Раб Короны / Корона для раба

— Святой Отец, я согрешил. Мои мысли были нечисты и противны Богу, и я не мог с ними совладать. Они… Они все чаще меня преследуют, я боюсь, как бы не помутился мой разум от этих постоянных, навязчивых видений, — хриплый шепот кающегося лился сквозь маленькое решетчатое оконце исповедальни, растворяясь в застывшем спертом воздухе. Служба была давно окончена, и в церкви стояла гнетущая тишина, лишь негромкие шаги служителя церкви да чьи-то еле слышные молитвы не давали раствориться в ней. — Сын мой, какого рода мысли тебя посещают? — приглушенный голос священника был мягким и ласковым, но в нем все же проскальзывали порой жесткие нотки, давая понять, что от своего собеседника он требует только полную, откровенную и правдивую исповедь. — Я…— на секунду человек прервался, чтобы облизать пересохшие губы. — Я желал смерти… Нет, я представлял, как я убиваю, как их тонкие нити жизни рвутся под ударом моей безжалостной руки, и как я, гордый и торжествующий, словно сам Дьявол, с восторгом и наслаждением смотрю на их мучительную гибель. О Господи… мне это нравилось. Еще как нравилось! О, отец Джон, мне страшно. Я ужасный человек, я наслаждался этими видениями, упивался своей властью над чужими жизнями, и еще бы чуть-чуть, и я бы все осуществил. Недавно я стал замечать, настолько ослаб мой рассудок, медленно, но все явственнее окружающий меня мир становится нереальным и иллюзорным. Я в растерянности, святой отец… — под конец голос задрожал и замолк. Повисшее молчание казалось необычайно долгим перед тем, как зазвучали снова тихие слова священника: — Господь видит и слышит не только наши деяния, но и сами помыслы, он видит твою внутреннюю борьбу и знает, что ты раскаиваешься в этих прегрешениях. Не давай дьяволу управлять тобой, как бы его искушения не были соблазнительны, не смей идти у него на поводу. — Вы считаете, что мной движет дьявол?! — жарко вскричал грешник, резко дернув головой вверх. — Вы считаете, это дьявол повинен в моей жестокости, что это он внушил мне эти мысли? О нет, я еще в своем уме, чтобы не перекладывать свою вину на плечи этого излюбленного бича человечества. За все в ответе лишь я, и я один! Отец Джон плавно соединил кончики пальцев на руках, образуя небольшой домик, а потом вздохнул и дотронулся указательными пальцами до губ: — В каждом из нас живет дьявол, сын мой. В тебе, во мне и во всех других, даже самых добропорядочных людях. Я не видел ни одного человека, в котором бы его не было, такова человеческая натура. Он всегда незримо с нами. — И как же мне его из себя изгнать? — Никак. Его нельзя изгнать, выкинуть или вырвать. Он часть тебя, часть твоих мыслей, твоего разума. Я видел монахов, что посредством молитв и умерщвления плоти сумели загнать его в самый дальний угол своей души, но, поверь, он никогда не исчезает. Всегда он будет с тобой, всегда, порой вырываясь наружу, порой уходя в затишье, но никогда он тебя не покинет. Ты можешь лишь его сдерживать, покуда хватает силы воли, и пока твои моральные принципы будут стеной стоять против него. — Святой отец, я не понимаю… — исповедующийся в замешательстве покачал головой.— О чем вы говорите? О каком дьяволе толкуете? — Дьявол у каждого свой, Этьен, — священник горько улыбнулся и перевел невидящие глаза на решетку. Юноша нечаянно вздрогнул при упоминании своего имени и стиснул ладонями колени. — Вначале он был твоей гордыней. Я это явственно помню, когда впервые ты пришел сюда с мадам Амори. Я не видел твоего лица, но голос не мог соврать. Манера речи, высокомерная и полная мишурного лоска, слова, кои ты как искусно подбирал, дабы колко поддеть меня и высмеять нашу религию, да и темп, с которым ты так напыщенно изрекал свои суждения, просто недвусмысленно давали понять — ты меня презирал, как и мою паству. — Отец Джон, умоляю, простите меня, если можете, — Этьен уронил голову на сложенные в молитве руки и горячо, с содроганием пробормотал: — Я был глупцом, глупцом и остаюсь. Если бы не вы, я давно сошел бы с ума или погряз в грехах, еще больших, чем эти. Отец Джон… я больше не могу это выносить, лучше смерть, чем такая жизнь. — Сын мой, окстись! Не зови смерть, она всегда приходит вовремя, не раньше и не позже, — немного помолчав, пастырь стал медленно подбирать слова. — Я знаю, твой дух надломлен, знаю, что именно мучит тебя, но помни, каждому воздастся по делам его. Не ты судья, и не ты прокурор, чтобы заносить карательный меч над головой обидчика. Все люди ошибаются и порой совершают ужасные вещи, но лишь тот, кто безгрешен, может первым кинуть ка… — О, будь у меня камень Каина! — гневно прервал священника юноша, до боли сжав кулаки, и уголок рта у него беспокойно задергался. — Я бы со всей своей любовью обрушил бы его на голову своего дорогого христианского «брата»! — Этьен, оставь Понса, он ответит за свои поступки. Этот человек погряз в грехах настолько, что уже никогда не придет к Богу, но ты другой. Не следуй за ним, мальчик мой, у тебя еще есть шанс на прощение, так будь же выше этого грешника. Господь не посылает нам испытаний, ежели бы мы не могли их преодолеть. Ты полон гнева и ненависти, это обосновано и естественно, но прошу, успокойся, не дай своим чувствам выйти из-под контроля. Не совершай то, о чем будешь потом жалеть. Этьен нервно ухмыльнулся и осклабился: — Жалеть? Во мне давно уже ссохлась вся жалость, уж верьте мне, единственное, о чем я жалею, так это о том, что я был таким неимоверным глупцом. Да и всё равно я буду гореть в аду, а за что именно — содомию или убийство — не так важно. Отец Джон устало прикрыл свои блеклые глаза и погрузился в тягостные раздумья. За эти несколько лет он очень привязался к Этьену, и не раз ловил себя на мысли, что думает о нем как о сыне, о котором так долго мечтал. Уже давно он старался убедить епископа Тревора выкупить несчастного мальчика и сделать послушником в его приходе, но его просьбу постоянно мягко, но настойчиво отвергали. А ведь какими талантами одарил Бог это бедное дитя! — Этьен, — разлепив тяжелые веки, священнослужитель вновь сложил кончики пальцев рук домиком и приглушённо продолжил. — Не хотел давать тебе зыбкую надежду, но, думаю, сейчас она тебе необходима. Сегодня я говорил с мадам Амори, она женщина богобоязненная и праведная, — за решетчатым окошком, послышалось явное хмыканье юноши, и священник мог с уверенностью сказать, что тот закатил глаза, — хотя она и очень слаба духом, — чуть повысив голос, с нажимом закончил святой отец. — Так вот, эта женщина объяснила мне, что не может больше мириться с выходками своего племянника и приняла окончательно правильное решение, — тут он выдержал небольшую паузу, добавляя своим словам веса. — Она возжелала отдать тебя в лоно церкви, дабы ты мог замолить свои грехи и очиститься от всей мирской скверны. Этьен… Она даст тебе свободу, понимаешь? На секунду дыхание в груди сперлось, и кровь настойчиво загрохотала в ушах, в такт взволнованному сердцу; деревянные четки замерли в чуть дрожащих руках. Свобода — это слово, как патока на языке, тягучая, сладкая, и столь же недосягаемая роскошь для бедного раба. Свобода. Как же он давно грезил о ней, представляя себя без этого позорного ошейника, змеей обвивавшего его шею, без клейма в виде буквы S, порой мнимым жжением напоминавшем о том позорном дне…как же много чего он еще себе придумывал, уткнувшись лицом в грязную простынь холодными бессонными ночами. Именно когда теряешь эту такую простую, но необходимую для человеческой жизни частицу, понимаешь, настолько дорога тебе она была. Сколько попыток он предпринимал, чтобы её вернуть, пытаясь на стороне что-то заработать или накопить, но это лишь привело его к еще более плачевному состоянию. Он даже записался добровольцем в армию Великой Британо-Франкской Империи, хотя ненавидел драться и до дрожи боялся военных действий, но коль доблестная и верная служба освобождала навсегда от рабства, то он был готов хоть двести миль шагать с мечом, мушкетом, да даже с пушкой наперевес, лишь бы выбраться из этой кабалы. Но из-за этих чертовых легких ему дали отказ, сказав, что с такой чахоткой он проживет всего год, ну, может, два, и очень удивились, когда выяснилось, что он ни сном ни духом не знал о своей болезни. Этьен старался заглушить в себе любые страсти и желания, пытался скрыться от терзающих его воспоминаний, но грезы о свободе никак не хотели покидать его воспаленный от переутомления мозг, и сейчас, когда ему сказали «твоя мечта осуществится», он просто не мог поверить своим ушам. Не могла же шлюха-фортуна вдруг вспомнить о нем и расщедриться на такой ценный подарок. И всё же… И всё же приятное тепло разлилось у него в груди, отразившись давно забытой улыбкой, искренне сиявшей на его бледном лице. Из исповедальни он вышел другим человеком, его плечи расправились, словно сбросившие с себя неимоверную тяжесть, а глаза замерцали непривычным блеском. Юноша с такой нежностью и любовью обвел глазами столь полюбившиеся ему стены церковного прихода, с такой теплотой и умиротворением провел рукой по гладко отполированному дереву молитвенных скамеек, будто уже стал частью сего дома господнего. Немного, еще совсем немного, и его страдания кончатся. Уже совсем вечером, когда солнце неумолимо клонилось к закату, выкрашивая фасады домов в золотисто-алый свет, Этьен с оттенком горечи распрощался с Отцом Джоном, выказав надежду на скорую встречу. Старец несколько раз очертил его крестным знамением и благословил, напоследок шепнув, чтобы он был сильным и не терял голову. Неспеша прогуливаясь по знакомым улочкам, где расположились маленькие лавочки торгашей да ремесленников, заливаемые теперь багрянцем последних солнечных лучей, Этьену вдруг явственно захотелось свернуть в сторону пристани и посмотреть на вновь прибывшие корабли, что, умиротворенно покачиваясь, стояли на рейде. Весь город только и зудел, что о новом громадном корабле с мифическим названием «Hydra», причалившим совсем недавно в их маленький порт, да о привезенных им товарах и редкостных диковинках, коими, по слухам, он был полон до отказа. Когда показалась алеющая кромка воды и пронзительный крик чаек разнесся над головой, юноша сбавил темп и вдохнул привычный аромат — моря, соли и свежей рыбы. Багряные нынче волны мирно бились о деревянные борта кораблей, напевая тихую морскую мелодию, в противовес раскатистым песням и крикам портовых борделей да низкопробных таверн. Луна, как стыдливая невеста, неспеша выглянула из-за перистых облаков, высветлив своим ликом узкую дорожку на спокойных волнах, а ветер весенним бризом запечатлел прохладные поцелуи на худом, но счастливом лице юноши. Он с восхищением смотрел на исполинский фрегат из крепкого дуба, облицованный красным деревом, с тремя мачтами, рванувшими подобно шпилям собора ввысь, и с тридцатью двумя отделениями для артиллерийских пушек, которые сразу же бросались в глаза. Нос корабля венчала женская фигура с распростертыми объятиями и грозным выражением на лице. Этьен никогда не желал ходить под парусами, да и, если признаться, побаивался водной пучины, и не столько из-за её неизведанности и внезапной переменчивости, а сколько из-за простого неумения держать себя над водой. Но вот плескаться и ходить по мелководью он любил… Когда-то давно, когда был горделивым юнцом, не испробовавшим вкуса крови на разбитых губах. Наполнив легкие свежим воздухом и бросив последний взгляд на мачты кораблей, светящихся на фоне яркой луны, Этьен, расправив плечи, повернул назад, домой. Груз тяжких мыслей вновь омрачил черты его лица, сведя светлые брови к переносице, где пролегла жесткая складка. Вот прелесть рабства, ты не думаешь ни о прошлом, ни о будущем. Живешь лишь одним днем, ведь следующего может просто не быть. Но теперь, когда цепь ослабела и рой скрываемых дотоле идей стал вырываться наружу, юноша пылал яростью в слепом бессилии перед своей болезнью, что цепкой рукой старухи с косой схватила его за горло. Теперь, когда свобода яркой звездой замерцала у него впереди, когда появилась надежда избавится навсегда от грязных лап Понса, забыть ту ночь, как страшный сон, и начать жизнь с чистого листа, подобно праведному послушнику, когда удача наконец одарила его своей милостивой улыбкой, он должен безропотно пасть в свежую могилу, сломленный недугом… но не со сломанным духом. Нет, не сложит он больше рук, не встанет на колени пред судьбой, пускай зубами, но будет до беспамятства вгрызаться в почву, но не преступит смерти мрачный он чертог. С глазами, полными огня и жажды жизни, Этьен пересекал главную базарную площадь, с давней решительностью, гордо вздёрнув голову вверх, как в былые, не омраченные ничем времена. — Буз, — надтреснувший голос леденящим ужасом забрался под кожу, и юноша как вкопанный остановился, не в силах сделать и шаг. — Мой милый мальчик, ты ли это? Иди-ка сюда, поздоровайся с моими крошками. — Понс, вдрызг пьяный, в объятиях падших дам, сидел на бочке перед покосившемся кабаком, и, скалясь, манил юношу пальцем. Этьен, весь дрожа, с нескрываемым страхом взирал на грязный палец, что его подзывал, и чувства, обуревавшие его минуту назад, растаяли, как первый снег, уступив свое законное место покорности, послушанию и нескончаемому страху. Юноше было безразлично, когда среди недели бывший моряк брал его силой или стегал не зная меры, за весь день разум настолько отуплялся и уставал, а тело настолько было измотано, что, право, все происходило, как в сумбурном сне и не вызывало никаких эмоций. Но в воскресенье, после целого дня в церкви, после всех молитв, вознесенных для очищения души, в единственный день, когда он мог посвятить себя своим мыслям, ему было гадко и противно от одной мысли, что его будет касаться настолько испорченное существо. Нет, только не сегодня, пусть завтра, но только не сейчас. — Ты что, оглох, мальчишка?! Тащи свой зад сюда, раб! — брюзжа слюной, рявкнул Понс, и размалёванные девки на его коленях фривольно загоготали. Этьен все продолжал стоять, и каждый вдох давался ему с большим трудом. Та ночь вспомнилась в ярчайших красках, и волна стыда и боли нахлынула разрушительной волной. Ноги против его желания понесли его прямо к галдевшему во всю мощь кабаку, и взгляд, как бывало раньше, бессознательно остекленел. Смирись. Смирись же. В смирении лишь ты найдешь покой. Не ты ли сам себя продал? Так молча пожинай плоды тщеславия. — Это Присцилла, — моряк кивнул на полную блондинку с потекшей на лице краской, и она кокетливо помахала Этьену пальчиками. — А это Гризельда, — девушка, с ярко красными волосами и покрытой оспинами кожей, жеманно дернула плечами, оголив левую грудь, а затем, звонко рассмеявшись, спрятала лицо на груди мужчины. — А это мой милый раб Буз. Мой дорогой мальчик, — и мужчина разразился гомерическим хохотом, чуть не свалившись с шаткой бочки. — Ну разве не прелестны мои крошки, а, Буз? Потупив взгляд, юноша выдавил: — Да, хозяин, — у него они вызывали явное отвращение, и только усилием воли он заставлял свои лицевые мышцы оставаться в покое, а не сложиться в презрительную гримасу. — Ахах, конечно! На них намного лучше смотреть, чем на рыло моей чертовой тетушки! Если б не я, она б давно померла с голоду! А еще смеет мне что-то ворчать! Верно, мой мальчик, ты сослужил нам хорошую службу своим личиком, ведь так? — вновь раздался взрыв смеха, и женщины, сидевшие на бедрах мужчины, в такт закачались, обхватив его плечи руками. Этьен вспыхнул от гнева и бессилия. Он хорошо помнил те зимние голодные дни, когда негде было достать денег и его продавали каждому, у кого был тугой кошелек. Те ночные вылазки изрядно подпортили и без того подорванное здоровье, и юноша надолго слег с воспалением легких. И вот теперь результат. — Присцилла, иди, поцелуй его и приведи ко мне, а то он, видать, ходить разучился, ха! — отхлебнув пенистого эля, прокаркал моряк. Тусклый свет от пламени осветил левую часть его лица с красовавшимся на нем свежим следом от хлыста. Видимо, мадам Амори изрядно постаралась. Блондинка, проворно спрыгнув с колен, подлетела к Этьену, и, таинственно улыбаясь, подвела к хозяину. Затем кинув быстрый взгляд на мужчину, глупо хихикнула, обвила руками шею юноши, и перед тем, как он смог что-либо сообразить, прильнула к нему губами. Понс, хрюкнув, загоготал, пролив немного хмельной жидкости на платье Гризельде, но та сделала вид, что ничего не заметила. Когда их губы разомкнулись, девушка зарделась, и, отрывисто рассмеявшись, отскочила назад, а Этьен все продолжал стоять с широко открытыми глазами. Сквозь слои дешевой пудры и румян, он понял, что этой девчонке было не больше двенадцати. Хотя… О чем это он, ему самому было ненамного больше, когда старик одарил его своим вниманием. Внезапно ему стало настолько мерзко и до тошноты противно от такого общества, что, поддавшись моментальному порыву, он сорвался с места и побежал назад под громкие крики и ругань моряка да визг портовых проституток. Пусть завтра он триста раз об этом пожалеет, но это будет лишь завтра, а сейчас хотя бы на несколько минут он желал слиться с неуловимым ветром. Таким свободным, таким неукротимым. Полдень понедельника был пасмурным и предсказывал проливной дождь до самого вечера. Гром угрюмо гремел где-то вдали, возвещая о своем скором приближении, а его закадычный безжалостный друг ветер лихо бился в окно, гнул стройные ветки деревьев и завывал полночным духом в каминной трубе. Низкие облака стальной завесой закрыли собой солнце, не позволяя ни малейшему ясному лучику пробиться на эту бренную землю. Мягкая молодая трава вместе с едва распустившимися цветами источала дурманящий аромат, обволакивающий сознание и заставляющий забыть о надвигающейся буре. Весь дом портнихи был поднят на уши с самого утра и представлял собой пороховую бочку. Мадам Амори, не щадя свое горло и состояние своих подопечных, шныряла то тут, то там, постоянно ворча и причитая. Раскаленная атмосфера давила не хуже предгрозовой духоты, и нервы у всех были расшатаны до предела, за исключением, наверное, только Этьена. Ему было абсолютно всё равно. Он с поистине железной выдержкой переносил все едкие и придирчивые замечания да постоянно сыплющиеся упреки. — А ведь герцог-то, возможно, и не приедет сегодня, — устало выдохнула Агна, порывисто плюхнувшись на стул. Часть её лица была скрыта под прядью волос, специально выпущенной из прически, чтобы закрыть уродливый синяк. Правда, скрыть его было невозможно. — Он может вообще не приехать, — раздраженно гаркнул Кодди, злобно испепеляя взглядом серебряную ложку, которую он усердно натирал. — Из-за какого-то королевского бастарда такой кипиш навели! Черт бы, его побрал… — Кодди, не говори так! — в ужасе девушка качнулась на стуле, при этом чуть не упав. — Нельзя так говорить о Его Светлости! — Как хочу, так и говорю! — стукнув по столу кулаком, так, что все серебро нервно звякнуло, парень быстро посмотрел на Агну и потом, цыкнув языком, хмуро перевел взгляд. Его пальцы стали яростно сжиматься и разжиматься, охватываемые лихорадочной дрожью, а сам он стал мрачнее тучи. — Будь добр, не тряси стол, — бесстрастно проронил Этьен, начищая кувшин рядом. — Рабам слова не давали, — кипя, буркнул Кодди, резко дергая головой. — Сиди себе и молчи в тряпочку. — Кодди! — Агна с возмущением вскочила со стула. — Как ты можешь так говорить! Он же наш друг! — Друг?! — желчно переспросил юноша и так посмотрел на девушку, что та сконфуженно застыла. — Я никогда не признаю себе за друга катамита*! Ему б в пору на костре жариться, как остальным извращенцам. Агна ахнула при таких словах и беспомощно посмотрела на Этьена. Он монотонно исполнял свою работу, и ни один мускул не дрогнул на его каменном лице. Казалось, он вовсе не слышал обидных слов, что проорали ему почти в самое ухо. Девушка, впившись ногтями в ладони, вся покраснела от гнева и, прищурив свои слезившиеся глаза, звонко прокричала дрожащим от волнения голосом: — Кодди, ты… Ты дурак! Глупый, несносный мальчишка! Я ненавижу тебя, и если еще раз что-то скажешь подобное об Этьене, я возьму метлу и как следует тебя отколочу! Ошарашенно уставившись на Агну, Кодди вначале изумленно раскрыл глаза, а затем отрывисто рассмеялся: — Ты меня отколотишь?! Ты?! Господи, ты, конечно, высокая, как фонарный столб, но уж поверь, тебе это дает мало преимуществ передо мной. О боже, ха-ха, поколотит! — он еще долго сотрясался от смеха, назло стыдливо зардевшейся девушке. Но потом внезапно умолк, и, утерев выступившие слезы, гадливо ухмыльнулся: — К тому же, зачем ты зовешь этого раба прошлым именем? У него оно теперь другое, а вы с Отцом Джоном делаете ему медвежью услугу, постоянно расковыривая старую рану этими вечными напоминаниями. Разве я не прав, а, — после небольшой паузы, он с придыхание закончил, растянувшись в улыбке. — Буз? Этьен лишь отрешённо взял серебряный поднос, украшенный эмалью с перламутровыми вставками, и, не поднимая глаз, продолжил выполнять приказ мадам Амори. Хотя этот паршивец был чертовски прав, он не станет отвлекаться на замечания, ведь, если не закончить все вовремя, шквал бушующих претензий обрушится именно на его голову. Ох, лучше б хозяйка не давала ему в помощники этого идиота. Двадцать пять лет, а ведет себя, как сущий ребенок! — Это правда? — Агна, съежившись, робко взглянула на Этьена. — Тебе правда неприятно? — Конечно неприятно, ты просто дурочка, раз этого не заметила, — смеясь, напыщенно развел руками Кодди. Девушка метнула в него возмущенный взгляд, и её глаза наполнились слезами обиды. Прикусив дергающуюся губу, она, разрыдавшись, выбежала из кухни, напоследок ответив: — Сам дурак. Кодди, похоже, ожидал немного другой реакции, так как удивленно приподнялся и, озадаченно протянув руку, вымолвил: — Постой, я… Я же не хотел. Я… Ох, чёрт возьми! — упав на стул, он закрыл лицо руками и громко выругался. Затем, заметив краем глаза, как Этьен беззвучно содрогается в клокочущем смехе, бешено зарычал: — Это, между прочим, твоя вина! Не смей смеяться! И тут Этьена прорвало. Он разлился таким чистым, безудержным хохотом, что на ресницах застывали выступавшие от смеха слезы, и, запрокинув голову, он еще долго не мог успокоиться, лишь иногда из себя выдавливая: — Это я-то виноват! — Да ты! И только ты! Если б ты сидел и молчал, этого не произошло! Юноша, перестав смеяться, лукаво посмотрел на него:  — Я и молчал. А тебе дам совет — так ты её внимание не завоюешь. Если ты к ней испытываешь, — он чуть замешкался, обдумывая подходящее слово, чтобы его дражайший собеседник не заехал ему по носу. — Испытываешь чувство горячей симпатии, то скажи об этом прямо, не то такими темпами она тебя и вправду возненавидит. — Ах ты! — светло карие глаза с бешенством уставились на него, но этот порыв мгновенно прошел. — Так ты знаешь. — Могу тебя заверить, что я не слепой и не глухой, чтобы такую очевидность не замет… Внезапно оглушающий рокот грома раздался прямо за окном, а мгновение после в холле пронзительно закричали. — Агна, — побелев, прошептал Кодди и, бросив всё, помчался к выходу. Этьен тоже порывисто встал, но у него неожиданно закружилась голова, из-за чего он схватился за спинку стула. Подождав, пока ему станет лучше, он неспешно двинулся вслед за побежавшим. Он довольно быстро его нагнал, так как в полутьме тот за что-то зацепился, и, проклиная всё на свете, пытался унять носовое кровотечение от поцелуя с полом. Что-то мешало ему подняться, но Этьен лишь равнодушно прошел мимо, не удосужившись даже бросить мимолетный взгляд. Когда же входная дверь, наконец, показалась, он с удивлением понял, что она была распахнута настежь, словно ворота в пылающую Трою, а за ней ожесточенно стеною лился дождь, выстукивая барабанную дробь. Вслед за этим его внимание нечаянно привлекла большая тень, по очертаниям напоминающая человека. Нежданный удар молнии на несколько секунд освятил её, заставив Этьена облокотился на стену от испуга. Бездыханная Агна лежала подобно тряпке на руках у высокого мужчины, склонившегося над ней, то ли чтобы поцеловать, то ли чтобы вонзится ей в горло зубами. Её голова была безвольно откинула, а волосы, выбравшись из тесного чепца, тяжелыми алыми волнами ниспадали до пола, подобно кровавым рекам, явственно оттеняя полностью черный костюм вошедшего, придавая сцене еще более пугающий вид. До того, как свет снова померк, мужчина поднял голову и его лицо, скрытое дотоле широкополой шляпой, возникло в белом свете, и его глаза со странным выражением посмотрели на юношу. Этьен на всю жизнь запомнил эту дерзкую белозубую улыбку, окаймленную коротко подстриженной бородой, высоко взметнувшиеся черные брови, над бездонными, как неспокойное море глазами, и этот смеющийся взгляд, озаренный такой желанной, такой родной теплотой.