Запятнанная репутация

Когда Северус Снейп вышел из Хогвартса, на улицах уже зажгли газовые фонари. Смеркалось; с темнеющего облачного неба мелко сеял дождь. Снейп с сожалением вспомнил, что, спеша отделаться от леди Нарциссы, забыл в конторе свой зонт — теперь из-за дождя его старенький поношенный сюртук непременно испортится. Снейп поднял воротник и быстрыми шагами двинулся по улице, направляясь к пансиону миссис Макгонагалл, где останавливался, когда приезжал в Лондон. Холодный ветер продувал насквозь, остужая пылающее лицо Снейпа и взметывая полы его сюртука. Снейпа окружал влажный, липкий туман, такой густой, что редкие прохожие, выныривая из него, почти сразу же растворялись бесследно, точно видения. Туман был желтым, черным и оранжевым одновременно; Снейп, непривычный к лондонскому смогу, едва мог дышать. Он намеревался дойти до пансиона пешком: всегда бережливый, сегодня мистер Снейп и так намного превысил свои расходы, и ему не хотелось тратить деньги, как он считал, попусту. Но не успел Снейп преодолеть и половины пути, как дождь пошел чаще, а сам он порядком продрог, промок и уже хлюпал носом. Завидев в тумане расплывчатые очертания кэба, Снейп ускорил шаг и вскоре поравнялся с экипажем. Кэбби, сидевший на облучке, такой же понурый и промокший, как и всё вокруг, коснулся шляпы и сипло спросил, куда везти джентльмена. Снейп на мгновение задумался. — На Диагон-аллею, к заведению мадам Розмерты, — сказал он. Извозчик подмигнул и присвистнул. — Сделаем, сэр! Снейп забрался в кэб, и экипаж тронулся, медленно погружаясь в густой туман. Снейп и сам не знал, почему вдруг передумал ехать в пансион, как намеревался. Он уже успел пожалеть о своем необдуманном поступке, когда кэбби, услышав адрес, подмигнул ему — Снейпа покоробило, что этот плебей (как Снейп охарактеризовал извозчика) принял его за сладострастника, решившего вечерком поразвлечься. В воображении мгновенно возникла картина: когда экипаж остановится на Диагон-аллее, кэбби, принимая плату, осклабится или, чего доброго, еще и отпустит какую-нибудь скабрезную шутку. При этой мысли Снейпа передернуло. За то время, пока кэб, трясясь, кружил по улицам Вест-Энда, Снейп немного согрелся, но вместе с теплом вернулась и мигрень, частенько мучившая беднягу стряпчего. Возникнув еще во время визита Нарциссы Малфой, теперь она била в висок, заставляя Снейпа морщиться от боли. Он протер тыльной стороной руки запотевшее стекло, надеясь отвлечься разглядыванием бесчисленных и в большинстве своем незнакомых ему улиц, но головная боль не унималась, а лондонские улицы, залитые дождем и подернутые туманом, показались ему унылыми, блеклыми и неимоверно грязными. Сегодняшнее неприятное происшествие в кабинете Филча снова и снова всплывало в памяти Снейпа. Привыкший к размеренному, неспешному течению жизни в Уилтшире, где каждый день был наполнен пусть и однообразными, но отнюдь не изнуряющими и даже приятными в своей монотонности трудами, Снейп был выбит из колеи. Он не мог простить этим бессовестным людям денег, с которыми ему пришлось расстаться совершенно напрасно, а еще больше — того унижения, что он испытал. Снейп чувствовал себя так, словно это его выпороли на глазах у всего Хогвартса. Ко всему прочему, ему предстояло еще сообщить леди Нарциссе неприглядные факты о ее непутевом сыне, и Снейп, подбирая в уме подходящие слова, уже предвидел ее реакцию и заранее начинал нервничать. Между тем респектабельные дома Вест-Энда за окном экипажа сменились домами попроще: кэб въезжал в Ист-Энд. Шум, слышный еще издали, нарастал, и в нем уже можно было различить отдельные звуки: визгливую женскую брань, завывание нищих, просящих милостыню, хрип шарманки, пьяный ор, несущийся из дверей пабов, плач младенца, голоса гулящих девок, зазывающих клиентов, крики уличных торговцев: «Рыба и хлеб всего за пенни!» — «Ананасы! Ананасы! Полпенни ломтик!» — «Рисовое молоко! Кому рисовое молоко!» — «Новые песни, три ярда песен всего за пенни!..» От разноголосого гама, грохота колес по мостовой и фальшивой музыки голова у Снейпа разболелась еще сильнее. Он проезжал мимо кособоких домишек бедноты, подступающих друг к другу так тесно, что казалось, они пытаются свалить друг друга в мутные от грязи и нечистот воды Темзы; мимо пятиэтажных, загаженных до невозможности и набитых битком доходных домов; мимо пабов, у дверей которых жались, прячась от дождя, гулящие девки, давно утратившие какую-либо привлекательность; мимо глухих заборов, из-за которых доносилось мычание скота или злобный собачий лай. Запах селедки, пропитавший сами эти стены, проникал даже внутрь кэба. Снейп прижал к лицу платок, но вонь все равно каким-то образом забиралась в ноздри. То ли от этой вони, то ли от усталости Снейпа подташнивало, и он вздохнул с облегчением, когда кэб наконец остановился. Стараясь не смотреть кэбби в лицо, чтобы не встретиться с его понимающе-снисходительным взглядом, Снейп торопливо расплатился, еще раз возмутившись про себя лондонскими ценами — как ему казалось, взвинченными до небес. Не глядя по сторонам, Снейп зашагал к освещенному двумя газовыми фонарями дому, украшенному с той известной долей вульгарности, что приличествовала «увеселительному заведению для респектабельных джентльменов». Снейп шел быстро, опасаясь, что на Диагон-аллее, запруженной проститутками, к нему пристанет одна из наглых размалеванных девиц, работающих на улице, — Снейп всегда ими брезговал и даже (хотя и не признавался себе в этом) немного их побаивался. Шарахнувшись от уличного торговца, предлагавшего «угостить свою милку улитками», Снейп подошел, наконец, к заведению мадам Розмерты. Молоденькая девчушка с рыжими кудряшками, стоявшая в дверях с игривым и в то же время глуповато-заносчивым видом, широко улыбнулась Снейпу. Он хотел обойти ее, но прыткая девица обвила его руку своей пухлой рукой, прижалась к Снейпу всем телом и, пропустив мимо ушей его вялые протесты, потащила в общий зал. — Добро пожаловать в «Цветник мадам Розмерты», сэр! — выдала она заученную фразу, повиснув у Снейпа на руке. — Мы всегда рады щедрым джентльменам. Вы ведь щедрый джентльмен, сэр? — девчушка попыталась чмокнуть Снейпа в шею (выше она не дотягивалась), но Снейп, несмотря на то, что растерялся от такого напора, успел вовремя отшатнуться. Он оказался в просторном зале, убранном с показной роскошью: со множеством круглых столиков, тяжелыми бархатными портьерами винного цвета с золотыми шишечками и барной стойкой с зеркалом позади. Вернее, зал был бы просторным, если бы не возбужденная, хохочущая, пьющая и поющая толпа, заполонившая его. Яркий свет, отражающийся от зеркал, развешанных повсюду, слепил глаза; звон бокалов, заливистый смех «дам», громкие голоса захмелевших мужчин, музыка и топот танцующих оглушали; удушающий аромат духов мешался с запахами имбиря, спиртного и пота. Взгляд Снейпа выхватывал отдельные разноцветные вспышки: веер из павлиньих перьев в руке, обтянутой розовой шелковой перчаткой; ярко накрашенные губы певички, берущей высокую ноту; мягкая женская грудь, густо напудренная, с прорисованными синим карандашом «нежными» венками; мужская рука, хлопающая по полуобнаженному белому бедру… Снейп почувствовал головокружение. Он не любил заходить в общий зал — отчасти из-за боязни встретить там знакомых, отчасти из-за отвращения и стыда, что он испытывал, глядя на всё это развеселое, шумное, бесстыдное пиршество порока. Снейпа не привлекал, а, напротив, отталкивал такой неприкрытый разврат. Оказавшись в самом его сердце, Снейп вновь пожалел о своем необдуманном решении. На его счастье, мадам Розмерта, пышнотелая розовощекая дама средних лет, пришла ему на помощь. Появившись из-за барной стойки, хозяйка заведения выплыла Снейпу навстречу, подобрав свои бесчисленные шуршащие шелковые и атласные юбки, каждая из которых отличалась от другой по цвету и орнаменту. — Мистер Снейп! — пропела мадам Розмерта низким грудным голосом. — Какой приятный сюрприз! Как давно вас не было! Я уж думала: «Неужели наш любимый мистер Снейп нас забыл?» Всё-то вы печетесь о делах, себя не жалеете. Ах, если бы каждый мужчина был как вы! Я так и сказала нашей Доброй Лили: «Если бы каждый мужчина был таким порядочным и совестливым джентльменом, как мистер Снейп, давно бы уже настало Царство Божие на земле!» — и мадам Розмерта истово перекрестила дебелую грудь. Тут ее взгляд упал на девицу, всё еще крепко державшую Снейпа за локоть. — А ты что здесь? Что ты удумала? — сладость в голосе мадам Розмерты мгновенно исчезла, зато вдруг появился простонародный выговор: хозяйка «Цветника» была отнюдь не француженка, хоть и требовала называть ее «мадам» — для солидности. — Ну не дура ли ты? — привести мистера Снейпа в общий зал! Вы уж простите Лаванду, — опять повернулась к Снейпу мадам Розмерта. — Только что из деревни, никаких манер, фи! Я ее в услужение взяла, девушка она хорошая и старательная, хоть и простушка: даже имя свое новое запомнить не может. — Здесь необходимо заметить, что Мадам Розмерта, следуя названию своего заведения, всем своим подопечным меняла имена на более, как она считала, изысканные «цветочные». — Но после поста, сами понимаете, от клиентов отбоя нет, вот и приходится даже таких глупышек джентльменам предлагать. Идемте, мистер Снейп, я сама провожу вас к Лили. Она, верно, уже освободилась. Взяв Снейпа под руку, мадам Розмерта вывела его из общего зала. Лестница с вычурными витыми перилами вела на второй этаж, где располагались комнаты девушек. Мужчины со своими дамами (а то и с двумя) поднимались наверх или, натешившись, спускались обратно в общий зал, чтобы восстановить силы. Взглянув на этот, казалось, неиссякающий поток человеческих тел, Снейп поспешил поскорее свернуть под лестницу, где в тени скрывалась еще одна дверь, — и нос к носу столкнулся с вороватого вида джентльменом, который, похоже, пытался проскользнуть к выходу незамеченным. — Куда это вы так торопитесь, мистер Люпин? — вопросила мадам Розмерта, заступив ему дорогу. — Пользуетесь, значит, простотой моей Доброй Лили и думаете, что ее услуги вам и впрямь задаром обойдутся? Мистер Люпин, не оставляя надежды протиснуться между лестницей и телесами мадам Розмерты, пробормотал что-то невнятное. — Лили хоть и ирландка, но всё же она работает не где-нибудь, а в моем заведении, и тоже имеет право на приличное вознаграждение! — продолжала Розмерта. — Была бы она дурнушкой, грязнулей или неумехой, как те, что на улице, я бы ее не держала. Вот даже мистер Снейп, достойный джентльмен с безупречной репутацией (между прочим, стряпчий в солидной конторе, а не мошенник вроде вас, мистер Люпин!) выделяет ее из всех моих девушек, — Розмерта замолчала, весьма гордая собой, ибо полагала, что своей прочувствованной речью убила двух зайцев: пристыдила плохого клиента и сделала комплимент хорошему. Но Снейп, не оценивший дипломатического искусства мадам Розмерты, с раздражением подумал, что наивная женщина, сама того не заметив, как бы представила его скользкому типу, с которым он не желал водить никакого знакомства. Тот же (должно быть, сообразив, что сбежать на этот раз не удастся), принялся рыться в куцей, засаленной от долгого ношения жилетке; насколько можно было судить по выражению его лица, платить ему было нечем. Но, как любила говаривать мадам Розмерта, она «и не таких заставляла раскошелиться». Ловко выудив у него из кармана часы без цепочки, мадам Розмерта отправила их в один из многочисленных карманов, спрятанных в складках пышной юбки, а ошеломленному прохвосту заявила: — Так-то будет лучше, мистер Люпин! Вернете ваши часы, когда принесете мои деньги! Не такой уж вы и ценный клиент, чтобы я ради вас кредитами разбрасывалась — так и разориться недолго. А дело мое и без того затратное, вон одних только свечей сколько изводится, впору собственный свечной заводик заводить! Не проявив никакого сочувствия к тягостям бизнеса мадам Розмерты, скользкий тип проворно прошмыгнул мимо Снейпа и вскоре скрылся в дверях. Розмерта же, обнаружив, что Снейп почему-то не пришел в восторг от ее способностей решать деловые проблемы, а, наоборот, заметно сник, по-своему истолковала его кислую мину и горячо заверила: — Прошу меня извинить, мистер Снейп, как раз к вам мои слова не относятся! Для таких благородных джентльменов я готова хоть на целый год кредит открыть. И сама-то Лили как вас уважает, куда больше, чем всех прочих клиентов: всё только о вас говорит, беспокоится о вашем здоровье, будто вы ей отец родной. Измученный сегодняшними треволнениями (а под конец — еще и этой нелепой пошлой сценой с типом, будто бы сошедшим с подмостков фривольной комедии), мистер Снейп не нашел в себе сил, чтобы ответить. Ему совсем не хотелось, чтобы Лили уважала его как «отца родного», а уж тем более не хотелось думать об остальных ее клиентах. Вот почему, когда мадам Розмерта без стука распахнула дверь в чулан под лестницей, который она высокопарно называла «будуаром Лили», Снейп вошел туда с тяжелым сердцем. Он подозревал, что увидит Лили в постели, и не хотел этого видеть. Но, к его облегчению, кровать оказалась накрытой покрывалом, а Лили — одетой в простенький пеньюар; склонившись над кувшином, она капала в него что-то из маленького граненого флакона. Пахло уксусной эссенцией. — Лили, душенька, гляди, кто к тебе пришел, — сказала мадам Розмерта, выглядывая из-за спины Снейпа. Лили подняла голову, увидела Снейпа и просияла. Схватив кувшин и таз, она скрылась за ширмой, приветливо крикнув оттуда: — Мистер Снейп, обождите малость, я скоренько! Снейп прошел к маленькому псевдо-индийскому столику, оглядывая знакомую комнатку со скошенным потолком, — в ней ничего не изменилось с тех пор, как он был здесь в прошлый раз, и это постоянство ему нравилось. На подоконнике — клетка с канарейкой (Лили любила ее нежный щебет); на стене — выцветшие вышивки в рамочках и две аляповатые картинки: святой Патрик, изгоняющий сонмище змей, и слащавая Богородица с пухленьким, умильно глядящим Младенцем. Стул с плетеным сиденьем и низенький табурет; старая ситцевая ширма; небольшое зеркало напротив узкой кровати, накрытой малиновым покрывалом. Снейп присел на стул. На столике перед ним горела единственная свеча: по-видимому, рачительная мадам Розмерта не считала нужным расточать свечи на такую скудную обстановку. Но Снейпу был приятен и этот приглушенный свет, и милая простота комнатки — так же, как ему был приятен певучий ирландский акцент Лили. Дожидаясь ее, он, как всегда, рассматривал рисунок на ширме в «индийском» стиле: сказочный дворец раджи и пасущиеся невдалеке лани. В трепещущем свете свечи рисунок словно бы оживал и уже не казался таким неуклюжим. Тем временем Лили закончила свой туалет и вышла из-за ширмы, на ходу собирая густые темно-рыжие волосы в незамысловатую прическу. — Вот и свиделись наконец, — сказала она, кротко улыбаясь. — Соскучилася я, кто только уже не пришел, а вас всё нет и нет. Лили помогла Снейпу снять сюртук и начала расстегивать его жилет, а тот затаил дыхание, глядя сверху вниз на ее склоненную голову. Он ощущал близость Лили, и его охватывало какое-то беспокойное, болезненно-сладкое чувство — Снейпу нечасто доводилось испытывать подобное. Тепло, умиротворяющее и утешающее, ради которого он и возвращался вновь и вновь в эту маленькую темную комнатку под лестницей, разливалось в душе Снейпа — и, потонув в этом тепле, исчезали все его тревоги и горести. Снейпу не верилось, что кто-то и в самом деле хочет заботиться о нем. Странно и радостно было ему думать об этом — ему, угрюмому одинокому человеку, до которого никому не было дела, — и он сказал с нежностью, но лишь в мыслях, как и всегда: «Милая Лили! Милая, добрая Лили, узнав тебя, невозможно не полюбить». В этот момент раздался стук в дверь, заставив Снейпа вздрогнуть. Тут же дверь отворилась, и из-за нее показалась голова мадам Розмерты. — Ах, не конфузьтесь, пожалуйста! — пропела она, вплывая в комнату с подносом, на котором при каждом ее шаге звенели маленький чайник и прямо-таки крохотная чашка. В комнате запахло жасминовым чаем. — Какая трогательная картина! Просто наслаждение душевное — смотреть на вас, — продолжала мадам Розмерта; она поставила чайник и чашку на столик и, шурша юбками, направилась обратно к двери. — Ну воркуйте, воркуйте, голубки. Не буду вам мешать. Дверь за мадам Розмертой закрылась. Лили потянулась к галстуку Снейпа, чтобы развязать, и Снейп, всё еще во власти той непривычной нежности, что робко затеплилась в нем от прикосновений Лили, перехватил ее руки и попытался коснуться губами пальцев. Лили заметно смутилась. — Не нужно этого, мистер Снейп: руки-то у меня не как у леди, — сказала она, мягко отнимая у него свои руки. — Это всё от стирки — от щелока да от воды холодной. Но я не в обиде, мне лишь бы для сыночка лишнюю денежку заработать. Мадам Розмерта уж такая добрая женщина, разрешила мне заместо прачки за девушками белье стирать, — Лили усадила Снейпа на плетеный стул и заботливо подставила табурет ему под ноги, а сама присела на кровать и принялась рассеянно разглаживать складки на покрывале. — Раньше-то, когда вы к нам еще не заходили, сыночек мой со мной жил, да недолго. Мадам Розмерта сказала, что не дело это — ребеночку здесь жить. Да ведь и правда, сами посудите: что хорошего в Лондоне? Ни свежего воздуха, ни солнца. Он у меня уж который год на ферме живет — у родни, не у чужих, чего уж тут грустить, — проверив, заварился ли чай, она наполнила чашку и подала Снейпу. — Но я все-таки по нему так скучаю, мистер Снейп, так скучаю. С тех пор, как увезли, так и не видела ни разу моего Гарри. Поди, большой уже вырос, на деревенских-то харчах да на молочке парном. А я лучше сама не поем, но каждый месяц денежку исправно высылаю на его содержание. Да что там деньги — так уж его люблю, вот кажется и умерла бы за него, если б надо было, — Лили тихонько вздохнула. Не считая нужным отвечать, Снейп отпил чаю. Зеленый чай он не любил, и ему не нравился приторный привкус жасмина, но Лили так заботливо подливала ему из чайничка, так ласково вкладывала теплую чашку ему в руки, что вскоре Снейп почувствовал, как головная боль утихает, а в душе воцаряется покой. — Сестра недавно весточку прислала, — продолжала Лили, не замечая, что Снейп ее не слушает, — казалось, Лили уже и позабыла, что разговаривает с ним, а не сама с собой. — Пишет, ей с мужем Гарри моего кормить больно накладно стало — мол, своего мальца поднимать надо; вот я и попросила мадам Розмерту дать мне еще хоть как заработать. А мне и не трудно совсем, с клиентами-то вообще не устаешь, это ж не то, что на поле у арендатора батрачить. А стирка — что ж, я и в деревне всю семью обстирывала. Зато теперь, Бог даст, смогу и откладывать понемножку. Уж как я хочу, чтоб мой Гарри выучился, тоже джентльменом стал, — сказала она мечтательно. — Вот смотрю на вас и каждый раз его вспоминаю. Такой же он у меня: тихий да спокойный, он и не шумел никогда, и не мешал никому… И что это мадам Розмерта выдумывала? — Лили опять вздохнула. — И волосики-то у него темненькие, вот прямо как у вас, — умилившись, она вдруг погладила Снейпа по волосам, смутив его этой неожиданной лаской. — А глазки какие смышленые! Когда родился, таким слабеньким был — повивальная бабка сказала, что помрет ребеночек, а мой мальчик взял да и выжил. А пока болел мой Гарри, я места себе не находила, даже к гадалке его носила, мадам Сивилле. Так она всю правду сказала: что выживет младенчик, хоть и в чужих людях вырастет. А еще родимое пятнышко у него на лобике заметила и сказала, что на роду ему написано других спасать, прямо как Господь наш Спаситель. Вот я и думаю: священником станет, что ли? Или констеблем? А и то, и то хорошо, лишь бы не как его папаша — связался с нашими ирландскими баламутами, «Орден Феникса», — стало быть, Ирландию хотят возродить, взрывают да стреляют исподтишка. Вы, мистер Снейп, небось, читали о том в своих газетах. Который год мой Джеймс в бегах, даже обвенчаться мы с ним не успели. А так-то уж давно бы обвенчались, грех без венчания-то жить — все ж-таки мы католики. Снейп почти не вслушивался в ее наивную болтовню — он пребывал в каком-то сладостном зыбком полусне, разомлев от тепла, горячего чая и убаюкивающего ирландского говора Лили. Но разрозненные обрывки фраз, всё же достигнувшие его сознания, напомнили Снейпу о леди Малфой и ее сыне. Снейп нахмурился. — Что-то вы смурной сегодня поболее обычного, мистер Снейп, — заметила сердобольная Лили, обеспокоенно вглядевшись в его лицо. — Не приключилось ли чего? Вы бы мне рассказали как на духу — может, я и не шибко в ваших делах понимаю, но вот сами увидите — как расскажете, от сердца отляжет, вам сразу и полегчает. Снейп догадывался, что она права, — ведь он уже не в первый раз рассказывал доброй Лили о своих заботах, а выговорившись, действительно чувствовал себя куда лучше. Но на сей раз он не знал, как рассказать Лили о том, что он узнал от Филча, — Снейпу казалось, что он оскорбит свою милую добрую Лили подобной неприглядной историей. Поэтому он сухо сообщил: — Одна почтенная дама из Уилтшира, леди Нарцисса Малфой, попросила меня принять участие в ее сыне. Я навел справки и выяснил, что юного Малфоя исключили из учебного заведения, где он получал образование, а сам он поддался соблазнам города. Я не могу себе представить, как рассказать об этом его матери. Подозреваю, что подобные известия могут ее весьма… — Снейп поморщился, живо вообразив себе реакцию леди Малфой, — огорчить. Лили сокрушенно покачала головой: чувствительную девушку растрогала забота достойной леди о своем сыне. — Что же парнишка? — спросила она. — Никак я вас не пойму — играть он пристрастился или к выпивке? Или с девками загулял? Так это не страшно, — горячо заверила она Снейпа. — Дело молодое — лишь бы с уличными не спутался; а в приличном заведении оно ничего. Однако, несмотря на все старания доброй девушки утешить его, Снейп по-прежнему выглядел не на шутку обеспокоенным. — А каков он с виду-то — юноша этот? — продолжала расспрашивать его Лили. — Может, он и к нам захаживает: в «Цветник» частенько молодые джентльмены наведываются. А я бы его узнала да попросила матушке написать, чтобы леди не беспокоилась. Материнское сердце — оно всегда за детей болит. Вот и Богородица наша, — Лили почтительно посмотрела на слащавую картинку на стене, — о Сыне своем страдала. Снейп ответил не сразу. — Видите ли, милая Лили, — произнес он в конце концов, испытывая отчаянную неловкость, — дело, порученное мне леди Малфой, осложнилось в виду некоторых… причин, которые любой воспитанный человек счел бы неподобающими темами для беседы, — судя по растерянному выражению лица, добрая девушка не поняла ни слова, хотя и очень старалась; поэтому Снейп пояснил: — Этот юноша… юный Малфой… понимаете, дорогая Лили… тогда как его ровесники, даже если и проводят время в известных заведениях… — Снейп замялся, подбирая слова, и начал снова: — Тогда как другие юноши… выражаясь иносказательно… играют в покер, юный Малфой предпочитает играть в баккара. — Так он всё ж-таки картежник! — радостно отозвалась Лили — наконец-то ее респектабельный джентльмен сказал хоть что-то понятное! — и спросила сочувственно: — Что, сильно проигрался, да? Снейп отвел глаза. — Боюсь, вы неправильно меня поняли, милая Лили, — проговорил он. — Под «баккара» я подразумевал… если можно так выразиться… приношу свои глубочайшие извинения за то, что оскорбляю вас беседой о столь… неподобающих вещах… — Снейп невольно понизил голос. — Словом, юный Малфой, как меня уведомил его тьютор, предался в столице «немецкому пороку». Лили помолчала, раздумывая, что бы это могло значить, но затем припомнила, как намедни о чем-то подобном рассказывала ее товаркам девушка из заведения мадам Максим, прехорошенькая юная хохотушка Флёр. — А-а-а, так вот оно что, «немецкий грех», — повторила Лили. — Как воспитанные люди-то разговаривают — не сразу и поймешь; будто на другом языке говорите. А парнишка этот Малфоев, наверное, ровесником моего Гарри будет, молоденький совсем, — Лили печально вздохнула. — Вот что я думаю, мистер Снейп: не мог он сам до таких греховных дел додуматься. Верно, сбил его с пути какой-нибудь лондонский прохиндей. Сама-то я с такими господами не знакома, но от наших девушек слыхала про одного, держит дом свиданий. Только это не здесь — у нас на Диагон-аллее такого содома, благодарение Господу, отродясь не было, — Лили истово перекрестилась, — а неподалеку, на Ноктюрн-аллее. Название я не знаю, но люди прозвали это заведение «Дырявый котел», уж понятно почему. Вы прямо сейчас туда и идите, мистер Снейп, — встрепенулась она вдруг. — Кто поможет бедному парнишке, как не вы? Правильно эта леди к вам обратилась: вы с виду хоть и бирюк бирюком, уж вы меня извиняйте, но сердце у вас золотое, я-то лучше всех это знаю. Снейп не ответил: настолько тема их разговора смутила его. Кроме того, Снейпа коробило, что Лили, его добрая чистая Лили, рассуждает о подобных мерзостях с такой простодушной прямотой. Он нервно вертел в руках пустую чашку, не зная, что сказать, и стук в дверь, слишком громкий в воцарившейся тишине, показался ему настоящим спасением. — Лили, дорогуша, не забыла ли ты, что у нас сегодня много гостей? — раздался за дверью грудной голос мадам Розмерты. — Не задерживай мистера Снейпа, лучше помоги ему одеться, — хозяйка «Цветника» открыла дверь и деликатно заглянула в комнату. Убедившись, что Снейп достаточно одет, она вошла, шурша юбками, и с радушной улыбкой стала теснить Снейпа к выходу. — Ах, простите мою Лили, мистер Снейп, — говорила она, — эти ирландки такие болтушки! И да, можете не беспокоиться насчет оплаты — я уже всё записала на ваш счет, и ваш любимый зеленый чай с жасмином тоже! Мадам Розмерта сама подала Снейпу сюртук — по-видимому, ей не терпелось выпроводить его из комнаты, чтобы освободить место для следующего клиента. Впрочем, Снейпу и самому захотелось уйти. Он уже взялся за ручку двери, но Лили остановила его. — Ой, постойте-ка, мистер Снейп! Я же вам шарф связала на День Ангела, а вы всё не приходили и не приходили, — Лили отбежала вглубь комнаты и вернулась с полосатым шарфом крупной вязки. — Шерсть колючая малость, — сказала она Снейпу, оборачивая шарф вокруг его шеи, — но так оно и лучше, для горла вашего слабого полезнее. У Снейпа больно кольнуло сердце. Не найдя подходящих слов, он порывисто прижал ее руку к своей груди — и поспешил выйти, чтобы Лили не заметила навернувшихся на его глаза слёз.