О посторонних и равнодушных

Уилл нахмурился и вышел из кабинета. Уилл сидел, растворившись в голосах, и его чувства ползли, как снулые черви. « – …Стекло разлетелось. Он стоял, уставившись в темноту, словно его ударили по голове, а он всё никак не решит, падать или нет. С жутким лицом – я видела такие в клинике, куда нас водили во время практики. А потом его вырвало, он скорчился на полу, и я видела, что он возбуждён. Я сбежала, доктор Лектер…» … « – Если бы я была слепой, я бы, может, и повелась. У него всё написано на лице – и пусть другие агенты прячутся за «мангустами», «королевскими кобрами», «гениальными детективами»… У него лицо психопата. - Интересно. Вы определённо нравитесь ему, но из Лаундс, что назвала его психопатом, он сделал кошелёк... Но не спешите судить его. Убийство, агент Старлинг, видимо, угодно Богу, ведь Он делает это постоянно, а разве мы не сотворены по Его образу и подобию?» … « – Со мной ничего не произошло, агент Старлинг. Я сам произошел. Вы не можете зачеркнуть мое "я", считая меня всего лишь жертвой различных влияний. Вы предали добро и зло ради бихевиоризма, агент Старлинг». Что с вами произошло? Ты спрашиваешь это из естественного интереса или думаешь, что доктору можно одолжить интерес, пока он сидит, ручной, беззубый, за толстым стеклом? Намерен ли он одалживаться у вчерашней студентки – и на какую сумму? Уилл надавил на висок пальцем, затем вытащил наушник, и рука вяло сползла вниз. Это был жест до смерти измотанного человека. Он ощущал потребность – хотя бы этими пальцами – разорвать новую инкарнацию проклятой пуповины, тянущейся теперь между Клариссой и Ганнибалом. Нить в звёздчатых сосудах покачивалась на волнах безразличной воли событий. Посмотрел на себя в зеркало: на мгновение он поймал в нём взгляд урода, фрика с рубашкой наизнанку и сбитыми пуговицами. Оделся как попало и как-то ухитрился застегнуться. Ему снова мерещилось, что за ним следили, что в преломлении света на зеркальной глади блеснули чужие зрачки. Путь вырезали ножницами из памяти – ненужный кадр. Уиллу казалось, что он перенёсся туда мгновенно. Он знал, куда звонить, но она не брала трубку. Он не знал, где она живёт, – она никогда не говорила ему, не намекала и поступала совершенно правильно. Джек сказал ему, куда, только после того как Уилл собрался и выдал ему невероятно логичную ахинею в качестве обоснования своему любопытству. Джек любил, чтобы ахинея выглядела стройно и красиво, поэтому часто отворачивался от более неприглядной и неприглаженной правды. Она чуть приоткрыла дверь. – Нельзя, – он замахал руками и встал в проёме. – Тебе нельзя слушать доктора Лектера, тебе нельзя даже на него смотреть. Отойдите от него, вы подошли слишком близко к нему, отойдите от него. – Потому что он помогает мне? Потому что он говорит о тебе правду? Уилл сжал зубы, проклиная Джека, который решил, что два залпа по сумасшедшему информанту лучше, чем один. Джека, который не рассказал ни Клариссе, ни Уиллу, что они играют на одном поле спиной друг к другу – во имя своих неведомых целей. Он хотел разрядить в начальника всю обойму, а затем задушить ремнём, сломать шею и сбросить его тело в залив – для верности. Лектер же рассказывал Клариссе об Уилле, о том, как он побирается крохами с его стола, пока Уилл бездумно трепался за стеклом, не подозревая, что ведёт беседу из глубокой осыпающейся ямы. Старлинг глянула ему за плечо, левой рукой придерживая дверь – несговорчивая и острая. Глаза поблескивали, как обручальное кольцо, которое Уилл машинально тёр. Руки похудели так, что оно свободно вертелось на пальце. Юница. Рыжая юница. Ибо, как упрямая телица, упорен стал... Конечно, сложно не упорствовать, если над твоей картиной мира перед ритуалом старался высший жрец. – Шайлоу, – сказал Уилл, и скорбная складка ожила меж его бровей. – Ты когда-нибудь бывала в Шайлоу? Я поехал туда после того, как убил Хоббса. – Я читала о том, что ты убил Хоббса, – безразлично сказала Кларисса. – Это особенное место – где всё стало таким ясным… Там на моих глазах переехало змею. Она корчилась, размазанная по асфальту и корчилась бы так долго, если б я её не добил. На её лице он читал именно то, что ему всё больше не нравилось – единственная дверь, которую она оставила ему открытой – та, что отделяла её тёплое жилище от льющего снаружи дождя. Всё остальное было заперто на тысячи замков, скреплено засовами и подбито досками. Его слова были пустыми использованными пакетами, которые ветер подбивал под порог. – Пойми, что я хочу сказать, – Уилл нервически потёр вспотевшие руки о мятые брюки, – природе ты безразлична. Мы все ей безразличны, она может перемолоть нас в порошок, смахнуть с поверхности земли. Доктор Лектер, он такой… равнодушие Шайлоу. – Ты меня обманываешь, – нахмурилась Кларисса. – Ты и себя обманываешь. Вы все обманываете меня, монстры, увязшие во лжи. Ты сейчас стоишь на двух ногах и делишься со мной своей философией, а Абигейл Хоббс лежит в земле, как и Беверли Кац и десятки других. А ты стоишь. Горло Уиллу пережали обжигающе ледяные челюсти. Он давно и намеренно не вспоминал об этих людях, а едва их призраки брезжили на рассвете сознания, когда он просыпался, он бросался составлять планы на день, намечать список покупок, выбирался на пристань. Стоял в прохладной воде, пока пальцы ног не начинали замерзать. Стоял, пока они не немели. Сгорают лишь в страстях, а в равнодушии от холода сначала отмирают мягкие ткани, потом внутренний скелет, а потом приходит время душевной ампутации. Он намеренно не вспоминал о них, когда слушал шипение записи. «Полумеры – бич нашего времени, не так ли, Уилл?» – мягкое дыхание у уха. – Ты как-то не вписываешься в собственную теорию, не находишь? Если ты сейчас слушаешь его, – Кларисса положила руку на пояс, давая понять, что она готова в любой момент применить оружие, – я найду способ это остановить. – Кого – «его»? Своего дракона, прочитал он на её лице и тихо рассмеялся. Сначала были олени, теперь, по прошествии стольких месяцев, появились драконы. Что ж, может быть, у них ещё будет время понять друг друга. – Если бы ты была права, я бы тоже лежал в земле. Посмотри на это с его стороны – такой сценарий слишком милосерден. – Не пойму, псих ты или просто слабак, – вдруг выпалила Кларриса и так резко двинула на него дверь, что пришлось отскочить. Щёлкнул замок, и Уилл понял, что остался совершенно один, без всяких нитей в руках. И не тянулось сейчас из его живота пульсирующего отростка, по которому тёк наркотик на человеческом мясном соку. И не было любви, и ненависти, и вокруг ничего тоже не было, кроме понимания своей природы и природы вокруг. Один лишь человек – сработанный из многих - среди извивистых тёмных ходов, ведущих к земному ядру, которое оказалось вечно холодным. «Ты один из немногих видишь. Я – твоё равнодушие. Ты – моё милосердие», прошептал нежно голос, как если бы сам Ганнибал ссыпал ему в голову тихие прохладные бусины слов. Не было ничего, что могло бы поставить их друг против друга. – Я приду к тебе, – прошептал Уилл, стоя на крыльце и окунаясь в холодные ветра. – И ты прими меня, и спаси её.

***

Молли в конопатом пальто с Уилли за ручку излучала гнев на весь аэропорт. По её хмурому лицу стекали капли – приехав из солнечного штата, она не позаботилась о том, чтобы взять зонт. Малыш был похож на мокрого воробья, и тоже насуплено молчал, пока машина пролетала эстакаду за эстакадой. Во время слишком яркой вспышки искусственного огня, он сказал оконному стеклу: – Ты убийца, да? И ты сидел в психушке? Уилл, не поверивший сначала собственному слуху, успел крутануть руль, чтобы машина не ушла в кювет. – Что ты ему сказала? – он не смотрел на Молли, лишь на агонизирующую под колёсами машины змею дороги. Путь к дому Кроуфорда для него был шоссе в никуда, как и любой путь. – Я не могу молчать, когда нам грозит такая опасность, – тускло ответила женщина. – Наверняка он ещё какой-то чуши начитался в интернете, тут уже не уследишь. Поговори с ним. «Поговори с ним» – отличная идея. Пока счётчик глотал милю за милей, Уилл от усталой злости не находил нужных слов, кроме самых безысходных и грязных, как нынешняя предвесенняя хлябь. Остаток пути они провели молча, и в этой тишине тиканье неумолимых часов сплеталось с шуршащей поступью дождя.

***

Когда он пришёл в последний раз, Ганнибал понял, с чем он пришёл. По чуть опущенным плечам, по бегающему в поисках иного выхода взгляду, который он бесполезно пытался сделать твёрдым. Сейчас Грэм напоминал Лектеру одного из подобранных им псов – не хватало только поджатого хвоста и клонящейся к земле морды. Это была поверхностная, весёлая ассоциация, от которой Лектер не мог сдержать улыбки. Так сбивается спесь, и возрождаются привязанности. – Я бы хотел сыграть партию в го, – сказал он, потянувшись и неприятно щёлкнув суставом пальца. – Но что-то Чилтону снова отказало прекраснодушие, и больше он не разрешает мне ничего передавать. – Я поговорю с ним об этом, – кивнул Уилл. – У тебя будет го. – А если бы я сказал, что хочу поиграть в го на воле, на дощатом настиле под пение птиц и заливающееся солнце, ты бы это тоже устроил? – Это вне моих возможностей, – Уилл опёрся о стул, благоразумно подумав, что сдаст все позиции, если рухнет на него, как бескостная тварь. Он не спал, не переодевался, только сейчас вспомнив о бешеном обонянии Лектера, не завтракал, лишь думал. Всё это за него сделал Лектер, который спокойно провёл ночь, получил новый комплект униформы, позавтракал своей баландой и финально сделал сотни отжиманий по пять подходов. Ганнибал не думал, он доверился бестийному инстинкту, который подсказал ему множество решений. С приходом Уилла мысли его очеловечились, обрели форму. – Ясно, – чёрт возьми, он ещё и улыбался, но Уилл был рад и такой реакции – он влиял хоть на что-то, хотя бы на лицевые мышцы Ганнибала-каннибала Лектера. Опять подняла голову злость, опять длинные и дипломатичные фразы встали поперёк горла. – У камня в го есть четыре дыхания. Задача – окружить противника и лишить его возможности дышать, не дать ему собрать группу, в которой дыханий больше. Богатейшее поле размышлений доля стратега. – И смерть для тактика. Я тактик, а не стратег. И я устал. От метафор в том числе. Я здесь, – Уилл сжал спинку стула и сделал попытку выдохнуть ненужную строптивость через интервалы. – Ты терпел большее, – ухмыльнулся Ганнибал. – Иногда мне казалось, что ты способен вытерпеть всё. – Да. Но иногда количество переходит в качество, и боль возникает от всего. И от того, что не дышишь. Ганнибал свёл лопатки вместе, потянулся. Он был доволен и словоохотлив, как в старые недобрые времена. Или какие? – Уилл не знал, как к ним относиться. Иногда он честно признавался себе, что нынешние времена в чём-то были не лучше. – Скажи Чилтону – хотя он, кажется, нас прослушивает и так – скажи Чилтону, что я определённо готов назвать имя похитителя лично губернатору и не в таких ужасных условиях. Хочу другое место встречи и приличный ужин перед ней. Пытки и сыворотки на меня не действуют, любая методика для меня – гнилой орех, который я раздавлю. Рассказать тебе забавный случай с МФ-13? Ладно, об этом позже. Скажи ему. Скажи Джеку. Скажи всем, от кого что-то зависит. – Да, – бесцветно отозвался Уилл и отправился исполнять завещанное. Ганнибал лёг на койку, вытянул ноги. Попросил телефон, чтобы поговорить с адвокатом, и Чилтон, внутренне кряхтя и исходя проклятиями, позволил ему получить этот телефон. На Чилтона давило ФБР, и если Уилл Грэм как личность был ему до известного места (хорошо – он был проводником в мир смерти, которую два раза пережил Чилтон на своём не самом долгом веку), то Джек Кроуфорд приказывал под влиянием своего сотрудника то, что требовалось исполнять. А теперь ещё и происшествие с дочерью губернатора, чёрт бы побрал всех этих власть имущих. Чилтона не просто тошнило от ФБР, он считал свою жизнь выкрученной в фарш лопастями этой государственной мельницы. И от политики губернатора он был не в восторге. Что запрашивал Ганнибал по телефону у новой секретарши бюро расследований, представившись Джимми Прайсом, глава клиники прекрасно слышал. Новые акты не до конца сыгранной драмы пронеслись перед ним на быстрой перемотке. Он ощущал себя загребным, несущимся на лодке прямо в штормовую пасть. Экипажу во имя сохранения жизни покинуть лодку на счёт раз, два, три. Чилтон стёр запись с памяти ноутбука и, чтобы успокоить ворочающий атавизм, похожий на совесть, выпил три таблетки от мигрени.