Мой мир

      Я блаженствовал, сидя на маленьком балкончике крошечной гостиницы в уютном кресле, закинув ноги на деревянное ограждение и слушая разноголосый бесконечный заливистый птичий свист. Жмуря глаза, наслаждался одиночеством. За последние пару месяцев я уже успел отвыкнуть от него и теперь заново учился получать от него удовольствие. Эмерик спал в комнате, уткнувшись лицом в подушку, свесив руку с кровати и изредка тихонько похрапывая. Я через плечо покосился в темноту спальни и усмехнулся. Спи-спи, пока можешь! У тебя еще минут пятнадцать. А потом я тебя подниму, поедем дальше.       Гостиница, в которой мы остановились, находилась в местечке Монтекатини Терме, на самой окраине. Это был небольшой домик в три этажа, с деревянными зелеными ставнями на окнах и массивной старинной мебелью в комнатах. На стенах нашего номера висели красивые картинки, изображавшие фрукты и овощи в разрезе. Тематика была мне не ясна, но изображения понравились правдоподобностью.       Зажмурившись, я глубоко вдохнул чистый влажный свежий воздух и улыбнулся. Как давно я не дышал полной грудью, сидя, согнувшись, в своей лаборатории, не поднимая головы от стола! Не открывая глаз, силился услышать привычные мне звуки мегаполиса — и не находил их. В первые дни моего пребывания в Европе я тяжело переживал отсутствие многообразного шума, полагая, что Эмерик не случайно тащил меня по самым затрапезным крохотным полузвучным городишкам. Теперь я искренне радовался звенящей тишине, наполненной только шорохом листвы, иногда — дробным шелестом капель дождя в кронах, и бесконечным звенящим птичьим пением. Наслаждаясь безмолвием, отсутствием людей, я грелся в бледных солнечных рассветных лучах. И улыбался, поглаживая мягкую обложку пухлого блокнота, который подарил мне Мастер Сплинтер. Прошла четверть моего обучения, а я еще не сделал ни одной записи. Я выжидал. Рука часто тянулась к остро отточенному карандашу, но я чувствовал: рано. То, что крутилось в еще не до конца успокоившемся мозгу, — пустое, начни я цепляться за это, и снова слечу с катушек, снова вернусь к началу. И поэтому только проводил огрубевшими пальцами по плотной бумаге. Жди. Мы еще натворим с тобой дел!       Разумеется, эта житейская мудрость пришла ко мне совсем недавно. И сменила она весьма непристойное истеричное состояние, которым я доводил своих спутников до трясучки. Первые пару недель я никак не мог понять, почему Мастер лишил меня моей спокойной, ровной жизни в лаборатории. Там у меня был режим. Я шел на тренировку, завтракал и — работал! И ни одна живая душа не имела права выдернуть меня из моего убежища. Мир имел определенные закономерности и систему. Здесь все было по-иному. Меня могли в любой момент поднять с кресла, или кровати, или даже с пола и погнать куда-то, заставляя шагать пешком многие километры с рюкзаком на плечах. Могли заставить слушать и внимать. Потащить в музей или в очередной дворец, заставляя впитывать море информации, которая, на мой взгляд, ну никак не могла мне пригодиться в этой жизни. Только если для расширения кругозора. Спать отправляли тоже в любой удобный момент, на полдня или на пару часов, как получится.       От отвратительного отсутствия ритма, от непредсказуемости и невозможности приспособиться я медленно, но верно зверел. Настроение и так было очень далеко от совершенства, и с каждым часом становилось все хуже. Эмерик скакал по городам, как бешеный тушканчик на батарейках. И я вынужден был следовать за ним, надеясь, что уж на следующей-то неделе я точно окажусь у его отца и приступлю к реальной тренировке. Но проходили дни, а мы все не покидали сначала Испанию, а потом…       Все переменилось, когда Эмерик привез меня автостопом в Италию. Нет, разумеется, я три раза проклял его, пока мы добрались до Рима, потому что попутчики были разные и все далеко не так обаятельны, как два брата, с которыми нам довелось покататься по Барселоне. С этими двумя, писателем и менеджером, у нас установились теплые дружеские отношения.       Пареньки были родом из Австрии и путешествовали по Испании и Португалии. Причем младший писал книгу об этом путешествии постоянно, не отвлекаясь даже за едой. Единственное, на что он не жалел времени, так это на окрики в адрес брата: едешь быстро, говоришь громко, мешаешь сосредоточиться, выйди из машины, и плевать, что на ходу… Однажды я из любопытства заглянул в планшет и только усмехнулся: это были бессистемные нервные записки обо всем, что происходило буквально каждую минуту. Он, как акын, описывал все, что видел: картинки, запахи, звуки. Заметив мою пренебрежительную усмешку, старший только улыбнулся.       — Потом он создаст очень хороший текст, это только наработки, которые позволяют ему хранить в памяти каждое путешествие до мельчайших деталей.       Меня удивляло такое терпение и выдержка молодого человека. Я бы уже давно треснул по шее Майки, если бы тот только посмел так со мной разговаривать. Подумаешь! Великая какая работа! Да братья — это же самое важное в жизни… И это был первый момент, когда я задумался. А сам-то что творил в последнее время? Я ведь не создавал ничего исключительного, просто прятался в лаборатории, скрывая свою никчемность, и проще всего было орать из-за закрытой двери: «Идите вы к черту! Я занят!» Орать, захлебываясь отчаянием. И оттого, что у меня ничего не получалось, я постоянно срывался на братьев, особенно на младшего. При воспоминании о злости и раздражении, которые доставались братишке каждый день в лошадиных дозах, мне стало стыдно. А когда писатель в ярости крикнул: «Ты вечно все портишь!» — я вздрогнул. Не эту ли фразу чаще всего слышал от меня бедный маленький Майки? На завтрак, обед и ужин? Вместо «доброго утра» и «я люблю тебя, брат»? Господи… Да что же я наделал-то? Сколько гвоздей вбил в этот кошмарный забор между собой и братьями?       Эмерик, который все это время пристально наблюдал за изменениями в моем лице, неожиданно потрепал меня по колену. Мы вдвоем разместились на заднем сидении фиатика, с двух сторон стиснутые собственными огромными рюкзаками. Вздрогнув, я покосился на друга, и тот только сказал:       — Главное, что ты понял.       — Я так виноват! — покачав головой, я отвернулся к окну.       — Братья любят тебя. Таким, какой ты есть. А эти ошибки не относятся к разряду непоправимых.       Мне нечего было ответить. Отныне — и на весь оставшийся промежуток времени, отведенный на тренировку, проснувшаяся совесть стала моим палачом. Она будила по утрам, а во сне приходила вместе с Майки, не давая нормально спать. Днем сопровождала неотступной холодной тенью, а по вечерам укладывалась вместе со мной в постель. На редкость верная, неубиваемая дрянь! Я понимал, что грызу сам себя, и эта пытка была, пожалуй, самой искусной, чем все, выдуманное человечеством, но избавиться от постоянного чувства вины было не так-то просто.       Через месяц к самоедению прибавилась еще и тоска. Мне страшно хотелось увидеть братьев! Обнять Майки и попросить прощения за все, что я наворотил. Ощутить прикосновение сильных рук Леонардо и услышать его спокойный уверенный голос. Рафаэль… этот не обнимет… но хоть отлупит на тренировке от души, а я и этому буду рад! Только бы поскорее возвратиться домой…       Однако Эмерик делал все, чтобы выколотить из моей головы печальные мысли и занять меня… Чем? Я отдался на волю своего провожатого, понимая, что изменить ничего не могу. И паренек принялся постепенно заполнять мое сознание иными эмоциями и чувствами, иными ощущениями, чем те, к которым я был приучен с детства. Он открывал новый мир, и мне оставалось только подчиниться и послушно погружаться в совершенно непонятную, но все-таки прекрасную чужую реальность. Наверное, увидевший Землю из космоса испытывает примерно то же самое, что и я. Мне казалось, что планета — вот она, в моих ладонях. Я могу потрогать ее, и не только — нынешнюю. Через прикосновения к величайшим памятникам архитектуры и к безвестным творениям Мастеров я тянулся сквозь века, в прошлое.       За три месяца мы исходили пешком всю Барселону и окрестности. Эмерик выступал в роли гида и, нельзя ему отказать, в этой роли был просто великолепен. Когда паренька затягивали рассказываемые им истории далеких ушедших веков, он преображался. Пропадали реактивность и рассеянность, речь становилось медленной и певучей, слышнее — акцент. Мне нравилось слушать его, запоминая все, что рассказывал мой новый друг. Эта информация отличалась от того, что пишут в путеводителях. Эмерик выуживал какие-то личные, скрытые чувства и смыслы во всем, что попадалось нам на пути.       В Барселоне я узнал о Гауди. Мне всегда казалось, что это — обычный архитектор, из ряда многих. Ну, возможно, новатор, ведь переплюнуть его еще никому не удалось. Но много я все-таки не знал.       Антонио Гауди не признавал ровных форм и прямых углов. Эмерик рассказывал, а я представлял как этот восхитительный человек шагал по улицам Барселоны, спотыкаясь глазами о прямоугольники окон и дверей, о выступающие углы зданий, карнизы и балконы… И самой совершенной зодчий признавал только одну форму, ту, которую всегда носил при себе в карманах своего единственного пиджака. Знаете, что это? Куриное яйцо. Обычно, смешно? Но тем не менее. Я задумался, понимая, что Мастер прав: ведь эта форма совершенна, не так ли? И удивительна… Плавность линий, идеальная геометрия… Глядя на здания, вымышленные Гауди, гуляя по парку Гуэль, касаясь мозаичных холодных спинок скамей, рассматривая похожую на драконий хребет кровлю Дома Мила, я чувствовал, что приобщился к Великой Тайне. Одной из тех, которые творили этот мир. Такие люди, как зодчий, отправлялись на эту землю с единственной целью — транслировать идеи во что-то, что можно видеть, осязать. Все заработанные (причем, немалые, поскольку архитектор был очень популярен) деньги Антонио Гауди тратил на постройки. Но Саграда Фамилия, последнюю, самую значимую свою работу, завершить так и не успел…       Эмерик печально закончил повествование об этом удивительном Мастере, указав мне на рельсы посреди улицы:       — 10 июня 1926 года в Барселоне запустили первый трамвай. Можешь себе представить восторг жителей, привыкших к лошадям, мулам и ишакам, впряженным в повозки, когда этот волшебный, адски гремящий ящик прокатился по городу! По этому поводу состоялся большой праздник, и за честь считалось прокатиться на трамвае в первый же день. Правда, все торжество было несколько омрачено: неподалеку от недостроенного Собора Святого Семейства какого-то нищего новое чудо техники раздавило. Кто он, опознать сразу не смогли. Только в карманах нашли раздавленные куриные яйца…       Я покосился на проводника — не сочиняет ли? Но тот печально смотрел на Каменоломню, в глазах его застыло что-то странное, сложное. Я сник, глядя на прекрасное творение, которое едва ли походило на придуманное и созданное человеком. Если бы я увидел это здание обособленно от других построек, наверняка решил бы, что оно явилось из параллельного, куда более прекрасного мира…       — Жаль, что Мастер не успел закончить Собор… кто отважится возглавить стройку после него?       — Да многие отваживались, — взглянул на меня Эмерик и улыбнулся. — Ты приуныл. Не грусти, Донателло. Лучше наслаждайся великолепием, которое досталось нам в наследство! Сам Гауди не сожалел, что строительство двигается так медленно. «Мой Заказчик никуда не торопится!» — говорил он о Боге.       После Барселоны новый друг повез меня в Рим. Разумеется, туда он ехал по своим делам, а я просто шел пристяжной. Выбора все равно не было, оставалось только получать удовольствие от происходящего. По мере возможности, разумеется. И тут с ним, то бишь, с удовольствием, возникли проблемы. С самого начала.       Рим мне не понравился категорически.       Во-первых, потому что напоминал какое-то сборище стилей и акцентов, совершенно между собой не связанных. Идешь ты по улице в центре города, кругом крошечные двухэтажные домики, и тут — на тебе! Гигантская площадь с громадными белыми конями и всадниками наверху громадной лестницы, совсем из другой эпохи, в другом масштабе и направлении. А по соседству от нее загородочка, и там вообще какой-то античный храм выкапывают. Да, все здесь было великое и царственное, но почему не хотелось преклонить колени или хотя бы склонить голову перед этой помпезной… красотой? Да нет, я бы не сказал… Стариной, скорее. Только вежливо пройти мимо, принимая во внимание возраст и эпохи, прошествовавшие через этот город. Вообще вся история, пробежавшая по римским улицам, напоминала мне линяющего бешено бегущего зверя: там он зацепился, оставив клок шерсти в виде парочки построек 15-го столетия; там в метаниях рогами снес святилище древних римлян…       Амфитеатр Флавиев, известный больше как Колизей, не вызвал никакого переворота в душе, хотя на него я возлагал особые надежды. Даже прикоснуться к старому камню не захотелось. Столько людей и зверей поубивали внутри ради забавы, чему тут радоваться-то? Да, большой, да, потрясающий. Я стоял, опираясь руками на ограждение, и снизу вверх рассматривал пустые глазницы арок, пытаясь впечатлиться. Буквально насильно. Но мне это не удавалось. Всего лишь памятник человеческому тщеславию, воздвигнутый Веспасианом на земле его предшественника Нерона.       Вторая причина, по которой Рим меня не только не привлек, но и разозлил: меня обокрали. Меня, ниндзя! В центре Рима, около Фонтана Треви, когда я зазевался, вытаращившись на достопримечательность. Было так обидно, почти что плакать захотелось! Что за несправедливость? По фильмам и открыткам мне всегда казалось, что перед скульптурной группой раскинулась огромная площадь, на которой можно погулять и полюбоваться прозрачными холодными водяными струями. Однако на самом деле пространство вокруг фонтана оказалось мало того, что совсем небольшим, оно еще и было заполнено туристами. Толкаясь в толпе, я не почувствовал, как ловкие местные карманники расстегнули «молнию» на кармане моей куртки и выгребли кошелек, который я купил себе в качестве сувенира. Спасибо, хоть до сделанных для меня Эмериком документов не добрались! Когда я обнаружил пропажу, было поздно.       — Не расстраивайся, — похлопал меня по плечу друг. — Скажи спасибо, что паспорт цел!       — Может, заявить в полицию, что тут воруют? — робко заявил я.       — Вечером можем пройтись по соседним улицам, — ничуть не огорчившись, заявил паренек. — Наверняка там отыщется твой сувенирный бумажник! Карманники потрошат добычу, а сумки и кошельки выбрасывают здесь же, в соседних кварталах. Да не зависай ты так, Донни! Пошли лучше мороженого поедим!       Это была достойная компенсация моей потере. Мороженое в Риме оказалось потрясающим! Я с наслаждением выгрызал зубами орехи из холодного лакомства и, жмурясь, наблюдал за людьми. Хорошо им тут живется! Светло и вкусно! Никогда не ел ничего подобного! Эх, Майки бы сюда: младший немедленно обалдел бы от радости.       После Рима перебрались во Флоренцию. И вот тут нам досталось от природы по полной программе и самому наихудшему сценарию. Если все переезды и остановки сопровождались ясным безоблачным небом и веселыми солнечными лучами, то в Колыбели Искусств промозглый моросящий дождь и ледяной, до костей пробирающий ветер доставил нам массу неприятных моментов.       — Мда, когда ветрено, здесь не очень-то погуляешь, — улыбаясь и не теряя прекрасного расположения духа, заявил Эмерик, прячась за копией статуи Давида на площади Синьории. — Да, в общем, не важно это! Ты воздухом наслаждайся! И историческими памятниками, разумеется!       Мы гуляли по городу, закутавшись в куртки, обмотав лица шарфами. Одно из зданий привлекло мое внимание, я стоял, рассматривая его, пока рядом не возник Эмерик. Паренек уже ушел далеко вперед и, только обернувшись, заметил, что я отстал. Приблизился, глянул на здание под тем же углом, что и я, почти устроив подбородок на моем плече. Я только усмехнулся: как ребенок!       — Это палаццо Медичи-Рикарди, — сообщил мой добровольный гид. — Мрачновато, не находишь?       — Медичи? Это которые правили во Флоренции во времена эпохи Ренессанса? — уточнил я.       — Так точно, — бодро отчеканил Эмерик. И добавил ни к селу, ни к городу, — и во внутреннем дворе лимонные деревья растут.       А дальше мой друг рассказал потрясающую сказку… или не сказку? Об огромной любви художника к самой красивой девушке города. Я слушал, присев на каменную лестницу, не ощущая холода, поджав к животу ноги и жадно глядя на паренька.       В пятнадцатом столетии, в самый расцвет искусств и наук, названный Эпохой Возрождения, стал невероятно знаменит и популярен художник по имени Алессандро ди Мариано ди Ванни Филипеппи. Его старшего брата, известного в тех краях купца, за необъятные формы прозвали «бочонок», что на итальянском звучит как «Боттичелло». Прозвище прилипло не только к старшему, но и к младшему в семье, и вскоре Сандро Боттичелли вытеснило имя, данное Мастеру при рождении.       Алессандро много учился, начав с подмастерья в ювелирной мастерской, но из-за неусидчивости отказавшись от этого ремесла. Попав в мастерскую Фра Филиппо Липпи, юноша оказался очарован работами наставника и навсегда связал свою жизнь с живописью. Через пять лет, перейдя в подмастерья к Андреа Веррокьо, молодой художник очень скоро стал популярен и попал по протекции в роскошное палаццо Медичи, властителей прекрасной Флоренции.       По правде сказать, властью их никто не наделял, и Рим периодически порывался утихомирить самое влиятельное семейство Тосканы, но этого сделать никак не удавалось, слишком велика была их популярность и слава. Медичи отличались страстью: к молодым дарованиям, художникам и поэтам, философам и мыслителям, скульпторам и изобретателям, к золотым вещицам, медалям и камеям старинной работы, античным статуям и драгоценностям. Они слыли ценителями, хотя «собирателями» называть их было бы уместнее: обладая потрясающими коллекциями редкостей, никто из братьев Медичи не знал их настоящей ценности.       Но вот в городе появилось настоящее сокровище. Один из приближенных Лоренцо Медичи женился, привезя из Генуи восхитительной красоты и кротости девушку. Она была так прекрасна, что вся Флоренция оказалась пленена ею. Даже юный Джулиано Медичи, младший брат властвовавшего Лоренцо, без памяти влюбился в красавицу. Никто не остался равнодушным к ее чарам, и молодой художник — не исключение. Отныне на его полотнах была только юная прелестница, на века застывшая на холстах в образах Весны, Венеры, Мадонны. Звали ее Симонетта.       Она не подчинялась законам стиля, принятым в те времена. Девушки, чтобы добиться восхитительного медового оттенка волос, часами просиживали на солнце, закрывая лицо, выжигая природный цвет жаркими лучами и лимонным соком. Чтобы лоб казался выше, волосы сбривали. Тонкий стан рисовали платья из тяжелых текучих плотных тканей. Высокий рост добавляли обувью с деревянными колодками, иногда достигавшими 50 сантиметров в высоту, обтягивая их атласом и парчой, расшивая жемчугом и драгоценными камнями. Симонетта, высокая и стройная от природы, с дивными медными волосами и живым блеском серых глаз, не шла ни в какое сравнение с модницами эпохи — им было до нее далеко. Но странно: за свою жизнь в городе красавица не нажила ни одного врага, ни одной завистницы.       Однако радовала город своим очарованием девушка недолго: в двадцать два года прекрасная Симонетта умерла от чахотки. Флоренция оплакивала ее, а молодой художник впал в отчаяние. Его близкий друг Джулиано Медичи не находил себе места, переживая смерть возлюбленной. И спустя год, день в день, 26 апреля был убит во время мессы семейством Пацци, боровшимся с Медичи за власть. Сандро не смог пережить утрату и покинул дом, долго время проработав в Риме, расписывая Сикстинскую Капеллу. Закончив одной из величайших своих творений, он возвратился, однако прежней Флоренции уже не нашел.       Изголодавшиеся, измученные налогами и поборами, крестьяне изгнали Медичи, Пацци и всю знать из города, а бразды правления взял в свои руки монах-доминиканец Савонарола. Римский престол был счастлив: наконец-то разгульная, разудалая, пестрящая красками Флоренция притихнет, став одним из добропорядочных серых городов. Но вскоре притихнуть пришлось Риму, поскольку монах вовсе не собирался подчиняться Папе. Цветущий некогда город швырнуло в другую крайность: улицы заполнились фанатиками, разбивавшими себе головы о каменные плиты храмов в молитвенном экстазе. Аскеты требовали уничтожить все нарядное убранство, стаскивали с соборов скульптуры, уничтожали фрески. В один из таких черных дней был устроен огромный костер на площади, и жители добровольно тащили к нему предметы роскоши из своих домов и наряды прошедших веселых времен.       Долгое время художник, напуганный, уничтоженный смертью красавицы Симонетты, черпал силу в учении доминиканца. Боттичелли познакомился с ним лично и часто беседовал, ища смысл своей жизни, утерянный после ухода прекрасной генуэзки. Однако монах не мог утишить тоску Мастера ни словами о Боге, ни обещаниями вечной жизни у Престола Творца. Когда на площади вспыхнуло яростное пламя Очищающего Костра, Савонарола убеждал Боттичелли сжечь свои полотна и, когда художник отказался, проклял его. Неизвестно, было ли это последствием проклятья, или же просто сказался возраст и трудная, полная переживаний судьба, но у Сандро в последние годы его жизни страшно болели ноги…       Долгие часы раздумий привели к тому, что художник сам, ковыляя, потащил к огню свои полотна… Никто не знает, сколько картин было уничтожено. В «Жизнеописаниях» Вазари указывалось, что Великий Мастер в последний момент одумался, но… Истина навсегда оказалась скрыта за завесой веков.       Костер догорел. А изгнанная знать пожелала расквитаться с доминиканцем, и Папа Римский дал на то молчаливое согласие. Не прошло и нескольких лет, как на площади снова вспыхнуло пламя: двенадцать огромных костров для Божьего Суда. Те, через которые Джироламо Савонароле предстояло пройти, чтобы доказать истинность своих учений. Монах не вышел к народу, и на следующей день беснующаяся толпа взяла Монастырь Сан-Марко. Монаха пытали, казнили, а тело сожги, развеяв по ветру прах…       Великий Мастер снова был один. У него не осталось ни любви, ни веры: все было отобрано безжалостной, равнодушной судьбой. Не было друзей, способных помочь и поддержать его. Не было семьи, которая позаботилась бы о нем. Потрясенный совершившимся, Сандро создал еще несколько величайших своих работ, но вскоре отошел от дел. Он обнищал, был всеми забыт и покинут, закрылся от несправедливости жестокого ледяного мира. Если бы не вспомнивший о художнике Лоренцо Медичи, если бы не поклонники таланта Великого Мастера, он так и канул бы в небытие, умерев от голода, в забвении и одиночестве. В мае 1510 года в возрасте 65 лет Боттичелли не стало. Он был похоронен на Кладбище Всех Святых.       Когда Эмерик замолчал, я не сразу пришел в себя. Оглянувшись, с трудом сообразил, где нахожусь, осознал, что продрог до костей, а тело затекло в неудобной позе. Медленно поднимаясь, придерживаясь за массивную деревянную дверь палаццо, вдыхая холодный флорентийский воздух, я все еще видел перед глазами прекрасную Симонетту, яркий праздничный город, вдохновленный ее удивительной красотой. Мимо моего внутреннего взгляда проносились эпохи, я чуял запах костров и слышал крики религиозных фанатиков, обожествлявших людей и сжигавших собственных богов. Время летело, захлестнув меня. Не помешаться бы на этой не то святой, не то проклятой небом земле.       До самой гостиницы мы больше не проронили ни слова. Молча шагали по пустым выстуженным улицам, прижимаясь друг к другу плечами, чтобы хоть как-то защититься от мокрого ветра. О чем думал Эмерик, я не знал. Но сам я словно потерял опору, пытался нащупать ее, как пытаются достать босой ногой до морского дна, проверяя глубину.       Я понял, в чем была суть, почему я лишился вдохновения, сил, смысла. Все, что я делал, было опустошено уже заранее, априори. Я не наполнялся сутью, выливая из нее форму. Наоборот, создавая пустышку, мечтал, что наполнение возникнет само собой. А ведь все решилось бы куда как просто. Достаточно было открыть дверь лаборатории, и зияющая черная беспросветная пустота навсегда отступила бы от меня. Хватило бы прикосновения к теплой руке Леонардо, взгляда в ищущие жадные глаза брата, и я бы увидел там ответ. Лидер искал, как и я, и вдвоем мы быстрее обрели бы почву под ногами. Помогла бы тихая, жаркая беседа с Рафаэлем в закрытом спортзале о том, что есть наша жизнь. Темпераментный брат смотрел на вещи проще, он мог бы помочь увидеть со стороны ту панику бессилия, которая взяла меня в плен. Принять ее и справиться с ней. Успокоил вечер с Микеланджело, проведенный в теплом желтом свете кухонной лампы с чашкой горячего травяного чая в руках. Младший никогда не воспринимался нами всерьез, а ведь часто он один понимал все глубже, вернее, сильнее.       Почему, почему я так поздно пришел к этому? Почему понял только тогда, когда не могу ничего изменить? Это был день, когда я додумался, наконец, что все мое сопротивление, когда жизнь гладит против шерсти, мое и только мое. И оно не имеет к окружающим никакого отношения. Больше того: Вселенной на него наплевать. Великими, теми, к кому я стремился, на кого всей душой мечтал походить, двигало иное. Не мелкие глупости постоянный поиск: сделать, сделать, сделать. Они творили не потому, что хотели, вовсе нет. Только потому, что не могли иначе. Они любили красивых женщин, великую, созданную Богом природу, холодный гладкий камень — каждому свое. И высказывали произведениями то, о чем не могли молчать. А мне пока нечего сказать… Вернее, не было. Но уже есть!       Улочка была пуста, вечернее небо затягивали густые темные тучи. Остановившись, я опустился на колени и поклонился Великим Мастерам. Все, что я могу, — смотреть на вас. Помнить. Учиться.