Мой мир

      Мать моя черепаха, кто это? Мастер, это шутка? Что происходит? Что за пацан?!       Я был настолько поражен, ошеломлен, сбит с толку и раздосадован, что на некоторое время даже забыл о расставании с Лео. Ехал на заднем сидении машины рядом с Рафаэлем и таращился пустыми глазами в полосатую цветную шапку своего… наставника? Учителя? Гуру?! Гуру с серьгой в ухе… Вот Майки и Лео повезло, два индуса точно выколотят из них дурь. Рафу так, so-so, непонятно, чем ему поможет этот гигант. Только если вытряхнет брата из панциря раз этак несколько, чтоб тот на собственной шкуре почувствовал, каково это: быть битым по семь раз на дню. А мне.… Возвращаемся к основному вопросу: что за пацан?!       Мы вернулись в Сан-Антонио, где мне предстояло расстаться с Рафаэлем. Белобородый здоровяк остановил машину около какого-то мотеля, не доезжая до города, и повернулся к моему будущему товарищу. Эмерик, кажется? Пожав ему руку на прощание, викинг покосился на нас.       — Ну что, братья, пора расставаться? Прощайтесь.       — Пока, Донни, — сухо сказал Раф, не глядя на меня.       Я только грустно усмехнулся: в самые душевные моменты с братом словно столбняк приключается, он становится таким зажатым! Но обниматься в машине напоследок было неудобно, и я только положил руку темпераменту на плечо, сжав пальцы. Тот обернулся, взглянул на меня. И в янтарных глазах отразилась такая собачья беспросветная тоска, что я вздрогнул. Ободряюще улыбнулся: даже если Лео попытается свалить в самоволку через год, все вместе поедем доставать его, где бы он ни завис. Рафаэль догадался, о чем я думаю, и криво улыбнулся в ответ, едва заметно кивнув. Накрыл своей рукой мою ладонь на своем плече и крепко пожал.       Я и это худосочное чудо, выбранное Мастером мне в напарники, остались на стоянке. Посмотрели вслед увозящей Рафаэля машине, а потом друг на друга. Я с трудом старался придать лицу миролюбивое выражение, потому что все больше получалось расстроено-перекошенное. И, когда мне это более-менее удалось, юноша внезапно рассмеялся. Отбежал к большому старому джипу и запрыгнул на капот, уселся по-птичьи и склонил голову.       — Если хочешь что-то сказать или покричать, давай, — милостиво разрешил он. — Тут все равно две калеки в мотеле, никого не испугает орущая двухметровая черепаха.       — С чего ты взял, что мне это нужно? — спросил я, с трудом сдерживая гнев. Я потерял всю свою семью и оказался на год привязан к какому-то малолетнему щеглу, а он еще смеет так со мной разговаривать!       — Ну, у тебя очень такое, эмоциональное лицо, сразу видно, о чем ты думаешь. На самом деле, может, если мы немножко побеседуем, тебе станет легче? Давай! Привет, Донни! Меня зовут Эмерик! — и он выжидающе уставился на меня. Ничего не дождался. — Ну?       — Что «ну»?       — Говори: «Привет, Эмерик!». В чем проблема?       — Здесь что, клуб анонимных алкоголиков? — воскликнул я и устало потер переносицу. — Бред какой-то…       — Я просто пытаюсь с тобой познакомиться, — улыбаясь, юноша развел руками. — Твой отец писал моему, что ты самый спокойный из братьев, со светлой головой. Пока что вижу только мрачную черепашищу с захламленным черепом. Не смотри на меня так сердито, я просто хочу помочь! Если что — я тебе не наставник, мне нужно доставить тебя к отцу. Уверен, он одним своим… видом поправит твое душевное состояние, — Эмерик невесело усмехнулся, на мгновение задумавшись. Но потом встряхнулся, снова взглянул на меня ясным спокойным взглядом. — Так что? Ты позволишь быть твоим спутником или будешь добираться в одиночку?       — Я не могу ослушаться отца, как бы ни хотел, — пробормотал я, понимая, что мой гнев совершенно необоснован. Это накопившаяся усталость и переживания. И еще Леонардо с его упадническими идеями, только и всего. Надо расслабиться и забыться на год, все равно прямо сейчас я ничего не могу изменить. Собравшись с силами, я поднял голову, — поехали. Я готов.       — Ну, вот и ладушки! — Эмерик соскочил с капота, залез в салон грузовичка. Я только удивился, — а запирать машины в этих краях не принято? Но ничего спрашивать не стал, полез на пассажирское сидение. Покрутился, понимая, что шикарно просматриваюсь со всех сторон для встречных водителей, для пешеходов. И вопросительно взглянул на Эмерика. Тот спохватился. — Ах, да, прости! Вот, держи, заматывайся. Будешь неформал.       — Как ты? — буркнул я и прикусил язык — не очень-то вежливо. Но парень не обиделся, только рассмеялся.       — Нет, еще неформальнее.       Я натянул шапку с большим красным помпоном, замотал половину лица цветастым шарфом, надел солнечные очки и перчатки (интересно, где он раздобыл такие перчатки на трехпалую руку?!) влез в широкую холщовую горчичного цвета куртку. Взглянул на себя в зеркало заднего вида и горько усмехнулся: ну просто зеленая мумия в шмотках. Страх, да и только. Но Эмерик остался доволен и весело кивнул. Попытался завести машину. Та даже не зарычала, стояла, как мертвая. Он снова покрутил ключи в зажигании. Тишина. Вздохнув, я выбрался из салона, подошел к широкой морде грузовичка и открыл капот.       — Эй, у тебя движок сперли! — высунувшись, сообщил я водителю.       Эмерик рассмеялся, хлопнув себя ладонью по лбу.       — Совсем забыл, я же его продал!       Я уставился на парня, как на сумасшедшего. Как можно забыть, что ты продал двигатель от машины, на которой собирался куда-то ехать? Как можно вообще было продавать движок?!       Ооо, Мастер, да за что?!       Эмерик выбрался из машины. Махнул на нее рукой. Открыл заднюю дверь, достал с сидения два рюкзака, протянул мне штаны и ботинки. И беззаботно улыбнулся, почесывая подбородок и глядя на меня. Теперь ясно, почему машина стояла открытая. Нужно быть настоящим умельцем, чтобы сдвинуть ее с места без двигателя. Или запрячь в нее пару волов…       — Одевайся полностью, бери рюкзак и пошли. Продам грузовичок на запчасти через Интернет.       — А куда идти?       — На побережье, сейчас позвоню приятелю, у него тут своя маленькая яхта, переберемся на континент. А потом автостопом.       — Куда?       — Ну, вообще нам в Хорватию.       — До Хорватии автостопом?!       — Не совсем, — усмехнулся Эмерик. Видя, что меня сейчас буквально разорвет от этих недоговорок, парень сжалился и объяснил. — Ты понимаешь, когда пришло письмо Мастера Сплинтера, мне вообще не с руки было оставаться дома. У меня есть пара дел, которые надо закончить. Для начала мне нужно в Барселону. Это недалеко, всего 560 километров отсюда, за полдня доберемся по побережью. Ну как за полдня… часов за 12. Поэтому, пока доедем до Хорватии, я еще порешаю свои вопросы, ты же не против? Как я понял, у тебя что-то вроде каникул? Можешь на меня потратить пару недель?       — Вообще-то у меня тренировка, с твоим отцом, видимо, — сухо заметил я. — Не было такого расклада — таскаться неизвестно с кем по Барселоне…       — Ну, так считай, что тренировка уже началась, — неожиданно перевернул все в свою сторону Эмерик. — На терпение и выносливость. Это же важные для ниндзей качества?       — Ниндзя, — поправил я.       — Та не важно, — юноша хлопнул меня по плечу. — Ну же, Донателло, соглашайся! Мне неохота тащить тебя в Хорватию, а потом возвращаться обратно! Все равно нам по дороге. Провезти тебя в самолете у меня возможности нет, я же не Джохара и не Абхей Анудж, перед которыми все двери открыты. Все равно мы бы добирались на перекладных: машинами, электричками и на своих двоих. Так если есть возможность, чего не воспользоваться? И ты город посмотришь, жемчужина архитектуры все-таки!       Я только фыркнул, закинув за плечо рюкзак, развернулся и пошел прочь от мотеля. Тоже мне, жемчужина. Видел я весь этот жемчуг на фотках и открытках. Мрак: никакой системы, ни вида, ни радости! Но возражать не стал, просто шагал по дороге, не оглядываясь. Эмерик рассмеялся, схватил свой нехитрый багаж и с готовностью поспешил следом.       Этот день был чем-то вроде маленькой катастрофы. Я был оторван от семьи, своего привычного мира, своей надежной, спокойной, прекрасной, светлой, чистой лаборатории. От долгой ходьбы, от невозможности преодолеть большую часть пути в прыжках и полетах, цепляясь за выступающие части зданий, от необходимости топать, топать, топать по пустой трассе, через несколько часов я окончательно выбился из сил. Камешки забивались в обувь, растирая ноги до кровавых мозолей. В глаза, игнорируя очки, летела пыль, когда мимо проезжала редкая машина, не спеша брать нас в пассажиры. Стало жарко, невыносимо жарко в этих ужасных одеяниях. Ткань липла к мокрому потному телу. Рюкзак скоро начал натирать лямками плечи. Если бы на мне не было всех этих хомутов, я бы переносил путь гораздо легче!       Я надеялся, что на яхте мне удастся отлежаться и немного прийти в себя. Куда там! Кораблик оказался совсем крошечным, его швыряло на волнах, как ореховую скорлупку. В меня летели брызги, периодически кидало по палубе так, что я рисковал вылететь за борт. Что сказать? Первое плавание было просто праздником, круизом! Тут я едва нашел в себе силы, чтобы доползти до ограждения и, цепляясь за него, свеситься за борт.       — Тебе что, плохо? — с обезьяньей ловкостью пробираясь по качающемуся полу, ко мне приблизился Эмерик. — Морская болезнь? Чува-а-а-ак… Да ты весь зеленый!       Капитан суденышка услышал эту фразу, и оба парня залились беззлобным веселым смехом. Наплевав на воспитание, на все советы Мастера Сплинтера, на правила хорошего тона, я, с трудом сдерживая рвотный порыв, пробормотал:       — Идиоты…       И тут силы сопротивляться качке закончились, я едва успел отвернуть голову от палубы. Пока, завтрак…       По прибытии в Испанию я больше всего мечтал, чтобы меня раскатали на земле и оставили в покое. На год. Я полежу тут, в пропахшем металлом, маслом и рыбой порту, и приду в себя. Успокоюсь. Вдохновлюсь. Клянусь, Мастер, я уже вдохновлен. Но Эмерик не дал мне даже передышки, схватил куртку и потянул прочь, мимо толкающихся спешащих говорливых испанцев. То и дело повторяя что-то типа: «Sorry, mr.» он неумолимо тащил меня все дальше от моих братьев, куда-то вглубь чужой неизвестной страны. А я устало соображал, что будет, если мозг вдруг перестанет отдавать ногам команду «шагай»? Они пойдут сами, или я просто сразу упаду?..       На дороге Эмерик битый час стоял с вытянутой рукой, встречая каждую машину: никто не хотел останавливаться. Я сидел на обочине, прямо на земле, наблюдая за ним. Прошло всего несколько часов, а я уже уставшая в хлам бесполезная черепаха. Когда, наконец, попытки Эмерика увенчались успехом, единственное, на что я нашел в себе силы, — тихо застонать. Потому что подобрать нас отважился только крошечный синенький Фиат. Вот как я должен в него залезть?! Сложившись вчетверо?!       — Давай ж, Донни! Шевелись! — махнул мне спутник. — Поехали!       — Донни? — рассмеялся водитель. — Это как полностью? Даниэль? Доминик? Дамиан? Добромир? Дориан?       — Донателло, — сухо отозвался я, запихивая в машину сначала рюкзак. Смутно надеялся, что влезет только он. И обучаться в Хорватию тогда ему дорога. А я лучше тут посижу. Но нет, после погрузки багажа еще и место сталось. Пришлось втискиваться в машинку, удивляясь, как она до сих пор не лопнула.       Рядом с водителем сидел пассажир: молодой человек лет двадцати. На коленях, за малым задранных не выше ушей, лежал планшет, и парень сосредоточенно тыкал пальцем по кнопкам, набирая текст. На каждом повороте и кочке он, естественно, промахивался мимо нужной буквы и недовольно шипел на водителя. На наше появление парнишка внимания не обратил, только равнодушно кивнул. Я усмехнулся: прекрасно знаю это состояние. Едва ли он вообще способен был воспринимать, что происходит вокруг. Такой вот странной компанией: разговорчивый веселый водитель, его товарищ, намертво влипнувший в планшет, улыбающийся беззаботный Эмерик и замученный обозленный я — мы направлялись в Барселону. Оказалось, что после наши случайные попутчики направляются во Флоренцию, и Эмерик, не обращая внимания на мои выразительные взгляды и тычки в бок, радостно объявил, что нам тоже очень сильно прям вообще вот по дороге.       — Ты что творишь? — сквозь зубы прошипел я.       — Ну, у меня там тоже дело, — пожал плечами Эмерик. — Слушай, ты такой напряженный! Расслабься! Отдыхай!       Я чуть было не огрел его за такие слова! Отдыхай?! Когда на мне уже панцирь зажарился от духоты, ноги стерты до костей и голова запеклась в этой дурацкой шапке? Бормоча себе под нос проклятия на «оба ваши дома», то есть на Мастера и Эмерика, я отвернулся к окну. Все, баста. Последний раз выбираюсь из дома! Больше никуда не поеду!       В Барселону мы добрались уже затемно. Остановились в каком-то крохотном хостеле. Я ничего не видел вокруг от усталости. Только повалился на кровать в маленькой комнате, уже лежа сдирая с себя неудобные шмотки. Водитель и его брат (как оказалось, писатель-на-планшете был его старшим братом по материнской линии), которые ночевали с нами в одной комнате, уставились на меня: с откровенным изумлением — первый, и насмешливым любопытством — второй. А я, устало глядя на них и понимая, что мне глубоко безразлично, сколько человек увидят меня и что со мной сделают, фыркнул:       — Давайте, скажите уже что-нибудь. Жду.       Братья переглянулись. Писатель неожиданно рассмеялся и вышел из комнаты, прихватив с собой планшет. А водитель, хмыкнув, легко забрался на второй уровень двухэтажной кровати, сказал:       — Доброй ночи, Донни! — и, дотянувшись до выключателя, погасил свет.       А я лежал в темноте, глядя в пространство. Мне страшно хотелось спать, но от перенапряжения, от волнений этого дня не мог заснуть. Таращился в деревянные поперечки верхней кровати, вяло перебирая в уме события, произошедшие со мной. Вспоминая причины. Пытаясь выстроить все в логическую цепочку. Но она рушилась, едва раздавался зычный храп нашего водителя и посвистывающее дыхание Эмерика. Мозг сделал последний вывод на сегодня, подведя черту: бред! Все бред. И выключился, позволив мне, наконец, провалиться в глубокий сон.       — Вставай! Донни! Да вставай же ты!       Меня трясли за плечо. Распахнув глаза, я подскочил и с размаху врезался головой в верхнюю кровать. Вскрикнул от боли, потирая ушибленную макушку, а Эмерик согнулся пополам в приступе беззвучного хохота.       — Вот это ты резкий! — задыхаясь от смеха, пробормотал юноша.       — Зачем будил? — спросил я сердито. Ну, извините, такое пробуждение хорошего настроения не прибавляет!       — Собирайся, пошли! — скомандовал Эмерик, кидая мне просохшие за ночь вещи.       — Куда? Эти же еще спят…       — Да пошли, говорю тебе! Мне надо свои вопросы решить до отъезда! Поворачивайся, живее!       Не скажу, чтобы я слишком уж радовался подъему на рассвете, но подчиниться пришлось. Мы вышли из хостела и направились куда-то по крупным плитам мощеной улочки. Я не знал города, только послушно шагал следом. И, когда Эмерик на одной из улиц вдруг свернул, последовал за ним.       — Не, ты иди прямо, выйдешь на площадь, посиди, подожди меня.       — А как ты меня найдешь? — спросил я недовольно. Перспектива остаться в чужом городе в одиночестве меня не прельщала.       — Слушай, в Барселоне только два сумасшедших в шапках в такую теплынь. Ты один из них, — Эмерик весело усмехнулся и хлопнул меня по плечу. — Давай, Донни, топай! И думай поменьше, тебе вроде мозг надо было отправить отдохнуть? Не скучай, я быстро!       Что было делать? Послушно поплелся в указанном направлении и вскоре действительно вышел на небольшую площадь. Вернее, площадь-то была большая, но почти вся занята громадной постройкой в центре. Присев на ступеньки одного из домов, стоящих по периметру, я от нечего делать принялся рассматривать сооружение.       Солнце поднималось, позолотив низенькие крыши окружающих зданий. На мгновение мне показалось, что лучи путались, цеплялись нитями за уникальное, поразительное здание собора, возвышавшегося передо мной. Они текли по ребристым башням, вливались в узкие окна и бесконечные крошечные стекла в крыше. Вязли, оплетая причудливые бесконечные скульптуры, из которых создавался, вылепливался, выступал удивительный, причудливый, вымышленный Великим Мастером мир. Собор поднимался из земли, точно песчаный замок, стены из камня окрасились в мягкий золотистый цвет. Из камня? А возможно ли создать нечто подобное из камня? Я жадно рассматривал вроде бы такой хаотичный, но абсолютно прекрасный рисунок на стенах, выступающие фрагменты морских раковин, из которых были созданы ансамбли. Вглядывался в синие рисунки витражей с такой непривычной, сказочной расшивкой. Изучал лица святых и ангелов и не находил одинаковых: каждый из них со своим характером, индивидуален, уникален, неповторим.       Разум работал на холостых оборотах, привычно подсовывая информацию. Антонио Гауди. Великий каталонский архитектор. Саграда Фамилиа, «Собор Святого Семейства» его лучшее, незаконченное творение. Ни одного прямого угла. Ни одной ровной линии. Только мягкие природные формы, невероятные, непостижимые. Макет этого величайшего строения был так велик, что в центре стола Мастер проделал отверстие, чтобы иметь возможность создавать и прорабатывать его со всех сторон. Удивительно… Непостижимо… Я не мог больше анализировать. То, что я видел, не нуждалось в анализе. Только вопрос: как это родилось и создавалось? Когда не знаешь как, это и есть гениальность. Меня переполняли, топили эмоции, в уголках глаз защипало. Что это еще?.. Сердце защемило в груди, дышать стало трудно. А потом оно забилось. Сильно, гулко, быстро, выбивая в ушах барабанным боем все то, что творилось в смятенной, перепуганной откровением душе. Это не техника, не химия, не наука. Это что-то совсем иное, но не менее чудесное.       Я даже не заметил, как рядом возник Эмерик. Он остановился, глядя на собор, а потом протянул мне сверток.       — Вот, ты забыл его в моей машине.       Я молчал, только кивнул в знак благодарности. Положил сверток на колени и, не стесняясь Эмерика, развязал веревочку и развернул почтовую бумагу. Перед глазами все поплыло, я все-таки заплакал. Перелилось через край. Я держал в руках новый блокнот и длинный очиненный карандаш. Когда я открыл первую страницу, мне на колени упала фотография. Дежавю. С нее на меня смотрели смеющиеся лица. Тогда нам было лет по семь. Улыбающийся Леонардо в темно-синей поношенной футболке — тогда еще она была ему впору. Хохочущие Рафаэль и Майки, уцепившиеся друг за друга, пытающиеся опустить один другому на глаза банданы. А вот и я, смеюсь, глядя на них и прижимая к груди какой-то очередной металлический ящик. Я перевернул фотокарточку и прочитал на обороте размашисто написанные рукой Мастера простые слова:       «Семья. Что может быть проще? Сложнее? Легче? Прочнее? Надежнее? Важнее?».