Мой мир

      Если верить волшебным часам Донателло со встроенным компасом и датчиками, ориентированными на спутник, мне оставалось преодолеть примерно 18 километров. Для крыш Нью-Йорка это вообще не расстояние. Но для тайги в буран я слабо представлял, во что выльется указанная на дисплее цифра. Просто шел, на автопилоте переставляя ноги, щуря глаза в темноту и проклиная старого бородатого тирана. Да чтоб ты перевернулся, хата твоя сгорела, собака сдохла и на её конуру упал метеорит! Да, я злой. Я очень злой! Как только отца угораздило сослать меня в Сибирь?! За что, собственно?! Почему я вынужден прозябать в халупе вместе со старым чудовищем, помыкающим мною так, точно я бесправный раб на галерах?! Прав был Хальстен! Убить бы старика, и дело с концом…       Признаться, когда я пять месяцев назад добрался до домишки лесника, думал, что на этом все и заканчивается. Для меня было сложно преодолеть путь по снегу, в ледяном лесу, в одной только куртке и фактически босиком, и представить себе что-то хуже было просто невозможно. Но никто не предупредил, что, оказывается, это были цветочки, и жизнь в этом краю висит на волоске каждый день, каждую минуту. Что? А как же постоянные нападения футов? Да футы со своими угрозами по сравнению с этой суровой землей просто неопытные щенки! Но тогда я этого не знал. Только и сумел, что войти в хатку, доползти до длинной лавки у стены, завалиться на нее, разморенный теплом и измотанный дорогой. И, засыпая, смутно думал, что я на вершине блаженства. Наверное, сатори — это что-то типа этого: теплого воздуха, пахнущего смолистым деревом, и жесткой лежанки, на которой так хорошо отдыхается. Старик ворчал, шаркая по комнате, но я не понимал его речи, да и не хотел понимать. Завтра разберусь, что тут к чему, сегодня я слишком устал.       — Вставай! Поднимайся, чертяка зеленый!       Меня грубо толкали в бок. Приоткрыв глаза, я увидел над собой низкий потолок сруба, спутанную бородищу деда и толстую короткую палку, которой, собственно, меня и пихали. Это что еще за способ будить? Даже Лео, которому, несмотря на регулярные драки, было позволено в отношении меня абсолютно все, никогда бы не придумал тыкать меня с утра пораньше каким-то поленом! Однако делать было нечего, отвернуться и снова уснуть мне бы никто не позволил. Поэтому я нехотя свесил с лавки босые ноги и исподлобья уставился на деда.       — Что вылупился?! — тут же последовал вопрос.       Я заозирался в поисках своего рюкзака. Старик понял и подпихнул мне его ногой, угрюмо наблюдая. Достав переводчик, я принялся перелистывать страницы, ища похожее слово. Ага, кажется, вот! «Вылупиться — выходить из яйца (о птицах)». Слово «что» было мне понятно. А вот вопрос в целом — не очень. Его интересует, зачем я вообще родился?! Ну вот это, извините, хамством попахивает! Медленно, стараясь пригасить забурлившую обиду и злость, я пробормотал, собирая короткую фразу из известных мне слов:       — Природа так хотеть.       — Какая природа? Кого хотеть? — сощурился дед. — Чтобы ты на меня своими зенками таращился, природа хотеть?! Мда, смотрю, ты не только внешностью не в отца пошел, но и мозгами тоже! Интересно, у вас вся семья такая одаренная или это на тебе наследственность отдохнула? Поднимайся, хватит валяться, шестой час уже! Вставай, ну?       Для вящей убедительности из-под меня еще попытались выдернуть лавку. Удивленный, я послушно встал, пристально следя за дедом. Бешеный какой-то! Что я ему сделал? Чего он на меня кидается? Старик протопал к выходу и распахнул дверь в сени (еще в пути я позаимствовал у Хальстена планшет и почитал в Интернете об устройстве избы — это так называются хибары, в которых русские предпочитают жить). Ткнул пальцем в холодную темень. Я поежился, глядя на него и не до конца понимая, чего хочет мой новый наставник. Судя по жесту, чтобы я катился обратно в лес.       — Сортир на улице! Марш, живо! Дров захвати, как будешь возвращаться! И собаку покорми, каша вон, в котелке на печи.       Осталось только оскалиться: твою мать, я же ни черта не понимаю! Не думал, что общение станет настоящей проблемой. Чертыхаясь про себя, снова полез в разговорник, но дед Игнат подошел и молча выдрал его из моих рук, схватил меня за ремень и поволок к двери. В моих силах было двинуть ему по шее, но Мастер Сплинтер мог разозлиться, если я ненароком прибью его старого друга. Поэтому терпел, только глухо зарычав. Вытащив меня на порог, распахнув створку в студеную предрассветную мглу, старик указал куда-то в ночь. И, крича, словно для глухого, как будто это могло мне помочь понять, начал повторять, распаляясь на каждой фразе все больше и больше:       — Сортир там! Пс-пс, понимаешь? Туалет! Там! Дрова, доски! Вон, лес, дерево! Понимаешь? Дро-ва! Вон в том сарае! Сарай, соображаешь? Собака! Конуру видишь? Собака! Хан! Гав-гав! Ему надо ам-ам! — затянув меня в дом, дотащил до печи и ткнул носом в горшок с какой-то мясной кашей. Пальцем в котелок, потом на меня. — Ты дать это Хану! Понял? Или до сих пор нет? Ископаемое тупоголовое…       Мне было проще кивнуть. Подумал: сейчас этот леший оставит меня в покое, я спокойно возьму разговорник Мастера и разберусь, что к чему. Дед Игнат посмотрел на меня, как на идиота, покачал головой. Накинул какую-то допотопную, странную одежду (позже я узнал, что она называется «тулуп»), подпоясался широким ремнем и ушел, захлопнув дверь.       А я остался. Медленно прошелся по комнате, оглядываясь. Деревянная и чугунная посуда на полочках, из мебели только стол и лавки. Проем во вторую комнату с пружинной старой кроватью закрывался цветастой ситцевой шторкой. Большая беленая печь, кажется, именно она называлась русской. И греет, и готовит… Никакой техники, даже радио обнаружить не удалось. Потрясающе, блин! У меня создалось ощущение, что я перенесся во времени века этак на два-три назад. Когда никакой электроники попросту не изобрели, а, покажи я деду тефлоновую сковородку или индукционную варочную панель, он бы спалил меня на костре за колдовство. И мне тут жить целый год. Мрак!       Присев на лавку и достав разговорник, я принялся переводить то, что запомнил. «Туалет» было понятно. Только почему старик тыкал пальцем на улицу? Что, под старые сосны ходить, что ли? Я поморщился: эти русские больные, ей-богу! Может, он мне еще мыться в проруби предложит?.. Не исключено! «Дрова»… Так, ясно все с ними. «Сарай»… Понятно. Кто такой Хан, это я уже выучил, вчера познакомились. «Каша»… Ага, вот как по-русски называется скользкая субстанция из овсянки, которую пытается готовить Лео, призывая нас к правильному питанию. Когда я перевел «Ископаемое», то задумался: а это-то тут при чём? Мне надо что-то выкопать?.. Ладно, сейчас разберемся. Но, дойдя до последнего слова, я взревел на весь дом. Это я тупоголовый?! Я ископаемое?! Вот же старый хрыч, ну, ты у меня еще получишь!       Кипя от злости, я поперся под сосны, натянув отцовскую куртку и приготовленные в сенях валенки. Было холодно, но я терпел. Других-то вариантов всё равно нет! Вот поэтому русские такие дикие! Какое тут развитие, когда они до сих пор в туалет под деревья ходят?! Интересно, а в городах как? Бегают до первой рощи или с балкона прямо во двор?       Справив нужду, отправился в сарай. Открыв дверь, уставился на ровные штабеля поленьев. А сколько надо принести в дом? Принесу мало, старик заявит, что я хилый. Много — что тупой. Ладно, возьму, сколько в руки влезет! Набрав дров, перенес их в дом и сложил у стены в сенях — не было рекомендаций, куда деревяшки девать. Осталось последнее: покормить пса.       Взяв горшок с собачьей кашей, я ногой распахнул дверь, вышел в сени, потом на двор. Небо только-только начинало светлеть, и я понял, что времени на экскурсии и переводы потратил много. Направился к засыпанной снегом конуре. И, когда уже почти подошел в собачьей хатке, из дверки показался хозяин. При ближайшем рассмотрении громадный пес напомнил мне смесь лайки и волка. На мирных домашних собачек, которых я видел в Нью-Йорке, этот лохматый демон походил так же мало, как я на Королеву Красоты-2015. Желтые хищные глаза внимательно наблюдали за мной. Выбравшись из будки, упершись в землю крепкими крупными лапами, псина вскинула голову и оскалила белоснежные зубы. И что-то мне подсказывало, что это — не утренняя улыбка.       — Еда! — объяснил я, замирая. — Кушать, Хан!       К оскалу добавилось низкое утробное рычание. Я попятился, решив, что сегодня дед Игнат покормит свою собачку сам. Завтра найду способ сделать это, не приближаясь к будке: видел в сарае длинную толстую палку с металлическим трезубцем на конце, вот она очень подойдет. Поставить на трезубец горшок, подвинуть зверю, и все будет в ажуре! И волки сыты, и черепахи целы! Не дожидаясь, пока я ретируюсь, пес кинулся на меня. А я, развернувшись, припустил прочь. Но привычки скакать по глубокому, выше колена, снегу в неудобной обуви не было, и, споткнувшись, я рухнул на спину. Горшок в руках, естественно, не удержал, и собачий завтрак весь выплеснулся на меня. А сверху, вцепившись мне в бок (хорошо, что в кость, а не в мясо!) завалилась чертова псина. Я вскрикнул, отпихивая Хана жирными, выпачканными в каше руками, но безуспешно: крокодилья пасть сомкнулась на панцире мертвой хваткой. Через полминуты мы оба вывозились в еде, как свиньи, и катались по двору, взметая снег. Хан пытался меня сожрать, я его — придушить.       — Фу, Хан, фу! Назад! — услышал я яростный крик деда Игната. Собака мгновенно разжала челюсти и исчезла в будке. А я сидел на снегу, не имея возможности даже вытереть грязной рукой лицо от налипшего жгучего снега. Старик посмотрел на меня и закатил глаза. — Ну вот и что, мне баню из-за тебя, остолопа, сейчас топить?! Ты зачем в песью кашу влез, бестолочь?! Вставай давай из снега! Только еще соплей твоих мне тут не хватало! Или отмороженных бубенчиков, если они у тебя вообще есть! Вот же удружил Йоши, подослал сыночка…       Я понял, что тираду лучше не пытаться перевести: настроения она мне точно не прибавит. Слово «вставай» уже хорошо запомнил, и хватит. Послушно вылез из сугроба, поднял пустой горшок из-под каши. Хан хмуро смотрел на меня, высунув здоровенную башку из своего домика. Не удержавшись, я замахнулся на него котелком. У, так бы и врезал тебе, зараза! Пес мгновенно оскалился, выбираясь из будки. Но тут же ему в крышу домика, а мне в панцирь прилетело два крупных ледяных куска, которые старик отворотил от перил лесенки, ведущей в дом. Я вздрогнул, вжав голову в плечи, а псина скрылась в конуре. Один: ноль, дедулька ведет, мы с Ханом не у дел.       Отобрав горшок, дед Игнат повел меня вокруг дома, в маленькую натопленную пристроечку и указал на закрытую дверь. На пояснения даже не расщедрился, развернулся и вышел прочь. Я, стараясь не наследить, осторожно прошел в комнатку и увидел вполне себе цивильный душ с трапом и деревянной решеточкой. Заглянул в соседнюю дверь: унитаз! А чего тогда старик меня погнал в лес с утра пораньше?! Или это я недопонял… Тем не менее, порадовался, что можно обмыться с относительным комфортом. Когда вышел из душа, на табуретке у двери лежало толстое махровое полотенце. Вытираясь, я только подумал, что теперь, выкупанному, чесать по улице… Проектировавший это жилье архитектор явно был одаренным человеком. И предусмотрительным, кстати, тоже. В кавычках, разумеется!       Вернувшись в дом, я уже в сенях услышал очередную брань. Слов не разбирал, но по интонации догадаться о сути было предельно просто. Что-то я еще не так сделал, пока купался. Оказалось: дрова не там сложил. Варивший по новой кашу дед Игнат заставил меня перетаскать деревяшки к печи и аккуратно сложить в уголке. Потом обернулся и ткнул рукой в ведра, стоявшие в углу.       — Топор возьми и ведра, и топай на озеро, набери воды. Только под лед не провались, он еще тонкий.       Я был занят дровами, а поскольку интонация старика от ругани не отличалась, не обратил на слова никакого внимания. Дед мгновенно исправил ситуацию, вполсилы шибанув меня ухватом по панцирю. Вскрикнув от неожиданности и боли, я обернулся, уставившись на него. Совсем обалдел, старый? Но наткнулся на ледяной свирепый взгляд… наставника? Нет! Мучителя! Пришлось догадываться и по кускам собирать новое задание…       Признаться, думал, что полный унижения, непонимания и дурацких приказаний день никогда не закончится. Но ровно в десять дед Игнат указал мне на две сдвинутые лавки, кинув на них подушку и пуховое одеяло. Я, не переча, улегся спать. Однако, когда в доме погас свет, открыл глаза и уставился в темноту.       Мне стало ясно, по какой причине я оказался здесь. Мастер Сплинтер всегда был справедлив. Скажем прямо, у меня было все, чтобы вести себя нормально, жить спокойно и радоваться жизни. А я не хотел, не понимал, доставал братьев, превратив их пребывание в доме в чистый кошмар. Придирался, хамил и распускал руки, цеплялся к каждой мелочи, раздувая из нее скандал вселенского масштаба. Алаверды! Теперь я столовой ложкой выхлебывал все, что наворотил.       Эх, были бы рядом братья, чтобы я мог хотя бы попросить прощения за отвратительное поведение… Окажись сейчас в этом домике Лео, я бы уткнулся в плечо старшему и наябедничал на деда по полной программе! Зажмурившись, представил спокойное, уверенное лицо брата и мысленно услышал его голос. Когда нам было по двенадцать, я сильно упал на тренировке, зацепившись на стройке, служившей нам полигоном, за арматурные петли, выступающие из бетонной плиты перекрытия. Свез кожу на коленях, ударился руками и лбом. Сидел, плача и яростно косясь на невольного обидчика. И тогда Леонардо, обняв меня за плечи, предложил: «Хочешь, вместе вырвем железку и убьем её?» Он готов был для меня на любые глупости, только бы я не плакал, никогда не плакал. Интересно, что бы Бесстрашный предложил сотворить с дедком? И теперь я улыбнулся воспоминанию, такому далекому, такому родному. Я скучаю, Лео! Уже скучаю…       Потянулись долгие угрюмые дни. Иногда мне казалось, что отец продал меня старику в рабство. За тортик. Потому что ничего больше за такого никчемного сына никто бы не предложил. Слушая, как старик ругает меня на все корки, я учился. Знания по русскому языку (преимущественно бранному) стремительно росли, а самооценка не менее стремительно падала. По мнению деда Игната, я принадлежал к тупиковой ветви развития, которая, к тому же, безостановочно деградировала. По моему мнению, престарелое чудище надо мной попросту измывалось.       Я учился рубить дрова и валить лес, спиливая бензопилой старые сухие деревья. Мне пришлось ходить на лыжах по снегу. Первые две узкие дощечки я бесславно сломал своим весом. Вторая пара, оказавшаяся более прочной, довела меня до белого каления. Стоять на лыжах я научился быстро, а вот идти и поворачивать оказалось просто невозможно. Выкатавшись в снегу, замерзая и обозляясь, я познавал науку жесткого края под непрекращающиеся насмешки старого лесника. Когда этот этап был освоен, и я уже надеялся на отдых и похвалу, первый же склон мигом разрушил все иллюзии. Затормозившись о дерево, я лежал в сугробе и устало смотрел в хмурое низкое небо. Подниматься не было сил…       Я учился распознавать звериные тропы и вскоре знал наперечет всех травоядных и хищников, которые обитали на подшефной старику территории. Рыси, медведи, волки охотились в этих землях. Олени, лоси, кабаны часто становились их добычей. Не говоря уже о кроликах, зайцах и лисах. На озере водилась рыба, дед Игнат показывал, как высверливать лунки, как правильно подсекать. Лед день ото дня становился все крепче, и мне нравилось ходить по толстой корке, слушая скрип снега под валенками и зная, что под ледяным щитом — настоящая вода. На охоту дед меня с собой не брал: я не понимал, как можно выходить против зверя с ружьем. Если ты решил отобрать чью-то жизнь, так чеши на поединок с голыми руками, догони сначала того же зайца или лисицу, поймай и попробуй разобраться с ними. А стрелять издали каждый может. Когда я обозначил деду Игнату свою позицию, тот только презрительно сплюнул на снег, а мне довелось узнать новое словосочетание «дурачок блаженный»…       Только здесь я понял, как много значит для меня поддержка братьев. Пока они были рядом, я этого не замечал, воспринимая все как само собой разумеющееся. Никогда не понимал, как много моя семья мне прощала, на что закрывала глаза. Теперь же остро недоставало ободряющих слов Леонардо, нелепых шуток Майки и добрых, всегда ценных советов Донни. Я улыбался при мысли о том, как бы весело было здесь вчетвером. Я бы научил Микеланджело кататься на лыжах, уверен, младший был бы в восторге. Донателло наверняка заинтересовался бы устройством дома и печи, довел их до совершенства и установил в избушке систему «умный дом». Уверен, он даже свечи научил бы зажигаться по хлопку. Я знал, чем порадовать Лео. Рано утром я ушел бы вместе с братом далеко в лес, туда, где не слышно стариковского ворчания, куда не долетает низкий громкий лай Хана. Остановился под вековыми деревьями, как в детстве держась за руку старшего брата. И, зажмурившись, сдерживая дыхание, слушал вместе с ним поразительную, стылую, звенящую тишину Зимы.       Но братья были далеко. И только вечером, замученный, усталый, вытянувшись на жестких лавках, я мог мысленно побыть с ними. Иногда мне становилось страшно: не случилось бы чего! Каждый из них сильный, смелый, выносливый. Но слабые места… Они есть у каждого.       Леонардо выдержит любую пытку, кроме отсутствия системы и гармонии. Он так боится потерять почву под ногами, лишиться самообладания и душевного равновесия. Если кто-то попытается разрушить его «правильный» мир чуждой правдой, мой братик может сломаться. Донни не потерпит бездействия. Отсутствие деятельности убивает умника, он не умеет созерцать, не дайте Донателло работать — и вы направите его на путь саморазрушения. Майки… Малыш в силу легкого веселого характера из нас — самый сильный. Но и у него есть ахиллесова пята. Лишите Микеланджело возможности поговорить, поделиться, подумать вслух, заприте в четырех стенах или заставьте безостановочно искать Путь и медитировать, и младший не вытерпит и недели.       А я? Я уже сломался. То, к чему так стремился — бежать из дома, распрощаться с семьей, случилось. И оказалось, что это — самое страшное, что могло со мной произойти. Я тосковал молча, скрывая горечь от старого садиста. Потому что, заметь он, как мне паршиво, затравил бы своим ядом просто насмерть! И я предпочел не показывать виду, насколько мне плохо. Всего-то год! Воин я или кто?!       Однако издевательства старика становились все изощреннее. Вот сегодня, пять месяцев спустя, я оказался в тайге в полном одиночестве. Утром дед Игнат отправил меня на снегоходе в соседний поселок за какой-то посылкой. Поручение я выполнил, но на обратном пути меня застала метель.       Почтальонша, тетечка лет шестидесяти, перед обратной дорогой напоила меня чаем с баранками и брусничным вареньем, и уговаривала заночевать у нее. Мне было странно, что страха при виде меня, зеленого монстра, не возникло ровно никакого, но от ночевки пришлось отказаться. Хватило только мысли о том, как будет распекать меня наутро старик, и я поблагодарил за предложение, но отмел его решительно и наотрез.       — Тогда поторопись, касатик! — вздохнула женщина, выглядывая в окно. — Погода портится.       Мне не надо было повторять, я уже полностью привык доверять суждениям местных. Они знали эту суровую землю, а я нет. Поэтому сразу же покинул добродушную почтальоншу и, вскочив на снегоход, понесся обратно. Но не успел.       Снегоход замерз, превратившись в бесполезную груду обледенелого железа, в 18 километрах от дома. Он просто заглох и все. А я стоял возле, нахмурившись и глядя на транспорт. Остаться рядом означало к утру замерзнуть. Значит, дальше мне пешком. При помощи часов Донателло я вбил координаты места, где оставил снегоход: мне же за ним потом возвращаться и откапывать. И побрел к дому, утопая в снегу. Быстро темнело, из-за снежной пелены горизонт сливался в сплошное белое пятно. Солнечные очки, которые спасали утром от режущего ветра, пришлось снять, и метель безбожно секла глаза. Кожа обледенела, выступившие слезы мгновенно замерзали на веках ледяной коркой. Очень скоро уставший мозг перестал различать верх, низ, лево, право. Небо слилось с землей в сплошное белое жгуче-холодное месиво.       Ноги шагали на автомате. Спустя час я понял, что совершенно не ориентируюсь в пространстве. Шел вроде правильно, но временами меня захлёстывать ужас: а вдруг в этой холодрыге часы Донни тоже тронулись умом? И теперь водят меня по кругу в снежной круговерти? Пропала масштабность, глазу не за что было зацепиться. Я видел впереди темное пятнышко и радостно думал, что это — лес на горизонте. Но делал несколько шагов, и оказывалось, что это всего-навсего не до конца занесенная снегом заячья какашка в двух метрах от меня… Определить расстояние становилось невозможно…       Интересно, что будет, если у меня не хватит сил дойти? Старик, если и отправится на поиски, то только к утру. К этому времени я уже превращусь в кусок льда. В никому не ненужную огромную злобную сосульку. А стоит оно того? Я представил крошечный домик деда Игната, теплый свет свечи около икон в углу, сладкий запах древесной смолы. Солнечный свет из маленького окошка. Веселый заливистый лай Хана, по-щенячьи скакавшего вокруг нас каждый раз, когда старик брал его в лес. Лес… Этот удивительный мир, который я до конца так и не сумел узнать. Хочется пожить еще немного, хочется выиграть свою жизнь у завывающей ветром свирепой тайги!       Как я добрался до дома, я почти не помнил. Но во дворе тело отказалось мне служить, и я тяжело повалился в снег. Лежал, с трудом вдыхая, зажмурив глаза. И только услышал, как рядом звякнула металлическая застежка ошейника. А, проклятье! Видимо, я лишился сил на территории Хана. Сейчас еще этот лохматый гад примется меня грызть. Да и ладно, пусть хоть с потрохами сожрет, я не встану! Но пес, скуля и повизгивая, бегал вокруг, а потом неожиданно подлез мордой, разрывая снег, и принялся лизать в лицо. Я приоткрыл глаза, покосившись на собаку. Рано радуешься, псина, я еще не сдох! Но не выдержал, слабо улыбнулся, с трудом поднял руку, точно налитую свинцом, и потрепал Хана по мохнатой шее. Хоть ты и доставил мне немало неприятных минут, братец, но я тебе рад!       — Явился, обормот! — дверь распахнулась, на нас с Ханом выплеснулся желтый теплый свет из сеней. — Ты что разлегся? Снегоход где, дурень?!       — Замерз, — тяжело поднимаясь, сказал я.       — Да плевать мне, что там с тобой! Снегоход где?!       — Снегоход замерз, — спокойно ответил я.       За время, проведенное здесь, я настолько привык к грубой речи старика, что перестал обижаться и злиться. Сумасшедший пеший переход доел остатки моей злости. Я только криво усмехнулся. Дедуля, конечно, та еще скотина, но сейчас я был искренне счастлив видеть и его тоже. Я был уверен, что замерзну и не дойду до дома. Но я сумел! Я дошел!       — И ты что же, бросил его?! — дед аж задохнулся от негодования.       — Утром пойду заберу, когда буран закончится, — проходя в дом, я по старой привычке поклонился хозяину. Так, как кланялся Мастеру Сплинтеру. И сам мысленно удивился, откуда взялось такое естественное, выработанное годами движение? Видимо, от усталости мое тело творило все, что ему заблагорассудится… Хотя… Это же лучше, чем если я бы бессознательно треснул старика по шее, верно?       Дед Игнат удивленно покосился на меня, наблюдая, как я аккуратно снимаю валенки, сбив с их снег, как встряхиваю куртку, рукой смахивая намерзшие на воротнике ледяные корки. Эта привычка выработалась не так давно, но, похоже, прочно и навсегда. Войдя в дом, даже не попив воды, я сразу улегся на лавки, отвернув лицо от света к стене.       — Ты что это, спать?! — старик удивленно покосился на меня.       Я тут же поднялся, борясь с усталостью из последних сил.       — Будут поручения?..       — Да спи уже! — отмахнулся дед Игнат.       Уже засыпая, я вдруг понял, что Хан не был посажен на цепь. Пес подбежал ко мне потому, что его отпустили, а случалось это только тогда, когда старик собирался куда-то идти. Не открывая глаз, я вспомнил, что дед был одет так, точно собирался в лес. Медленно повернувшись, сквозь неплотно сомкнутые веки я увидел, что старик стоит у икон и изредка крестится. Губы шевелились, но слов разобрать я не мог. На цыпочках отойдя от икон, дед Игнат ушел и вскоре вернулся, накинув на меня поверх одеяла теплую овечью шкуру. Погасил свет. Наставник волновался и, похоже, собирался отправляться на поиски, не дожидаясь утра. А за грубостью скрывалась тревога за мою жизнь. Я улыбнулся в темноте. Не так уж и плоха моя доля!       Снегоход я пригнал обратно только к вечеру следующего дня. Пока нашел его в снежной пустыне, пока разобрался, что за поломка вышла. Правда, бежал на лыжах, что существенно облегчило путь и сократило время. Когда вернулся домой, выслушал очередную стариковскую проповедь и решительную резкую фразу о том, что умную технику мне, дураку, больше не доверят.       Неделю спустя я вместе со стариком обходил угодия. Надо было проверить, не появились ли в лесу браконьеры. В это время медведицы выводили медвежат, и охота на такой живой товар шла полным ходом. Взрослых медведей убивали, продавая мясо в качестве деликатеса, а шкуры — в виде сувенира. Медвежат охотно разбирали цирки, зоопарки и балаганы, и даже некоторые отвратительные умники — для домашних зверинцев. Я жалел, что ни один из ублюдков еще не попался мне, и с большой охотой выходил с наставником на такие обходы. Старик научил меня двигаться аккуратно и бесшумно, его беспокоили только оставляемые мною непривычно большие следы.       Смеркалось, и мы направились к дому. Старик был доволен отсутствием нарушителей, а я досадовал, что мне снова не удалось ни с кем схлестнуться и почесать кулаки. В зарослях валежника, разгоряченный и расстроенный неудачной несостоявшейся охотой, я слишком разбушевался, толстой палкой разметая заросли заснеженного кустарника. Когда дед обернулся ко мне, я так и замер в замахе, едва не выронив из рук палку.       — Ты совсем сдурел?! — прошипел старик. — Выходи оттуда! Как можно тише!       — А в чем дело-то? — спроси я, пожав плечами. Дед Игнат прикрыл глаза, сдерживая ярость с большим трудом.       — Просто молча выходи оттуда, а дома я тебе объсн…       Он не договорил. Позади меня раздался такой треск, что я вздрогнул и подскочил на месте, резко разворачиваясь. Руки машинально дернулись к поясу. Но саи остались в избе: старик считал, что мне оружие не нужно, а, если и нужно, то не такое. Называя мои верные кинжалы металлическими зубочистками, дед их глубоко презирал. Допрезирался!       Теперь я остался перед лицом опасности с пустыми руками. А опасность была нехилая! Покрытая толстым бурым мехом, выше меня на полкорпуса, с десятисантиметровыми когтями и огромной, полной зубов пастью! Это потом дед Игнат рассказывал мне, что это просто медведь-подросток, которого я спугнул шумом. Вопреки расхожему мнению, медведи в зимней спячке спят очень чутко и быстро реагируют на опасность. Вот я и разбудил Мишу своим триумфальным появлением. Но тогда-то я этого не знал! Передо мной просто возникла туша, башка с маленькими злыми глазками и злющая морда.       — Бегите! — крикнул я, отскочив в сторону и отвлекая зверя на себя.       Дед схватился за ружье, но стрелять не спешил. Я с тоской успел подумать, что медведя старику жаль больше, чем черепаху. Однако и с места старик не тронулся, только отступил за деревья.       Мишка бросился на меня, пытаясь ухватить лапами или ударить мощными когтями. Я знал, что одним ударом матерый медведь может сломать спину лосю. Я, конечно, здоровый парень, но все-таки поменьше сохатого. Приходилось уворачиваться. Кажущаяся неповоротливой массивная туша оказалась куда как проворна, и, куда бы я не сворачивал, всюду натыкался на оскаленную пасть и черные когти. Поняв, что сбежать от разбуженного свирепого зверя не удастся, я перешел в лобовую атаку и с размаху кинулся плечом в грудь врага. Медведь только того, казалось, и ждал, обхватив меня лапами. Если бы не панцирь, тут бы история Рафаэля на этой земле и закончилась. Но когти зверя только улепились на карапакс, царапая кость и оставляя на ней глубокие продольные полосы. Вцепившись руками в медвежью морду, чтобы не дать зверю откусить мне голову, я, что было силы в легких, заревел на зверя. Мало ли, вдруг испугается…       И тут раздался хлёсткий выстрел. Мишка, отпустив меня, кинулся прочь в чащу, на спине тряслась от бега жирная шкура. Я стоял, упершись руками в колени и пытаясь отдышаться. Обернулся к деду Игнату, выстрелившему в воздух и наблюдавшему, как косолапый дал деру.       — Как это называется? — кивнул в направлении, в котором скрылся зверь.       — Медведь это называется, — сухо отозвался старик, пристально глядя на меня. Руки у него едва заметно дрожали.       — Мэдвэд, — с наслаждением повторил я звучное опасное слово. И широко ухмыльнулся: я выстоял все-таки.       — Дубина, — покачал головой наставник, развернулся и, тяжело ступая по снегу, направился к дому.       Уже в темноте мы добрались до хатки, взяли ведра и отправились на озеро. Пока дел Игнат вырубал лунку, я отошел подальше к центру водоема. Несколько дней назад потеплело, и ледяная корка истончалась, просвечивала сквозь нее густо-темная вода.       Внезапно раздался странный глухой звук. Я не знал, что это, никогда такого не слышал. Но по коже немедленно поползли мурашки. Будь у меня волосы, они, верно, встали бы дыбом. Звук напоминал… как будто пальцем с силой провезли по надутому воздушному шару. Обернувшись, я увидел побелевшее лицо деда Игната. Тот замер, уронив ведро, и выставил вперед руку, точно удерживая меня невидимыми нитями.       — Не шевелись, Рафаэль! Даже не дыши!       — А что?..       Я не успел договорить: под моими ногами внезапно повторился отвратительный звук. Лед лопнул, и я провалился в ледяную воду. В тело словно впились вилы, подвело живот, сковало сердце. Я задохнулся, вынырнул, жадно хватая ртом воздух. Но не мог вдохнуть, все тело замерло, сжалось от холода. Царапая пальцами обламывающуюся кромку проруби, я пытался выбраться. Но я был слишком тяжел для подтаявшего льда. Куски отваливались, руки снова и снова погружались в холод.       Я поднял глаза: дед Игнат кинулся к лесу, бросив ружье, выхватывая из-за пояса топор. Мои свело судорогой ноги, тяжелые валенки соскользнули и исчезли в черной озерной глубине; намокшая одежда тянула на дно. Еще минута — и я, похоже, отправлюсь следом за своей незатейливой обувкой. А старик уже спешил ко мне с длинным отрубленным суком. Чем он мне поможет? Только сам уйдет под лед вместе со мной, не вытянуть деду Игнату такую тушу. Понимая, что он будет пытаться до последнего, я вздохнул настолько глубоко, насколько позволяли скованные холодом легкие. Прости, Лео, не мне присматривать за братьями и отцом. В последний раз взглянув на темно-синее звёздное небо такой дикой и прекрасной Сибири, я разжал пальцы.