О посторонних и равнодушных

– Ганнибал сбежал, – голос Джека на другом конце провода был бесцветен, думай, что хочешь, зол ли он, испуган ли он, предупреждает, обвиняет или озвучивает окончательный вердикт. – Обдурил всех: мы приняли его за полицейского и затолкали в машину реанимации - её нашли с горой трупов в переулке. Мы узнали об этом не сразу, но уже выслали к тебе патрульных. – Отлично, – сказал Уилл формально и на всякий случай чуть выглянул из-за синей занавески. На улице было пусто, всё те же машины стояли у мотеля, никакого движения. Впрочем, странно было бы ожидать, что через секунды после поднятия тревоги во двор бы ворвались спецавтомобили и подняли бы вой, окружив его скромное жилище шумовой и световой завесой. « - Иногда я хочу вернуться в то время, когда мы собирались вечерами большой семьёй: дядьки, тётки, отец, мать. Словно вече, и во главе него дед. Мы, дети, зная, что сейчас собрание, вели себя тихо, хотя на самом деле, уже никому это не было нужно», – зазвучал в голове Уилла собственный голос. - «Иногда заговаривал прадед, настоящая древность. Мы вполовину не понимали, что он бормочет. “Boom! Boom! Quel bruit! – entendez-vous? Un homme tire fort sur les marais et les marais l’dévoreront”* – вырывалось из-под длинного бабского платка. Он всегда говорил так, словно предлагал подхватить песню. - Нефтяная кампания? – улыбнулся Ганнибал, откупоривая травяное вино. Был один из тех плавных медитативных вечеров, что случаются раз в несколько лет. - Да, - Уилл нахмурился. – Скоро в наших местах стало невозможно что-то поймать и этим не отравиться. Постоянно трясло землю – boom! Boom! Faites attention!** К деду бегали люди, предлагали продать землю. Поэтому мы с отцом уехали… и не только поэтому. - Природа мстительно охраняет свою целостность и независимость, - Ганнибал, проигнорировав уклончивую фразу, предложил ему бокал, сам взял свой, и крылья его носа встрепенулись, словно крылья бабочки над лугом. « - Дедушка купил мне сачок, дедушка купил мне пони, а ещё дедушка отдал мне папину удочку, моего настоящего папы», – нудил Уилли. Они поговорили: Уилл всё-таки попытался объяснить – ему, а не Молли. Молли затаила на него вполне понятную злобу ещё с того момента, как Дракон вышел на тропу войны, намереваясь добыть скальп Грэма. Когда они только начинали встречаться, Уилл сказал ей: ухожу, не оглядываясь. Ноги моей там не будет. Язык ваш – второй лжец в Балтиморе, пожурил бы Ганнибал. - Уилл, ты меня слушаешь? Уилл поморщился, а Джек всё ещё ждал, последует ли за абсурдным «отлично» что-то ещё. Профессиональное чутьё подсказывало ему, что за этой фразой лежат непознаваемые бездны, и это ощущение настораживало даже такого нечувствительного человека, как он. Не дождавшись, Джек вновь заговорил: – Охрана твоей семьи усилена вдвое – мы ничего не знаем о планах Лектера. Не могу дозвониться до Старлинг. – У меня есть подозрение, что доктор Лектер сильно на неё повлиял. И что он – одна из причин, по которой убивает Дракон. Несколько секунд трубка трещала тишиной. – И ты говоришь мне это именно теперь?! – телефон завибрировал от осязаемого и горячего гнева. Ещё один человек в зоне близости был зол на него и – за дело и заранее – ненавидел его в эту минуту. – Да. Джек, я не могу сидеть на месте, я нужен семье, – дал отбой, потому что в руке уже жгло, и уши болели – слушать Джека и врать Джеку было невыносимо. Мелкий несносный Уилли, его абстрактная, но спокойная Молли, яркоглазая и демонстративно самоуверенная Кларисса – вот на кого сейчас должно быть направлено внимание ФБР. В комнате пахло разожжённым камином. «- Не охраняет независимость, а сохраняет баланс, как мне кажется: ты мне – я тебе, - Уилл тоже потянул носом – дохнуло свернувшейся зеленью и чем-то, что в словах Лектера превратилось в упоительное «нотки дуба». Именно в тот момент Уилл вдруг внятно и явственно ощутил, что ему лгут. Заговаривают чужими словами; он услышал, каким неродным, и потому безжалостным и удобным был для Ганнибала язык, на котором он предпочитал очаровывать собеседника. Ясный и чужой язык, в глубине которого рокотало бормотание старика, закутанного в шаль. Уилл последний раз пригляделся к улице и отвернулся от колыхающихся занавесей. – Наш уговор в силе? – спросил он Ганнибала, недвижно и невозмутимо подпиравшего спиной стену. – Это не уговор, это твой личный выбор. Ты готов? – послышалось в ответ мягкое, с акцентом-шелестом и неясной интонацией. – Мой личный выбор, да, – Уилл прямо встретил мерцающий в темноте взгляд Ганнибала. – Я готов к его последствиям. Когда машины прибыли, в номере уже никого не было.

***

Они ехали на запад. Ганнибал сказал – «Мне достаточно только позвонить». Выяснилось, что у Лектера было много схронов – с деньгами, с документами, с вещами. Даже плоское уютное бунгало в стороне от магистрали. – Ты не сможешь всё время меня шантажировать. – Этим – могу, – улыбнулся Лектер. – Я знаю, где живёт твоя семья. Мне достаточно только позвонить Дракону. Уилл бы сказал, что думает об этом, но Ганнибалу это было необязательно знать. Теперь было ещё тяжелее предугадать выбивавшиеся за квадратную рациональность реакции. Если раньше костюм нормальности был доктору к лицу, то теперь повис лоскутами: его сумасшествие сквозило через многочисленные дыры и прорехи, чего он совсем не скрывал. Он и не думал латать прохудившуюся ткань. Теперь Уилл с неким любопытством – как заново открытую дикую территорию – разглядывал своего спутника. – Всё в порядке, Джек, я скоро буду в штабе, – после отбоя он кинул разбитую трубку по ветру. Детали копились и копились: Уилл был убеждён, что в его отношении Дракон лишь жаждал мести за оскорбление. Или было ещё что-нибудь, где Уилл как игровая фигура был совсем не важен. А вот для чего ему был нужен доктор Лектер – другое дело. Уилл не собирался сообщать о том, что вжился в мысли Дракона. Что важнейшее условие полной метаморфозы из срывающегося то в трепет, то в ярость маньяка в могучую бестию – устранение того, кого Дракон считал равным себе, даже сверх себя. Впитать жизненные соки руками-корнями, приняв очередь царствовать у высшего существа. Неужели ему был нужен какой-то Уилл Грэм и его семья, их ничтожные жизни, за которые они цеплялись, ползая у него под ногами? Просто мясо и кровь на алтаре преображения. Уиллу Грэму тоже достаточно было только позвонить, но он не знал, кому и куда. Осмысливал мертворожденные планы о том, как выудить у Лектера телефон, на котором, возможно, и не было истории звонков. В каком неприглядном чулане – если таковые были во Дворце Памяти доктора – хранил он номер своего горячего почитателя? Или же выгравировал его на памятной доске с именами всех, чьё дыхание перекрыл и заставил сделать пару вдохов своего ядовитого воздуха? – Как далеко продвинулись сеансы с Клариссой? – спросил Уилл на тридцатом километре пути и поймал в зеркале заднего вида неприятно знающую полуусмешку, сразу пожалев о вопросе. – Мы остановились между железом и серебром, – последовал загадочный ответ. Уилл представил её, высокомерно-счастливую, отчего-то с Лектером под руку. Входящую в подсвеченный зеленоватыми сумерками и искусственными лампами массив «Ла Скала»: «J'entends chanter La fille damnée».*** В бунгало обнаружились знатные запасы алкоголя, который Уилл равнодушно уничтожал, пока Лектер возился с бумагами и устраивал чужим именем и своими вложениями частный рейс. Потом его мутило, а Лектер ссыпал крупитчатые горсти в стакан и придерживал коктейль, чтобы Уилл не разлил и не захлебнулся, пока тот не распластался по софе почти в полном беспамятстве. Даже когда Ганнибал зачем-то выходил, не удалось собрать силы и пошевелиться до его возвращения. В голове осталось только «до чего грубые у тебя стали руки, Уильям, совсем не то, что раньше», и пронесшиеся вслед воспоминания из другого мира о чутких прикосновениях к сбитым костяшкам, а затем – не воспоминания, а реальность – холод и последовавший за ним жар. Потом всё совсем завертелось, и наступила темнота, а наутро пришла тянущая боль внизу и полная апатия. – Ты взял меня, – безразлично жевал омлет Уилл. – Ты взял меня, пока я спал. – Я не понимаю, о чём ты говоришь, – пожал плечами Ганнибал и посмотрел на часы. Его худое благородное лицо, выражающее нетерпение, отталкивало: человек в нём истончился. Он остановился у раковины, чтобы помыть перед трапезой руки. – Ты перестал считать меня за человека с тех пор, как оказался за решёткой. – С языка срывались тайно взволнованные, грассирующие «р». Уилл чуть смущённо посмотрел на свои тяжёлые, каждая с тонну, еле двигающиеся руки. Нестерпимо клонило в сон, даже казалось, что Ганнибалу изменило медицинское чувство дозы, и груженый наркотиком организм не выдержит и рухнет. – Я для тебя теперь просто обстоятельство судьбы, которому ты всячески мстишь. Как и Дракон. – Ты очень неправ, – Ганнибал встал сзади и обнял ледяными мокрыми руками горло Грэма. – Единственное, что изменилось – моё понимание того, на каких условиях нужно достигать того, что уже определено. Уилл выплюнул недожёванный омлет на тарелку, и Ганнибал, поморщившись, разомкнул свои ледяные объятия, скользнув пальцем-льдом под мочкой. По телу прошла короткая и невнятная дрожь: он не понимал, что чувствует – никогда себя не понимал; он не мог даже ответить себе, была ли то дрожь больная, болезненная, сладкая, ранила она его или примиряла с Ганнибалом. Снова зазвонил телефон, и Лектер сграбастал его, прижал плечом, начал вслушиваться. Уилл стал заваливаться набок, и чужая рука вернула его тело в исходное положение. Комната стягивалась и расширялась, сплетённая из многих тысяч пластичных нитей, дымные углы её трепетали. Рядом раздался разочарованный голос: – Мы не сможем улететь сегодня, Уильям. Придётся подождать. По этому поводу другим не было произнесено ни речей, ни ехидных комментариев. После завтрака Уилл кое-как дотащился до лежанки и рухнул. Мутная, тягучая тоска, ничем не перебиваемая горечь – сильнее, чем что-либо на его памяти – навалилась на него душной тяжестью, несравнимой с полным сухого жара телом Лектера, что придавило его к софе этой ночью. Или это был только сон. – Ты жалок. Я здесь добровольно и не нуждаюсь в твоём наркотическом корме. На лице Лектера появилось что-то вроде «выбирай выражения», но он не произнёс ни слова. Наконец он сказал: – Я хочу ещё пожить на этом свете, Уилл Грэм. Больше он не давал ему препаратов, не давал и пить что-либо градусом выше, чем вода, и в единственной комнате, занимавшей почти всю площадь дома, воцарился хрупкий локальный мир, слушающий мышиные шорохи из подпола. К ночи Уилл почувствовал себя достаточно в сознании, чтобы самостоятельно оседлать скрытые тёмными брюками колени. Ткнулся в свежевыбритую впалую щёку и, надавив рукой на грудь, заставил Ганнибала откинуться на спинку дивана. С силой прижал к спинке запястья, считая их ровный пульс. Какой чёткий, какой стабильный, удар, удар, ещё удар; каждый удар испытывал его, подталкивал заставить эти неумолимые интервалы смешаться. Вам ли тягаться с природными ритмами, пациент номер неизвестен, услышал он голос из самого центра головы. Имени вам нет, вы какой-то, мать его, вечный вопрос. – Если ты умрёшь, – прошептал Уилл, вспугивая дыханием отросшие седые волосы у уха, – то некому будет звонить. Лектер, улыбнувшись, легко выдрал руки из захвата и огладил, почти любовно, линию челюсти, щёку, задержал палец на ухе, а вторую руку вплёл в кудрявый затылок, как однажды, отчего Уилла затрясло. Он всем телом предвкушал удар, рвущую кишки боль, и закрыл глаза, чтобы не видеть, как они свешиваются вниз через его улыбающийся живот. – Мне нравится, как на тебя действует страх, Уильям, – прошептал Ганнибал в его кривые от предвкушения боли губы. – Он делает тебя сильным. «Смотри, что ты делаешь. Видишь? Видишь? Что ты сделаешь теперь?» Уилл был не уверен, что хотел бы идти дальше. Чувствовать себя побеждённым и сдаться – большая разница; второе отчуждало от тебя всякое право. Открыв глаза, он усмехнулся на чужой голодный взгляд, любезно прикрытый любопытством – Ганнибал не наступал сам, но и не думал уходить. Они сидели так долго – Лектер просто пробовал его тело пальцами сквозь одежду, почти профессионально – как в поисках злокачественной опухоли, жравшей пациента, – если волю можно было принять за таковую, а Уилл просто костенел и плавился на чужих острых коленях. Воздух густел, словно после тяжёлой борьбы, казалось, можно было положить на него руку. Край царапавшегося о Лектера сознания поймал ощущение, что секунда – и его съедят. Губы Ганнибала, как две гусеницы, расползались в стороны, обнажая кривоватые зубы. Он уже жрал его – глазами, руками, терпким и стойким запахом. – Господи, – дёрнулся Уилл и накрыл его губы своими, чтобы не видеть, как смеются гусеницы. Ганнибал дрогнул, дождавшись поцелуя, и ответил – и то был бой, а не поцелуй. В нём не было нежности, и высокомерия тоже не было, а может, было, но густо разбавленное тем, чего Уилл бежал и боялся. – Я не думаю, что Он ответит на твои призывы, – сказал Ганнибал, ловко столкнув с себя Уилла так, что тот приземлился плашмя на диван. Сам же навис, наблюдая за ним, как за любимым детищем. В его блестящих глазах Уиллу хотелось повторяться и повторяться, и повторяться. – Я о Нём уже забыл, – Уиллу остро захотелось снова погрузиться в наркотический туман. – И ты забудь. Тебе меня недостаточно? – осклабился. – Теперь материала о тебе хватит, чтобы заполнить несколько залов, – задумчиво протянул Ганнибал, намекая на уходящие ввысь стены Палатинской капеллы. – Надеюсь, что мне теперь не нужно будет оставаться там надолго. Эта фраза надломила что-то внутри, и Уилл на недолгий миг почти физически ощутил уязвимость Ганнибала и его одиночество. Этого хватило, чтобы чуть отстраниться и вместе с тем приблизиться. Он долго смотрел на него и дышал им и тишиной, по-новому смакуя это впечатление, ныряя в эту спасительную лазейку, и сам не заметил, как заснул, успокоенный чужой тенью. Тьма, его старый друг. Ничего не происходило. Ганнибал осторожно встал и тихо выключил свет, оставив лишь ночник. Потом вернулся, сел в кресло напротив и долго сидел неподвижно, почти не моргая, наблюдая за спящим и время от времени тихо сглатывая слюну. *“Boom! Boom! Quel bruit! – entendez-vous? Un homme tire fort sur les marais et les marais l’dévoreront” - "Бум! бум! Какой шум! - вы слышите? Человек громко палит по болотам, и эти болота его пожрут". (грамматически неверно, ритмически песенный ямб) **Boom! Faites attention! - Бум! Осторожно! ***«J'entends chanter La fille damnée». - "Я слышу, как поёт проклятая девушка".