Мой мир

      Я думал, что эйфория продлится подольше. Хотя бы на ближайшие полгода радостного подъема хватит. Но нет: Леонардо, как обычно, умудрился и тут мне все испортить своими решениями, мыслями, откровениями. Никогда бы не подумал, что брат всерьез задумает свалить от нас. Конечно, мы ругались иногда, куда без этого? Но это же не повод взять и вот так все бросить? Ладно. К черту эти мысли, все равно ничего не могу сейчас изменить. Год пройдет, и, если я не застану Бесстрашного дома, найду и приволоку обратно силой. Из любой точки планеты. Не слушая рассказы Мастера о том, что у каждого должно быть личное пространство и собственное мнение. В этом вопросе у меня, Донни и Майки позиция правильная, а у Лео — нет. И это весомый аргумент, чтобы Лео сидел дома, а не прыгал по деревьям, как обезьяна!       Оставшись наедине с водителем… забыл, как его… я первым делом полез в рюкзак, который почти полностью занимал сверток Мастера Сплинтера. Вытащил подарок, разорвал веревку, не тратя времени на узелок, зашуршал бумагой. И удивленно поднял брови. Вот это уже любопытно. В пакете лежала объемная куртка, подбитая мехом. А на ней какая-то маленькая толстенькая книжица. Когда я прочитал название, меня перекосило. Схватив водителя за плечо, я рыкнул:       — Ты куда меня повез?!       — Куда велел твой отец, — спокойно ответил гигант. — И не дергай меня, пожалуйста: я машину веду.       — Ты на этой колымаге меня собрался до России тащить?       — Так точно, — усмехаясь, он глядел на меня в зеркало заднего вида. — А потом из Москвы на поезде до Якутска. Тебе невероятно повезло: поедешь в купе, один. Пришлось выкупить его для тебя полностью, чтобы люди не выбрасывались из вагона от страха. А вот уже из Якутска будешь добираться пешком до Капитоновки. Координаты дам точные, не потеряешься. За деревней живет лесник, дед Игнат, он о твоем прибытии предупрежден. С ним и будешь год учиться уму-разуму.       — Языковой самоучитель мне зачем? Я что, за пару недель должен выучить русский?!       — Ну, дед по-английски не разумеет, — рассмеялся… вспомнил! Хальстен! Вот как зовут бородача. — А переводчика у тебя там не будет. Общаться с дедом все равно придется. Так что решай сам, нужен тебе самоучитель или нет.       — А, черт, — буркнул я себе под нос.       — За такую фразу от деда получишь по холке, — строго предупредил Хальстен. — Ругаться может только он, и все. Тебе, боюсь, придется больше помалкивать, слушать и наматывать на ус. Старик суров.       Я молча уставился на самоучитель. Мастер, да вы издеваетесь?! Я же не Донни, чтобы освоить странный шипящий язык русских за несколько недель путешествия? У меня мозги не под это заточены! Дед… Почему дед?! Почему Донни достается пацан, Лео — мужик, а мне — дед? Нельзя было найти в наставники хорошенькую блондинку, чтобы аж закачаешься: я бы тогда мигом постиг всю науку, такой бы ласковый и шелковый стал, воды бы не замутил. Настроение, которое при виде роскошной куртки вроде бы поднялось, тут же снова уехало куда-то в собственный отпуск, отдыхать отдельно от меня. Ну и ладно!       Путь затянулся. Если сначала мне нравилось таращиться из окна на чужие города и селения, на не виданную мной никогда природу, то уже через три дня я пресытился. Европейские городки походили друг на друга, как близнецы: домики маленькие, крыши красненькие, собор в центре, чумная колонна там же. Все, можно ехать дальше. Я большую часть времени спал, раскинувшись, насколько позволяло заднее сидение машины. Иногда открывал самоучитель Мастера и принимался зазубривать бытовые, вежливые и прочие фразы, ломая себе язык и за компанию с ним — мозг.       «Здравствуйте»… «Проходите»… «Располагайтесь». Да куда как проще этому старому пню выучить «Hi» и «Come», чем мне выворачивать свой рот и психику под эту ересь! Я рычал от злости, а Хальстен добродушно посмеивался, глядя на мое отражение в зеркале.       На одной из стоянок я не выдержал. Мы расположились на ночь в небольшой рощице недалеко от трассы, викинг разжег костер и жарил на огне овощи и сосиски. А я ковырялся с самоучителем, подсвечивая строчки карманным фонариком. На фразе «Как вы себя чувствуете?» я окончательно озверел, захлопнул книжку и с размаху швырнул ее в костёр. Плохо я себя чувствую! Никогда мне этого не освоить, да гори оно ясным пламенем! В буквальном смысле! Легко и без спешки Хальстен подхватил книгу широкой палкой, которой ворошил угли, и выбросил из огня, прямо ладонью затушил занявшиеся уже страницы. Я наблюдал за его действиями с ненавистью, но бородач посмотрел на меня с укором.       — Это подарок твоего отца. Зачем ты так?       Я, пристыженный, но все равно чертовски злой, молча поднял книгу. Открыл первую страницу. На ней было крупно выведено почерком Мастера Сплинтера одно-единственное слово: «Терпение». Да какое тут в баню терпение, когда я еще до места не добрался, наставника даже не видел, а вся затея уже бесит?!       — Я не могу ничего запомнить и понять! Отцу надо было год назад мне эту книжку сунуть, а не сейчас!       — Он знал, что делал, — спокойно осадил меня Хальстен. — Не волнуйся, дед Игнат объясняет доходчиво. Так, где у тебя ума не хватит или знаний, он переведет костылем по горбу, это нормально. Такой способ translate доходит просто превосходно, с первого раза!       — Тебе откуда знать? — спросил я сердито. Еще одна «хорошая» новость, старик, оказывается, дерется.       — Я провел у него в учениках два года, — усмехнулся Хальстен, переворачивая над костром палочки с нанизанными на них томатами, луком и грибами. — Могу многое рассказать, но не буду, тебе тогда станет неинтересно.       — Ты? — удивился я. — А ты-то чему учился?       — Терпению.       — Терпению?! С драчливым старикашкой?       — О, да, — Хальстен рассмеялся, вспоминая что-то. — Видишь ли, несмотря на то, что я — швед, северянин, и на мне висит ярлык спокойного холодного человека, я таким никогда не был. Больше тебе скажу, в крови я викинг, настоящий, оголтелый, готовый рваться в бой по поводу и без. До обучения, схвати ты меня за плечо, как несколько дней назад в машине, я бы бросил руль и попытался до тебя добраться, не заботясь о последствиях. Благодаря, как ты выразился, драчливому старикашке, ты можешь хоть на голове у меня прыгать, и это не заденет. В разумных пределах, разумеется. Потому что терпение терпением, но характер-то не переломаешь до конца.       — И что ты делал у него два года? — поинтересовался я уже с интересом.       — Все, — Хальстен протянул мне палочку с готовой едой. Пахло вкусно, на пальцы стекал горячий сок. Вернусь домой, надо будет вытащить братьев на пикник. — Что бы он мне ни поручил. Сначала я зверел, потом смирился, а дальше уже и привык. Не поверишь, треть его порядков и традиций после окончания обучения привез к себе домой, не могу от них избавиться. Понравилось.       — Он будет меня раздражать, я сорвусь, — вздохнул я устало. Неожиданно накатилась такая тяжесть, точно я весь день пешком бежал за машиной. Эта эмоциональная перегрузка была куда ощутимее любой физической. Ждал, что Хальстен немедленно начнет давать советы, как совладать с собственным нравом, но тот только засмеялся.       — Да, Рафаэль, будет. Безумно! Я, признаться, пару раз убить его хотел. Серьезно. Так и застилало глаза красной пеленой, думал, вот сейчас не выдержу, побегу в сарай за топором и покончу с тираном. Однако справиться с ним не так просто, несмотря на преклонный возраст, так что не обольщайся. Он лесник, всю округу держит, в любую погоду, хоть в день, хоть в ночь может в лес уйти и невредимым вернуться. Ни зверей, ни браконьеров, — никого не боится. Против медведя не раз оказывался с одним только охотничьим ножом… Да что я тебе рассказываю, скоро сам все узнаешь!       Я только согласно кивнул. Правда, незачем раскрывать все и сразу. Разберусь по месту. Может, даже сделаю то, что Хальстену не удалось: накостыляю этому деду по первое число, если он только рискнет огладить меня по загривку. Я улыбнулся своим соблазнительным мыслям. А викинг, точно прочитав невысказанное, лукаво усмехнулся, блестя глазами и покачивая головой.       Российские трассы отличались от европейских. Пока мы добрались до Москвы, я думал, из меня душу вытрясет. Ну, кто, кто отвечает у них за дороги? Он что, сам по ним не ездит?! Мотыляясь по заднему сидению, особенно на переездах через какие-нибудь криводомишные убогие поселки, я оставил попытки читать: буквы блохами скакали перед глазами, мгновенно начинало укачивать. Интересно посмотреть на нее, на Москву, златоглавую, с Красной Площадью. Я как-то читал, что там есть большое здание, и в нем лежит человек по имени Ленин, а вокруг него ходят медведи. И кто-то из них должен быть в валенках. И с балалайкой — это вроде как непременный атрибут всех русских. Однако ни у кого из людей за тонированным окном машины музыкальных инструментов я не видел… Интернет врет?       Столицы я толком так и не рассмотрел: мы прибыли ночью, чтобы без проблем и лишних свидетелей пересадить меня на поезд. Показав меня проводнице (которая, видимо, была предупреждена, но не до такой степени: все-таки вытаращила на меня ставшие круглыми, как плошки, глаза), Хальстен помог протиснуться в вагон. Господи, а это для кого придумано? Для плоских, как лист бумаги, людей?! Я еле-еле пролез в тамбур, оттуда по невероятно узкому коридорчику, зацепившись о какой-то открытый раскаленный агрегат, и ввалился в раскрытую дверь. Тут было еще уже: четыре полки, все застелены, и еще торчал неудобный столик. Ну, все хорошо, рюкзак я устроил. А сам-то куда должен деться? Да еще и сзади меня подталкивал Хальстен, намереваясь все мне тут показать и попрощаться.       — Постель выбирай любую…       — Эти тоненькие лавочки — постель? — уточнил я на всякий случай.       — Ну, Раф, привыкай, тебе шесть дней ехать. Марина, проводница, за тобой присмотрит. В туалет будешь выходить по сигналу, чтобы никто из пассажиров не нарвался на тебя в коридоре. В окне сильно не маячь на станциях. На кормежку я ей оставил и деньги, и рекомендации. В конце концов, что для тебя, воина, шесть дней дискомфорта?       — А предыдущие полторы недели, стало быть, не в счет? — усмехнулся я, подколов нового приятеля.       Хальстен рассмеялся, хлопнув меня по плечу.       — Вот теперь я точно не волнуюсь, — сказал он. — Человеку без чувства юмора у деда Игната делать нечего: пропадет. А за тебя не страшно. Ну, что ж, удачи тебе!       — А ты куда теперь направишься? — спросил я. Прощаться было грустно. Я уже привык к медленной спокойной, наполненной уверенной силой речи гиганта, к его неторопливым движениям, беззлобным подколкам и добрым советам. А что теперь самому-то делать?       — Я домой, в Швецию. Кстати, будешь проездом, остановись у нас. Познакомлю тебя с супругой, детишкам покажу говорящую черепашку, — он снова рассмеялся, и я вместе с ним.       Хальстен протянул мне свою визитную карточку и, легко обняв на прощание, вышел из купе. А я поспешно задвинул дверь. Огляделся. Как сельдь в банке! Со вздохом опустился на нижнюю полку, зацепившись-таки затылком о верхнюю. А, проклятье! Но делать было нечего, всего-то шесть дней пути. Терпение, Рафаэль. Только терпение.       Время в пути бежало быстро. Я подолгу смотрел в окно на меняющийся пейзаж. Чем ближе я подбирался к цели, тем холоднее становилось на улице. Когда, наконец, настала пора покинуть поезд, я с наслаждением натянул меховую куртку и вышел на перрон. Марина, похоже, тоже была рада от меня избавиться, я доставил ей немало хлопот. Никогда бы не подумал, что половину квадратного метра можно называть туалетом, а раскаленная байда в коридоре делает чай… Не буду перечислять все, что я поломал, случайно или слишком резко повернувшись, зацепив панцирем, не так нажав или не туда закрутив. Ну, доехал, и хорошо, со своим хлипким вагоном пусть сами разбираются…       С неба срывался мелкий снежок, изо рта вырывался серебристый пар. Я, не раздумывая, легко забрался на крышу вагона под недовольный окрик проводницы, оттуда — на переходную галерею. По конструкциям — на полукруглый навес. Перебежав по нему, скинул свои вещи за забор, окружающий вокзал, и спрыгнул сам. Огляделся. Светился огнями город, но мне надо было из него выбираться. По данным Хальстеном советам покинуть обжитую людьми территорию было несложно, однако до конечной цели требовалось преодолеть расстояние в 35 километров. Неплохой марш-бросок.       Забросив за плечи рюкзак, выбрав средний удобный темп, какой мы всегда использовали на тренировках в зимнее время, я побежал в темноту, напрямик через холодный заснеженный лес, ориентируясь по звездам — для романтики, и по спутниковой системе слежения в часах, которые мне подарил Донни незадолго до отъезда — для надежности. Нужно было отыскать озеро Усун-Эбе, где-то там находилась хижина старика.       Все начиналось достаточно неплохо, однако вскоре я понял, что это — не Нью-Йорк. Ноздри жег стылый, совсем не осенний воздух, температура явно опустилась до минус десяти-двенадцати градусов. Легкие разрывало от холода, когда я попытался дышать ртом. Пришлось сбавлять скорость, переходя на шаг. Мгновенно начали замерзать ступни. Похоже, одной куртки мне было маловато. Через пару часов я снова побежал, боясь просто окоченеть в темном, тихом, совершенно беззвучном лесу. Только изредка над моей головой от ветра скрипели верхушки деревьев. А так — безмолвие. И оно меня убивало: я не привык к полному отсутствию звуков. Я ведь вырос в городе, когда каждые несколько минут над головой грохотала подземка. Вы можете себе вообразить тихий мегаполис? Вот и я о том же.       В этом звенящем холоде мне рисовалась Зима. В детстве казалось, что это что-то хрустально-волшебное, с голубовато-серебристым мерцанием, с запахом мандаринов и сказки. С колкими ветвями елки, на которых висят конфеты в цветных обертках. С санками, с приятным шорохом несущимися с горы. Со снежками, которые шлепают тебя в панцирь, разлетаясь маленьким зябким фейерверком. Но детство кончилось, и сейчас передо мной была истинная Зима. Ледяная и мрачная, запутавшаяся в ветвях многолетних сосен длинным замерзшим платьем на долгие месяцы. Под ногами хрустела ледяная корка, похожая не на сахар, а на битое стекло. Никакого волшебства. Только растущий страх перед неизведанной, темной, угрюмой, равнодушной к моей судьбе силой…       Изба была такой низкой, что больше напоминала землянку. Ее совсем засыпало снегом, выровняв с окружающим ландшафтом. Если бы не поднимающийся из трубы дымок, я бы никогда не разглядел строение.       Мы увидели друг друга одновременно: я и огромный лохматый пес около такой же, как и дом, заснеженной конуры. Он поднялся на лапы, тряхнул лобастой головой; зазвенела мощная цепь. Это, конечно, хорошо, что он на привязи, но только вот какова ее длина, неплохо бы выяснить… Пес тоже так считал. Потому что сорвался с места и кинулся ко мне огромными прыжками, гоня обратно в лес и поднимая оглушительный лай. Я встал в стойку, приготовившись отражать нападение сторожа, хотя понимал, что, замерзший и измученный, я не представляю для собаки никакой угрозы. Ну, отшвырну его пару раз, а дальше?       На мое счастье, дверь распахнулась, на пороге показалась невысокая, странно бесформенная фигура, высвечивая двор фонарем.       — Хан! Фу! Назад! Что ты там нашел? — крикнул низкий надтреснутый мужской голос.       Собаку точно подрезали в воздухе. Лохматый кобель приземлился, взметая вокруг себя снег, обернулся, высунув язык и на собачий манер улыбаясь хозяину. А потом уставился на меня и снова зло залаял — мол, иди, сам глянь, что тут из лесу вылезло. Я медленно, стараясь не делать лишних движений и не злить псину, шагнул из-за деревьев в луч света. Тот, наткнувшись на меня, дрогнул.       — Мать Пресвятая Богородица! — воскликнул старик и тут же скрылся в доме.       Я не успел ни удивиться, ни расстроиться, как дед Игнат вынырнул на двор снова. Только теперь в его руках было внушительного размера ружье. Вскрикнув, я метнулся обратно в чащу: та ну его в пень, еще действительно подстрелит! И уже оттуда осторожно крикнул на ломанном русском:       — Я приехать Хамато Йоши. Мастер Сплинтер. Понимать?       В ответ тишина.       — Сын Хамато Йоши, — предпринял я еще одну попытку.       — А ну, вылазь! — крикнул старик в ответ. — Живо! Хан, на место! А ты — иди сюда!       Я услышал, как зазвенела, удаляясь от меня, цепь: пес перебежал обратно к конуре. Подняв руки, я медленно покинул укрытие и направился к дому. В конце-то концов! Если этот старый глухарь и правда меня застрелит, отцу будет только легче: скандалы дома мгновенно прекратятся. Но дед не стрелял, позволив мне дойти до самой двери. Оглядели с ног до головы, он — меня, я — его. Старик как старик. В безразмерной телогрейке, которая скрывала сухопарую фигуру. Валенки (вот они наконец! Стоило проехать всю Россию, чтобы увидеть эту странную доисторическую обувку!) на ногах. Бородатый. Глаза сощуренные, блестящие, точно лезвия, и сердитые. Нос картошкой.       — Ты, что ли, Рафаэль? — буркнул старик. Я, услышав свое имя, с облегчением закивал. А дед Игнат сморщился и пробормотал. — Го-о-осподи… Это с кем Хамато согрешил, что у него такие дети пошли? Ладно, входи уже, раз приехал.       Я ничего не понял из последней фразы, кроме слова «входи», и с наслаждением шагнул в жарко натопленный дом. Дверь за мной закрылась, окончательно разделяя мой мир на то, что было, и на то, что есть.