Каждому - свое

Поначалу Армин беспокоится, не слишком ли часто он засиживается в командорском кабинете допоздна. Ждет сплетен, ждет, что Эрвин нахмурится и велит больше не приходить, кроме как по делу. Но всякий раз у разведчиков находятся другие предметы для обсуждения, а Эрвин выглядит вполне довольным тем фактом, что перелистывать страницы старых книг теперь можно не в одиночестве. Поначалу Армин, надо сказать, сам не придает их встречам слишком большого значения. Он раз за разом приходит в командорский кабинет, читает вслух или про себя, наслаждаясь бесценным содержимым запретных книг, иногда подклеивает те, которые время потрепало особенно сильно, и поначалу совсем не задумывается о том, что во время чтения сидит к Эрвину слишком близко. Даже когда тот с помощью Майка устраивает в кабинете перестановку, и кресло с жесткой спинкой и резными подлокотниками отправляется в угол, а за стол перемещается небольшой диванчик, на котором так удобно сидеть вдвоем, Армин почти не обращает на это внимания. Первым откровением становятся руки. У Эрвина большие широкие ладони и длинные сильные пальцы, но книжной страницы он касается бережно и легко, словно хрупкого сокровища. Армин смотрит на эти руки с будто намертво въевшимися пятнышками чернил и отчаянно хочет, чтобы они прикасались к нему. Хочет сам дотронуться до рук Эрвина, ощутить их тепло, нащупать, где они загрубели от тренировок и прочих тягот армейской жизни. Но Армин Арлерт — юноша скромный и благовоспитанный, он никогда не позволяет себе лишнего. Сперва он пугается подобных мыслей. Казнит себя, гонит их прочь — ведь разве можно? Думать так о своем командоре — позволительно ли? Днем удается отвлечься, вечерами — сосредоточиться на книгах, но по ночам естество берет свое, и Армин видит ослепительно яркие сны, в которых проводит время с Эрвином самым восхитительным и непристойным образом, какой только можно себе представить. Стыдясь смотреть Эрвину в глаза, Армин совершает ошибку, результатом которой становится еще одно откровение — губы. Довольно полные, четко очерченные, слегка обветренные. Армин смотрит на них и думает, как Эрвин целуется. Грубо, с напором или же наоборот мягко и ласково? Или вовсе как-то иначе? Неопытному Армину третьего варианта и на ум-то не приходит. О том, кого мог бы целовать Эрвин, он и вовсе старается не думать — в животе сразу словно начинают ворочаться холодные колючие щупальца, скользят внутри, царапая кишки, раздирая легкие, обвиваясь клубком вокруг сердца. Еще чуть-чуть — и сожмут этот нелепый трепыхающийся комок, раздавят в кашицу, и по колючкам потечет ярко-красная кровь. Да, лучше уж не думать о том, с кем Эрвин целуется. В мыслях Армина — с кем угодно, только не с ним. Дни проходят за днями, Армин не может вспомнить, в какой момент у него появляется новый страх: а вдруг Эрвин интересуется только женщинами? Армин мотает головой, гоня прочь эти мысли, и думает, что ради такого дела он согласен даже платье надеть. И чулки с подвязками. И... что там еще девчонки носят? Эрвину, кажется, и в голову не приходит, что Армин мается такими вопросами. Он не замечает, как тот жмется ближе и вот уже несколько вечеров сидит совсем уж вплотную, разве что на колени еще не залез. Эрвин — командор разведки, его голова занята множеством других, куда более важных забот. Где ему обращать внимание на подобные мелочи? А Армин тихо млеет, прижимаясь к его плечу, тайно вздыхает и стесняется выбирать для чтения вслух стихи о любви. Ему кажется: начнешь читать такое — и сразу выдашь себя с потрохами. Очередной вечер опускается на мир легко и невесомо, Армин даже не замечает, как сгущается за окнами темнота. Он снова сидит в кабинете Эрвина и листает сборник стихов. Строки на желтоватых страницах, как вода в ручье: плавные и звонкие. Но в сознании не отпечатываются — Армин думает о том, как он будет спать грядущей ночью. Ему боязно от мысли, что можно ненароком шепнуть имя своего командора во сне. Так, как не обращаются к старшим по званию, а произносят имена любимых, желанных, тех, без кого не дышится полной грудью. Армин переворачивает страницу и отчаянно хочет, чтобы Эрвин обнял его одной рукой за плечи, как он иногда делает. Но, видно, не в этот раз. Впрочем, и той малости, что есть, хватает — до жаркого, стыдного напряжения в паху. Оно — главная причина, почему Армин предпочитает держать книгу на коленях. Вернее даже не совсем на них. Он не сможет уснуть, точно не сможет. Неудивительно, что выбор падает на стих о бессоннице. — После бессонной ночи слабеет тело... — начинает читать Армин и отстраненно поражается, как ему удается сосредотачиваться на строках. Когда в кабинет врывается Ханджи, он роняет книгу и лезет под стол, чтобы поднять. И там в голову внезапно и тяжело, как обухом по затылку, бьет одуряюще пошлая мысль. Настолько пошлая, что Армин замирает, не в силах поверить — он ли это? Но все равно безумно хочет провести руками по бедрам Эрвина, заставив раздвинуть их, добраться до ширинки и, расстегнув, взять в рот его член. Наверху препираются Ханджи с Риваем, Эрвин тихо вставляет пару слов, но Армин ничего не слышит. Он думает, что Эрвину достаточно слегка передвинуть ногу, чтобы надавить ребристой подошвой сапога ему на пах, и вовсе забывает, как дышать. Приходится срочно вспоминать титанов, Трост, растерзанные тела павших товарищей, чтобы этот горячечный жар отступил хоть немного. Когда Эрвин вытаскивает Армина из-под стола, тот все еще горит и ничуть не уверен, что сможет заставить голос не дрожать. Но под спокойным и выжидающим взглядом из-под густых бровей ему как-то удается совладать с голосом. Армин знает, что он трус и слабак. Что мог бы уже не раз, не два и даже не десять просто податься вперед и прижаться губами к губам Эрвина. И неважно, что получится наверняка неловко и глупо, ведь этот жест понятен без слов. Но вечер за вечером Армин продолжает молчать, душит в глубине себя непристойные фантазии, тает от случайных прикосновений и притворяется спящим, чтобы командор — сам командор! — снимал с него сапоги и оставлял спать на диване. И когда сегодня, как уже не один раз до этого, Эрвин укрывает его своим плащом, Армин только чуть задерживает дыхание и изо всех сил старается не плакать.