О посторонних и равнодушных

Ситуация подгоняла. Нужно было добраться до «него» быстрее, чем он установит связь с Лектером. Нужно было добраться до «него» быстрее, чем он убьёт дочь губернатора – под новыми настенными письменами маньяка остались растерзанные им тела, женские страдания (сам губернатор в то время давал комментарии прессе по поводу очередной чрезвычайной ситуации) и не осталось ни следа маленькой девочки. На ФБР, полицию, каждое ведомство защиты закона и порядка набросились в одночасье. Кроуфорд-громовержец божественными пинками посылал колесницы с агентами во все части города. Ганнибал сказал: «Как только ты поймёшь, как он выбирает своих жертв, ты найдёшь выход». Уилл сидел в гостиной семьи Клеменс и пытался настроиться на рабочий лад, просматривая видеозаписи с любительской камеры, из которых был смонтирован нелепый фильм «Жизнь с Клеменсами». Этой девочки, этого белобрысого мальчика, вечно насупленного, как Уилли (какой злой судьбой имя ребёнка совпало с именем самого Грэма?), этой счастливой пары уже не было в живых. Их видео превратилось в эпитафию не самого торжественного содержания. «Джонни, кто хватает тосты теми же руками, которыми ковырял в носу?» – выбито на могиле главы семейства. «Ну пааап», – последние известные слова хмурого Джонни. – Эта запись – важна, – Уилл говорил вслух, обнаружив, что представив собеседника – вон в том кресле напротив (вообразив телесными его начищенные туфли и платок, едва кажущий край из кармана) – так вот, представив собеседника, было легче и привычнее излагать кипящие мысли. По счастью, в комнате не осталось целых зеркал – а иначе он рано или поздно увидел бы лицо своего оппонента. – Почему она важна, Уильям? – как прежде холёные руки сложились в неприступный замок; носок туфли покачивался, завораживая и задавая мыслям нужный темп. – Потому что он тоже смотрел их, я знаю это, – Уилл придержал руками маятник, ходящий от одного виска к другому – тот срывался на ненужные события и ассоциации. – Смотрел их так, как я сейчас смотрю. Только однажды, когда его спугнули, он не стал смотреть записи после убийства. – Кто же его спугнул? – Ему позвонили. Кто-то знал его телефон и позвонил ему. Звонок в таком густонаселённом районе очень сложно отследить, – догадки, принимая поддержку фактов, текли вольготно, и наполняли Уилла холодом. Откуда ты знаешь. – Отлично, – сказали туфли. – Но что с записью? – Эти семейные фильмы – смешные, глупые и искренние. Они недостаточно хороши для него, – предположения метались, как птички над зерном, поднятые хищником. Нужно было продолжать, пока хищник не потерял к ним интерес. – Судя по всему, он отлично ориентировался в каждом из домов. Двигался быстро, эффективно, не путался в комнатах. Всегда брал с собой необходимые для взлома двери инструменты. Всегда, кроме случая с семьёй Клеменс. – Почему что-то не так с семьёй Клеменс? – Потому что дверь была совсем простой. Для такой двери не нужен был лом, которым он потом пробил голову Джеку Клеменсу. Нужно было только взрезать стекло и повернуть ручку. – А он выбил стекло, наделал шума… – руки прошлись по бортам дорогого пиджака, стряхивая вековую серную пыль. – … разметал всю семью по дому. В этот раз всё было сложнее, пришлось потрудиться. А потом ему позвонили, и его обуяла настоящая паника. Он думал, что о нём знают все. – И затаился. Может, его даже посетила дурная мысль всё бросить. Пока не вышла грязная статья Фредди Лаундс… Уилл нарезал вокруг кресла концентрические круги с всё суживающимся радиусом. Он был в ударе. – …и напомнила ему о метаморфозах. О том, что его, как прежде, видели предвзято. А он хотел выглядеть великим – он хотел переродиться. И тут какая-то писака, тварь, и мерзкий следак, ублюдок, ненавижу его, он сам – пидор и импотент; не понимает величия, не видит ничего дальше собственного носа, глянцевые лица с жёлтых страниц, я убью всех, кто усомнится в величии красного дракона! Комната закружилась от вихрей, вздыбивших пол – многорукий и многорогий дракон о семи головах, затмивший солнце, вспрял и навис огромной глыбой над упрямо сидящей фигурой и вцепившимся в спинку кресла человеком. Monstrum horrendum, informe, ingens… Взвились пламенные языки и совсем близко махнули веером стальные когти. Мёртвые тела прибило к разламывающемуся потолку легко и стремительно, словно взбитую вулканическую взвесь. В их бесчисленных мёртвых глазах отражались бесчисленные голые туши, драматически разворачивающиеся во всю мощь – финальный кадр эпопеи о силе и славе. Они были нечеловечески сильны и наги, возбуждены и беспощадны. «Ты дерьмо, забывшее о преображении, дерьмо!» – грохотало в комнате, отскакивая от каждого выломанного кирпича. А тела вдруг потекли багряной краской, заливая всё вокруг потоками, и руки его, и слепые глаза его, и текло по позвоночнику, и неприятно стекало дальше, по ногам, собираясь чёрными, сверкающими в лунной ночи озерцами. Преображение питалось плотью и кровью, и самой драгоценной кровью для него была не флегма червей, а королевская кровь великого архитектора. Уилл прилёг грудью на спинку и почувствовал, что сквозь уголки его плотно сжатых губ просачивается едкий желудочный сок. – Только не на костюм, Уильям, – сказал Лектер.

***

Всю обратную дорогу Уиллу казалось, что кто-то внимательно смотрит за ним, стараясь не наступить на его напряжённую тень. Внутренняя тревога достигла своего пика, но Уилл считал необходимым условием выживания в сложившейся ситуации обмен чувства самосохранения на равнодушие к себе: как если бы в этой драме он был сторонним визитёром. «Я удостоилась великой чести», – предсмертно рыдала запись голоса Фредди в кабинете ФБР, – «Дракон перекусит твоё тонкое голодное горло, Уилл Грэм». Тогда они узнали, что «он» называет себя Драконом. В мешочке из матки лежало его послание. В послании он обещал Уиллу Грэму расплату, уравновешенную с тяжестью его лжи. В номере было оглушительно пусто. Там стоял стол, на котором стояли фотографии, с которых улыбалась семья. Там стояла – какая по счёту? – новая жизнь Уилла Грэма. Такая короткая? И зачем он возит с собой эти фотографии, с тяжёлыми рамками и подставками, фотографии, столь уверенно выдающиеся над столешницей? Ему хватает честности перед собой не целовать их в некогда живые, но остановленные вспышкой улыбки. Ему хватает честности сказать: я устал. Он бы определённо не выдержал своего многоглазого взгляда из накрошенных в их глазницы зеркал. Уилл в задумчивости водил пальцем по глади блестящего диска с подписью. У ногтя топорщился заусенец – угрожающе и непримиримо; Уилл дёрнул его слишком сильно, сняв полоску здоровой, нужной ещё кожи. Другая запись в наушниках - реальная и материальная - гудела парой голосов, женским и мужским. Часом позже стёкла очков поймали прищур зари - к утру его страхи и ярости почти истаяли. Мыслить и бояться – ночной промысел. Почему он разбил стеклянную дверь ломом, разбудив всю семью, а не вырезал неслышно аккуратный круг? Потому что на видеозаписи была другая, старая дверь. Клеменсы пригласили мастера сменить её вместе с замком два месяца назад. Он выбрал их более двух месяцев назад, он выбрал их, увидев теснящие друг друга счастливые лица на экране. Дракон любил искусство – записывал речи-манифесты, смотрел фильмы, снимал фильмы. Монтировал фильмы? Добавлял новые кадры – возбуждённая плоть на фоне распластанных трупов? Да, думаю, да, думал он. Все эти шорохи мыслей, скользящих внутри головы до злополучной минуты, оказались не важны. Они были спасательными кругами, оставленными покачиваться в безбрежности прошедшего дня. Уилл три раза глубоко вдохнул, проигрывая, как дисковую запись, отжившие своё события. Одно воспоминание напластовывалось на другое, на третье, врезалось острым краем, единственное оставалось прежним – тишайший, нечеловеческий вой, сопровождавший мелькающие со сверхскоростью кадры. Он, оказывается, был способен издавать и такие звуки. В одиночестве не перед кем было вести себя «по-мужски». Тогда, часами ранее, очутившись на улице после приступа, Уилл позвонил Кроуфорду, и тот поставил на дыбы весь отдел. Предстояла новая работа, не время ли посоветоваться с доктором Лектером? Но только не лицом к лицу. Больше всего сейчас ему хотелось застать Лектера спящим – постоять, зарядиться безумием и уйти. Ганнибал знал, как звали Дракона. Он уже установил с ним связь – и ни за что не сказал бы ему, Уиллу Грэму. Но если Чилтон всё ещё нарушает границы личного пространства своих смертельных «пациентов» и записывает каждый их вдох-выдох, то… Один он не справится, нужна отдача всего отдела, чтобы тот рассыпался в поисках неведомого человека, монтировавшего наивные фильмы – на дисках не было никаких маркировок, но возможно, специалисты бы смогли определить, кем был тот великий режиссёр. Но сначала Балтиморская клиника. Потратив пару часов на тяжёлый сон после сна наяву, нахлынувшего приступом в доме Клеменсов, Уилл отправился к притягивавшему его зданию. В кабинете Чилтона сдерживаемая прежде амбициозность владельца прорвалась кричаще-обиженной фалличностью. Трость в руках владельца, странные толстые колонны, подобный огурцу выродок постмодерна посреди помещения, скруглённые шкафы, к стёклам которых прилепились обложками монографии, написанные Ф. Чилтоном, журналы, включающие в себя статьи Ф. Чилтона, вытянутые награды за популяризацию науки, звездопадом обрушившиеся на Ф. Чилтона от сомнительных научных обществ. Тем не менее, Уилл был уверен, что в научном плане по популярности доктор Лектер обставил Ф.Чилтона по всем номинациям – до того, как Уилл первый раз после заключения посетил клинику, он внимательно изучил феномен доктора Лектера, просматривая интернет-страницы, газеты и мнения людей. Доктору Лектеру слали всё – от влажных трусов до консультативных вопросов от высоких умов. По отношению же к Уиллу Грэму женщины-поклонницы были настроены враждебно: он выступал главным свидетелем по делу Лектера и был чуть ли не единственным выжившим потерпевшим. Потому что доктор Ганнибал-каннибал Лектер совратил агента Уилла Грэма, а агент Уилл Грэм совратил доктора Ганнибала-каннибала Лектера, мечтала написать покойная Фредди Лаундс, но Джек Кроуфорд обещал вырвать ей руки с рёбрами и лёгкими, если хоть краем уха услышит где-либо нечто подобное. « – Я был пациентом доктора Лектера, работал под прикрытием и пострадал от его преступных действий», – говорил Уилл на процессе под траурные марши, хоронящие его влечения, и под тёмную кайму под глазами безразличного ко всему и всем Ганнибала. Уилл вынырнул из воспоминания, захлебнувшись им. Слишком глубоко. Диск под его пальцами треснул. Другой Уилл Грэм, младше его на несколько часов, протёр очки и уставился на Чилтона, который жестом предложил ему сесть, «а то упадёте». – Что я имею сказать, – хрустнул суставами доктор и показал белоснежные зубы. Погладил трость, оглядел кабинет, как бы приглашая взгляд Уилла проследовать за ним и оценить профессиональные достижения, и упорно держал драматическую паузу. Тот всё не оценивал и ждал сигнала, позволяющего ступить прочь из скверного мира, в котором буксовало его перекормленное прошлым воображение. Чилтон сдался первым. – В качестве преамбулы, скажу вам, агент Грэм, что доктор Лектер напел мне, что… знает имя убийцы и имя похитителя губернаторской дочери. Но отказывается беседовать об этом в клинике и не с губернатором. Очень удачную жертву на этот раз выбрал Дракон… доктор Лектер может отужинать с самим главой. – Я вполне допускаю, что Ганнибал уже связывался с убийцей. И допускаю, что по телефону. – Это очень интересно, да, – Чилтон потёр рука об руку, – но отсюда доктор Лектер звонил только своему адвокату. Уж не знаю, как он мог звонить убийце, звонил ли ему кто, и кто это был. Однако я владею информацией, которая может вас заинтересовать даже больше. Она… более личного характера. Он предложил Уиллу один из наушников и дразняще погладил клавишу. Уилл непонимающе вставил пуговку наушника в ухо. Чилтон включил запись: – Он стабильно посещает места убийств – и, если учитывать новые преступления, у него нет алиби. Кроме ужина - однажды в кругу семьи - но показаний самых близких членов семьи недостаточно… в такой ситуации, это, скорее, антисвидетельства. Следя за ним, я вышла на места рядом с домами, где он «высиживал» свои убийства. Доктор Лектер, я не до конца понимаю, но… но то, что вырисовывается – ужасно. Доктор Лектер, которого Уилл видел перед собой на пике обаяния, доктор Лектер, позволивший себе лукавую усмешку и тёплый взгляд, который послышался в его голосе, сказал: – Вы никогда не задумывались о том, что влечёт человека к такой психически грязной работе? Почему вместо того чтобы проверять масло на тосол, он погружает пальцы в трупный воск? Вместо того чтобы копаться в моторах лодок, он ворошит сердце тьмы? И как он способен настолько точно понимать механизмы убийства? В конце концов, вопрос заключается в следующем: как обычный коп смог первым раскрыть меня? – Нужно рассказать об этом Джеку Кроуфорду. – Агент Старлинг, при всём уважении, однажды он уже попал во внешне подобную ситуацию – по моей, признаюсь, вине. И если вы слышали небольшую историю о мальчике и льве, вернее, о мальчике и волке… Щёлкнула кнопка, и Чилтон самодовольно расслабился в кресле. Уилл же, напротив, застыл камнем и только невнятные слова пытались прорваться, как из глотки горгульи. – Думаю, вы отлично понимаете, о ком идёт речь, мистер Грэм. – Такая же ложь, как и тогда, – наконец выдавил он. – Не знаю, чему и кому верить в этом мире, мистер Грэм, – почти пропел Чилтон. – Ну не глупо ли использовать один и тот же приём дважды? Неужто агент Старлинг настолько некомпетентна? – Приём один – обьекты разные, – Уилл резко встал. – Спасибо, что поделились, доктор. Вы знаете Ганнибала Лектера, я знаю Ганнибала Лектера, агент Старлинг его не знает. Могу я надеяться на вашу помощь? – А иначе вы вставите мне в глаза дополнительные линзы? – рассмеялся Чилтон, но умолк. – Но вам бы, конечно, не хотелось, чтобы агент Старлинг узнала доктора Лектера. Уилл нахмурился и вышел и кабинета.