаще застилала его взор подобно пелене. Полное отсутствие эмоций, просто полая оболочка без малейшей тени чувств. Если бы только она могла ему помочь тогда, если бы только она осталась... — Кстати, — юноша остановился и плавно развернулся вполоборота, небрежно закинув голову набок. — Как поживает твой дедушка? — Он, — от неожиданности вопроса девушка испуганно прижала к груди руки, и отвела взгляд в пол, а затем снова виновато посмотрела на Этьена. — Хорошо. Пишет он всегда мало и очень редко отвечает на письма, так что... — но продолжения не последовало. — Ясно. Поблагодари его от меня в следующий раз. — Х-хорошо, — запоздало выкрикнула Агна, когда Этьен уже вышел в коридор. "Этот старик как-никак мне спас жизнь, да на ноги поставил. Правда, тогда я больше всего желал умереть и проклинал его на чем свет стоит. Как же он меня не укокошил, после всех тех слов? Ну и противнейший же он старикан, да еще и чернокнижник." Внезапно как громом пораженный он остановился на лестнице с поднятой вверх ногой. "А если его попросить?" — юноша быстро замотал головой, выбрасывая эту мысль. "Нет, в такой жизни нет смысла в существовании. Смерть - это мое избавление." Спустившись снова вниз, Этьен вошел в душную кухню, где возле печи суетилась дородная кухарка. Мадам Грегро что-то себе бубнила под нос, плавно помешивая ложкой в наваристом бульоне, попеременно закидывая туда душистые травы. Чуть поодаль под белым лоскутом ткани отдыхало замешанное под пирог тесто, а еще дальше стыл приготовленный компот. Этьен сполоснул кувшин и поставил на полку в широком серванте, где запиралось всё столовое серебро. Убрав упавшие на глаза волосы, он взял серебряные ложки и вилки, и, ногой отодвинув табуретку из под стола, уселся на него, принявшись начищать столовые приборы. Мадам Грегро подняла полную вкусной жидкости ложку, поднесла к лицу, вдохнула и удовлетворенно промычала: — Знатная похлебка выйдет, давно такой не было. Сегодня даже телятину принесли, представляешь! То-то, мадам Амори решила шикануть, мясо сейчас такое дорогое. Эх, поскорее бы наши испанцев разбили, ну или испанцы нас, неважно, лишь бы только вся эта бойня закончилась. Вот когда я была молода... Этьен в пол уха слушал кудахтанье женщины, так похожей на наседку, и невпопад поддакивал. Запах соблазнительно щекотал ноздри, а поступающую слюну постоянно приходилось сглатывать: все его мысли теперь сосредоточились на еде, и желудок предательски заурчал. — На, поешь немного. А то одна кожа да кости. Совсем отощал, я смотрю, — женщина, будто призрак, внезапно появилась перед ним и поставила небольшую деревянную миску, до краев заполненную горячим бульоном. После, приложив палец к губам, она задумалась, и, обведя глазами кухню, бросилась к недавно принесенной ковриге хлеба. Отрезав приличный ломоть, добрая женщина немного полила его маслом и присыпала солью. Этьен непонимающе хлопал ресницами и с недоверием поглядывал на бульон, не веря своим глазам. Прошлая кухарка, когда он входил в кухню, зорко смотрела, чтобы он ничего не стащил, и при любом поводе замахивалась на него половником. Хорошо, что эта старая ведьма уже в могиле. — Ну чего расселся, давай, ешь уже, — ласково гаркнула мадам Грегро, вновь встав у кухонной плиты. — Он уже готов, правда, без мяса и овощей, но всё равно вкусный. — Спасибо, — все также с подозрением юноша ухватился за миску двумя руками и с опаской взглянул на дверь. В любой момент могла войти мадам Амори, а если она увидит... Нет, лучше не думать об этом. Больше всего на свете ему хотелось сейчас набить свой желудок. Жар от дерева приятно согревал холодные ладони, и питательная жидкость стремительно заструилась по гортани, разливая долгожданное тепло по телу. Обычный хлеб с щепоткой соли и растительного масла казался настоящим деликатесом, и юноша с неподдельным наслаждением уплетал за обе щеки. К сожалению, трапеза окончилась очень быстро, а голод все еще стыл в животе. — Вы так добры, — смущенный лепет заставил женщину улыбнуться, отчего ямочки на её пухлых щеках заиграли. Вот бы и её сыну там на войне тоже кто-то подал чашку бульона да кусочек посоленного хлеба... После ухода благородных дам, мадам Амори прямо светилась от счастья, но выражение её лица отнюдь не потеряло своей отчужденной холодности и жесткости линий. Приподнятое настроение объяснялось тем, что вдовствующая графиня Гройс обязалась порекомендовать её сегодня герцогу Руанскому, которому срочно понадобилась искусная швея, коей, по мнению графини, и являлась мадам Амори. Уголки её губ слегка подрагивали, силясь не расплыться в улыбке от удовольствия всеобщего признания. Если на то будет воля Божья, герцог почтит их своим присутствием в ближайшие дни, а до этого надо тщательно подготовиться. Дом должен сиять чистотой, уютно располагая Его Светлость в теплой непринужденной обстановке. А для этого каждый сантиметр нижнего этажа должен быть тщательно вылизан. Естественно, вся эта работа ляжет на плечи раба. Подозвав Этьена к себе, швея принялась с привычной быстротой раздавать указания, подробно говоря, что и когда надо сделать. Юноша лишь молча кивал, как болванчик, уставившись в одну точку. Оборвавшись на полуслове, женщина властно схватила его за подбородок и дернула вверх, заставляя вытянуть шею. Юноша проследил за взглядом женщины, уставившуюся на явные отметины пятерни под тонким ошейником, и заметил, как её взгляд на долю секунды смягчился. Он давно начал замечать, что смотрит она на него в последнее время немного по-другому, что-то несвойственно странное примешалось в её жестком, обдающим холодом взоре, и он долгое время не мог понять, что. А ведь все было так просто. Эта была жалость, столь ненавистное и противное ему чувство. Видеть, как с ним смотрит на него Агна, было приемлемо и неизбежно, но когда он поймал этот взгляд от вечно суровой мадам Амори, выдержать это было выше его сил. И вот опять явная тень жалости пробежала в её глазах подобно ряби на воде. Как же он её ненавидел, наверное, так же, как и она его в первый день знакомства. И все опять же из-за этой Азалии, чтоб её. — Я скажу Агне и Кодди, чтобы помогли тебе, — тягучий голос женщины чуть дрогнул, она явно была чем-то озабочена и медленно подбирала слова. — Завтра воскресенье, так что приступишь в понедельник, — губы невольно раскрылись, желая что-то сказать еще, но женщина, немного погодя, лишь покачала головой. — Можешь идти, раб, — отвернув голову к окну, она несколько минут молчала, вслушиваясь в мелодичный перезвон птиц, звонко щебечущих весенние трели, и с легкой ноткой грусти заметила. — Сегодня чудесная погода, не правда ли? Юноша, сухо улыбнувшись, согласился и покинул её общество. Стоя, упершись коленями в холодный пол, Этьен, смиренно склонив голову, отрывисто читал хорошо знакомые молитвы, и ему вторил гул сотни голосов. Цветные блики от исполинских витражей радугой исполосовали мраморный пол, усыпанный мелкой мозаикой, косые лучи солнца зажгли ярким светом сияющую позолоту, так искусно нанесенную мастерами, а хор ангельски-чистых голосов молодых кастратов, подобно яростному потоку, разливался по всему нефу, вводя в некий благоговейный транс прихожан. Все, с почтением склонив головы, возносили свои мольбы к Господу Богу, раболепно заломив руки, уповая на прощение грехов и избавление от мук. Пастор твердо поставленным голосом, но не лишенным некой всепрощающей ласковости, привычно вел воскресную службу, читая главы из Священного Писания, и его слова, слетающие с пересохших губ, достигали разума каждого прихожанина, находя отклик в их грешных душах и даруя им столь желанный покой. Аромат благовоний тонкими спиральками вырывался из покачивающихся кадил, разносясь легким сквозняком по всей церкви, смешиваясь с запахом людского пота и таявших свечей, возложенных у подножья статуи милостивой Девы Марии, что, подобно маленьким солнцам, озаряли её печально-нежное лицо своим теплым желтым светом. Как и свободные горожане, рабы тоже имели право входить в дом Господа, присутствовать при богослужении, причащаться и исповедоваться в своих грехах. Ни один хозяин не мог запретить рабу прийти на воскресную мессу или же силой вывести его из под крыла Церкви, если на то, конечно, не будет веских причин и разрешения представителей закона. На счастье Этьена, мадам Амори была глубоко богобоязненной женщиной и всегда без малейших упреков, даже с поощрением, разрешала ему весь воскресный день проводить возле алтарей под присмотром Отца Джона, освобождая его тем самым от всех поручений. В отличие от других прихожан, рабы стояли в самом конце, поближе к двери, немного в стороне от центрального нефа, и всегда подходили вкушать кровь и тело Христа самыми последними, да и покидать дом Господа они не имели права раньше, чем все вольные люди выйдут после мессы. В некоторых соборах, дабы еще больше подчеркнуть неравенство, их место всегда ограждалось или канатом, или небольшой перегородкой, но здесь Отец Джон, как противник любой дискриминации, настоятельно приказал убрать все ограждения и ко всем своим прихожанам относился с одинаковой добротой и пониманием, никому не отказывая в совете или наставлении, за что снискал у всех благодарную любовь. В спертом, удушающем воздухе зазвучали первые слова гимна, выводимые акапелло чистыми звонкими голосами: "Ave Maria Gratia plena Maria Gratia plena Maria Gratia plena Ave, ave dominus Dominus tecum" Подобно морскому прибою, песнь началась с тихого шелеста, потихоньку перерастая в неистовый рёв, сочетающий в себе чистые голоса церковного хора и резкие, хрипловатые голоса простого люда, что с упоением надрывал свои голосовые связки. Этьен тоже запел, негромко, немного сипло и неумело, но с уверенной верой в голосе, вкладывая теперь в столь знакомые, еще в детстве заученные слова, сакральный смысл и уверенность, что там, на небесах его услышат. Во всяком случае, он хотел в это верить. Он с наслаждением полностью отдался этому занятию, воспевая Всемилостивую Матерь, в чьей защите и заботе он так нуждался, хоть никак не мог этого признать, и, стараясь добиться более чистого звучания, он до боли напрягал свое горло, и из-за чего внезапно залился резким кашлем. Припав к холодному полу лбом, он никак не мог остановится, давясь гортанным лаем и захлебываясь слюной, под радостное песнопение горожан. Ему казалось, что сам дьявол осмелился войти в священное место, чтобы своими когтистыми лапами изнутри растерзать его грудь и гортань за все его многочисленные грехи. Но вот уже песнь закончилась, и кашель понемногу утих. Никто из присутствующих не обратил на него никакого внимания. Все были заняты лишь своими мыслями и переживаниями о сохранности своей души. Этьен немного приподнялся, прикрывая рот рукой, прерывистое дыхание со свистом срывалось с его влажных губ. Глаза нещадно слезились, помещение плыло, и тысячи свечей мерцали, словно звезды, перед ним. Чья-то рука опустилась ему на плечо, и он почувствовал, как в его ладонь что-то вложили. Немного прийдя в себя, он в замешательстве поглядел на небольшой чистый лоскуток ткани из грубого льна. Обернувшись, он поискал глазами благодетеля, но так и не смог определить того, кто мог бы ему дать платок. Вновь повернувшись к пастору лицом, он хрипло выдавил "Amen", и его настиг еще один приступ. Вытерев платком губы, Этьен с немым торжеством, будто этого и ожидая, увидел, что помимо слюны на белой ткани теперь расцвели кровавые бутоны.