Мой мир

      Я заснул властелином Вселенной, смиренным мудрецом, созерцающим вечные звезды. Проснулся обворованным обезьянами нищим, мгновенно растерял всю мудрость, бегал в четырех разваленных стенах и, наслаждаясь одиночеством, орал, как припадочный. Схватил камень с того, что называлось полом, а на деле являлось продолжением горной породы, и с размаху швырнул его в стену. Хруст. По плоскости побежала трещина, ящерицей шмыгнула под старую деревянную балку. На мою постель посыпалась мелкая каменная крошка. Проклятье, еще не хватало, чтобы эта спичечная коробка сложилась мне на голову! Оптимизм, сволочь, как ты посмел покинуть меня в самый тяжелый момент моей жизни?! Глядя на новый, мной сотворенный скол, вяло подумал: если я разнесу эти развалины, старый немой переселит меня хотя бы в хостел?.. Но что-то подсказало, что тогда придется провести год на груде камней.       Выходя из дома, я высматривал хвостатых разбойников, крутя головой во все стороны. Был так внимателен, что не заметил собственный разорванный и брошенный на пороге чемодан, споткнулся и растянулся во весь рост, больно ударившись о камни ладонями. Не поднимаясь, посмотрел на тропку, ведущую вниз, к Дворцу Амбер. Не надо становиться сыщиком, чтобы догадаться, куда делись воры: вся дорожка была усыпана моими вещами, разбросанными в беспорядке и в большинстве своем безнадежно испорченными. Ветер пронес мимо разорванный почти пополам комикс о супергероях. В тишине наступающего дня шелест мятых страниц звучал непривычно громко. Поднимаясь с земли и отряхивая руки, я гневно решил: найду воришек и оборву уши! Гарантирую!       Не дожидаясь появления моего наставника, угрюмо протопал вниз по склону. Где-то же у вас должно быть пристанище, блохастые мародеры! Сначала пытался на ходу подбирать свои вещи, потом оставил бесполезное занятие. Всё равно ничто из моего багажа теперь не было пригодно к использованию, храня следы цепких пальцев или острых зубов.       В небольшой рощице недалеко от дворца заседало мохнатое семейство. Я ничего не рассмотрел: ни теплого рассветного солнца, превращающего мир в волшебную золотую сказку, обливая кроны и стволы деревьев широкими лучами мягкого текучего света, ни высокого голубого неба, бездонного, так и затягивающего в свою глубину. Не слышал песен не виданных мною птиц, разносившихся в ветвях рощицы, не заметил растений, которые никогда не встретишь в Нью-Йорке. Одним словом, видел только оккупировавшие все пространство серые тушки моих врагов, да ощущал острые бесконечные камешки тропы под босыми ступнями.       Они дрались за мое имущество. Налетая друг на друга с криком и визгом, толкаясь, выдирая из лап вещи, скалили желтые клыки. В дележке не участвовало только самое младшее поколение: при любой попытке влезть в процесс получало увесистые тумаки. Я притаился за деревьями, наблюдая. Отвратительное племя, похоже, считало себя полноправными хозяевами и вело себя из рук вон отвратительно! Священные, значит… Ну, наставник не видит, так что сейчас я вам нимбы малость пообламываю!       Двое сцепились за мои солнечные очки. Один прижимал к себе, другой тянул. Хрустнула отламываемая дужка, а я вздрогнул. Ненавижу, когда ломают мои вещи! Я даже Рафи этого никогда не прощал! Неужели спущу с рук… в смысле, с лап кучке обезьян?! И я угрожающе вышел из-за деревьев.       Эффект оказался поразительным, такого не ожидал даже я. На меня просто никто не обратил внимания. Племя остервенело делило добычу; кто-то жевал мои конфеты, выковыривая их из оберток; кто-то разрывал дождевик; двое дрались за… мои нунчаки?! Одна толстая старая самка грызла банку с гелем для душа. Пластиковая упаковка не выдержала знакомства с клыками и лопнула, обезьянихе в рот брызнул шампунь. Взвизгнув, старуха принялась отплевываться, из пасти пошла мыльная пена вместе с пузырями. Вот тут я не выдержал и захохотал.       Ближние обезьяны мгновенно обернулись. А я невольно отступил к деревьям: не понял, эти взгляды — типа угроза? Однако охота лезть на рожон у меня как-то немного пропала. Не совсем, конечно, — я же ниндзя, что мне бояться каких-то блохастых, вшивых, вонючих… Эй, эй, ты! Ты куда это полез?! Когда я понял, что здоровый предводитель племени слезает с дерева не случайно, был еще тот момент, когда можно что-то изменить. В моем случае надо было бежать. Но я не сориентировался… что вы хотите, первый день среди обезьян?! С бешеными криками и визгом, не приближаясь, вожак принялся бросать в меня всем, что подворачивалось ему под руку: палками, камнями и даже, пардон, собственными какашками! Я пытался уворачиваться, но вскоре понял, что тут это не проходит. Я был на их территории и окружён со всех сторон, спрятаться некуда, приходилось только использовать все мастерство, чтобы в меня попадали гораздо реже. Обезьяний помет достигал цели через два броска на третий… И это я, ниндзя, ученик Хамато Йоши, прыгаю по джунглям, спасаясь от стаи диких животных… Что сказать? Это просто жесть, товарищи!..       Когда я, измученный, воняющий и грязный, поднялся к своему насквозь дырявому пристанищу, Абхей Анудж сидел на камне возле входа и задумчиво чертил палочкой какие-то знаки на пыльной дорожке. Он посмотрел на меня чистым ясным взглядом и улыбнулся: доброе, мол, утро! Меня хватило только на весьма сдержанный поклон: был зол, как черт знает кто. Позорно проиграл битву. И кому?! Обезьянам! А все из-за этого старикана, который заявил, что обезьяны, видите ли, священны… Собаки такие!       Я устало взглянул на домишко и поплелся внутрь в поисках ванной. И вот тут меня ждал самый классный сюрприз. Потому что в развалине не было даже намека на ванную комнату!       Выскочив на улицу, я заметался по склону горы. Здесь же должна быть река?! Ручей?! Ключ?! Лужа, черт побери?! После пяти минут бесполезной беготни, за которой мой немой наставник наблюдал с благостной улыбкой, я со стоном опустился на землю. Никакого источника влаги. Устало уткнувшись головой в колени, я подумал: а, ну и фиг с ним! Засохнут какашки и сами отпадут! Правильно?.. Проклятье!       Под руку мне ткнулась табличка. Message. Я устало повернул голову и прочитал разборчивый почерк Абхей Ануджа.       «Ты чем-то расстроен, мой ученик?»       Я поднял голову на нового сэнсэя. Неисчерпаемая бездна оптимизма, которой я всегда гордился, высохла за одно утро. Или как ключи-недотроги: ушла в землю — и жди, где теперь вылезет на поверхность… Терпение готово было вот-вот лопнуть и забрызгать старика своими останками. Но я сдержался и как можно спокойнее ответил:       — Малость есть.       Все так же безмятежно улыбаясь, наставник написал: «От тебя дурно пахнет!»       Когда я прочитал, меня буквально передернуло. Он что, издевается?!       — От меня дурно пахнет? Хм… Может, потому, что я весь в обезьяньем гов… помете? — спросил я тихо.       «Это — причина твоего скверного настроения?»       — Да, сэнсэй! А еще то, что у меня раздербанили все вещи, отлупили и искусали! Этого достаточно?       Терпение, стой! Стой, не уходи никуда!       «Самое ценное осталось с тобой?»       Я задумался. В этой точке планеты единственную ценность для меня представляли письма отца, а они уцелели, ведь вчера я предусмотрительно спрятал их за ремень. И сегодня отвратительные макаки до них не добрались. Бессознательно прижав руку к кармашку на ремне, я медленно кивнул. Посмотрел на старика. Тот по-прежнему улыбался. И я не выдержал — улыбнулся в ответ. Если это был урок, то я его усвоил! Главное — не забывать, ЧТО является самым ценным. А от остального, неприятного, что там жизнь накидала, можно и отмыться.       — Мне бы водички… — попросил я тихо.       «В роще, где обитают обезьяны, недалеко от дворца, есть источник. Там ты можешь выкупаться, ученик!»       Я вздохнул и поднялся. Вниз так вниз. И снова потопал по склону. Ручеек в роще нашел довольно быстро и, стоя на коленях, с наслаждением начал смывать с себя разбитые о мой панцирь фрукты, щепки от веток и… ну, все остальное, в общем. Ручеек был мелкий, и мне стоило большого труда хорошо вымыть карапакс. Намотал на палку каких-то листьев и тер ими спину… Вспомнил, как в детстве мы купались ночью в озере за городом. Сначала в шуточной драке вымазывали друг друга в иле и песке, а потом по очереди отмывали один другого. Я усмехнулся воспоминанию. Весело было…       Солнце стояло уже довольно высоко, когда я вернулся к своей хижине. Настроение было не в пример лучше прежнего. Почтительно поклонился старику, тот ласково кивнул головой в ответ. Я опустился на колени, как мы делали в додзе, ожидая нового урока от Мастера Сплинтера, и с любопытством уставился на наставника. Вот будет здорово, если он обучит меня какому-нибудь индийскому бою. И я вернусь такой крутой, что братья обалдеют! И уложу Рафи на лопатки! Вот будет потеха! И…       «Ты ушел так быстро, мой ученик, что я не успел отдать никаких распоряжений», — перебила мои мысли белая табличка. Я в недоумении покосился на написанное и пожал плечами: так давайте сейчас. Я вот он, чистенький, готовый сижу! Только и жду! Давайте уже учиться какому-нибудь классному и смертоносному стилю борьбы! Стилю Слона? Если такой есть.       «Собери вещи, которые разбросали обезьяны, в эти мешки. Нехорошо засорять природу. А после возвращайся».       Опять тащиться вниз?! Я чуть не заскулил от досады, принимая из сухой руки наставника рулончик черных мусорных пакетов. Поднимаясь, размышлял, как бы так сделать это быстрее. В голову ничего путного не пришло, и, начав с площадки, я поплелся к обезьяньей роще, по пути сходя с тропы, пробираясь по камням, залезая в колючий кустарник и выуживая отовсюду то, что раньше было моим, а теперь принадлежало Хаосу, поскольку пришло в негодность… Стоит ли говорить, что обратно я вернулся под жаркими солнечными лучами, мокрый от пота и совершенно обессиленный. Сердце от непривычной нагрузки — жара, влажность, постоянное лазанье с горы на гору, — колотилось так, что, казалось, еще немного, и оно пробьет мне пластрон. В изнеможении я опустился на порожек дома, рукой вытирая катящийся по лицу пот.       Из дырки, которая когда-то была окном, показался Абхей Анудж, покивал мне, улыбаясь, и протянул табличку. Верите, я уже начал бояться этого самодельного скайпа! Осторожно заглянул внутрь и слабо улыбнулся.       «Проходи в тень, завтрак готов!»       Ну, тут меня не надо два раза просить! Я мигом перебрался в дом, в комнату, которая выходила на север и сейчас была полностью затенена. Правда, дышать в ней было ничуть не легче, чем на улице, но зато хоть солнце не жгло макушку! На низеньком столике был накрыт поистине королевский завтрак! Кроме дхала, сытного супа из бобовых со множеством специй, и чапати, национального хлеба, которым напоминал тонкий лаваш, наставник заставил стол сладостями. Я не знал, как это все называется, но выглядело очень аппетитно. Поэтому суп я проглотил быстро, подивившись его остроте, и перешел к десертам, растягивая удовольствие и рассчитывая, что в меня влезет побольше. А то кто знает старика, может, меня первый и последний раз так кормят!       Ничего не могу сказать, Майки наелся на славу! Я попробовал все. И блины в сладком сиропе, и всевозможные шарики: и из сухого молока, миндаля и меда, жареные во фритюре, и мучные с йогуртом и миндалем, и творожные в розовом сиропе… Надо будет, как приеду, покормить братьев! Они, пожалуй, такого отродясь не отведывали! Надо только решить: прихватить гостинцы отсюда или приготовить самому?.. Мысленно остановившись на втором, я решил повторить трапезу по второму кругу. Только водички хлебну — и сделаю еще один заход… А где водичка?!       Я в недоумении начал оглядывать стол и заметил, что старик не поставил ни одной емкости под напитки. Осознание, что запить остро-сладкий стол нечем, сыграло со мной злую шутку: жажда мгновенно скрутила горло и еще своими когтями так продрала его, что даже сразу слюны сглотнуть не стало. Видя, что я в панике ищу что-то, наставник внимательно проследил мой взгляд, а потом вздохнул, написал что-то и протянул мне табличку. Я вцепился в пластик.       «Старческая рассеянность, мой ученик! Я совсем забыл о воде! Тебе придётся сходить к источнику, я не преодолею такой путь. А ты будь внимателен, у ручья не делай больше двух-трех глотков, иначе у тебя не будет сил на подъем».       Я вытаращенными глазами смотрел на табличку. Кто-то невидимый сворачивал в узел мое горло, иссушая рот. А я преодолею, что ли? Но передо мной уже стоял кувшин, и я на автомате сжал его руками, поднялся и вышел на солнцепек. Поперся по склону вниз к ручью. Туда-то я дошел, меня гнала жажда. Проводил сухим языком по запекшимся, покрывшимся сухой коркой губам. Хуже я себя еще не чувствовал! Дурацкая еда! Поганое место! В зарослях около живительной влаги я не выдержал, повалился на землю. Вытянувшись на прохладной траве, я с жадностью припал к прозрачной воде и пил, зажмурившись от удовольствия, до тех пор, пока мне не показалось, что еще глоток — и у меня все выпитое потечет из ушей. Полежал несколько минут. И тут вспомнил о наставнике. Ему наверняка так же плохо, как было мне! Набрав воды, я тронулся в обратный путь, стараясь двигаться как можно быстрее. И прав был учитель, не следовало мне столько пить! Отяжелевший, я еле-еле переставлял ноги, пот заливал глаза, дыхание сбилось…       Стоит ли говорить, что 8 километров этого подъема меня добили. Когда я дополз до площадки, на которой стояла хижина, мне не хотелось ничего, только забиться под жалкую тень и провести в ней остаток своей жизни, не дыша, не шевелясь. Отупевший мозг махнул рукой на нервные импульсы и перестал их подавать. Ноги топали на автопилоте, и я все ждал, когда же у меня сядет батарейка. Полагаю, после этого я просто повалился бы на землю, а наставнику осталось только прийти и накидать сверху хоть какой-нибудь курганчик. Так, из уважения к Мастеру Сплинтеру в память о его замученном сыне. Иногда меня посещала мысль, что старик делает все это не со зла, просто по рассеянности, в силу возраста. Но потом я задумывался: не такой уж он забывчивый, как хочет казаться! И тогда оставалось только одно: Абхей Анудж издевался. Или это юморок такой корявый у него! Совершенно не смешной, если на то пошло! Тупые шутки!       Я лежал на камнях, спрятав лицо от солнца в тени большого валуна и наблюдая за стариком. Тот принял кувшин с благодарностью, выпил воды и поставил емкость на пороге дома. Я смутно подумал — надо внести внутрь, чтобы не нагревался. Сейчас. Пять минут полежу, потом попью и унесу в свою комнату. Но я не успел. Потому что наставник неудачно повернулся, зацепил полами длинной одежды ручку, и кувшин полетел на землю. Я вскрикнул, глядя, как сухая почва мгновенно впитала влагу. Солнце высушивало лужицу. Подняв голову, я уставился на наставника, а тот, не переставая улыбаться, виновато развел руками. Понимая, что выбора нет, я пытался заставить тело подняться и начать спуск… Куда там! Каждая мышца кричала, как потерпевшая, что она никуда не пойдет. Но я все-таки ниндзя. Я силен. Смел. Я — сын Мастера Сплинтера. Я — брат выносливого Леонардо, мудрого Донателло, неутомимого Рафаэля. Я могу. Сейчас. Сейчас я встану. Три минуты — и встаю…       Обратно я возвратился затемно. В кромешной тьме натыкался на склоне даже на то, на что наткнуться было невозможно. Забредал в какие-то заросли, плутал там, наступал на острые ветки и колючки, спотыкался о камни. На вершине молча отдал старику кувшин и потащился к своей кровати. Да пусть хоть о камни кувшин расколотит — не пойду никуда больше! Повалившись на жесткую постель, я вытянулся, чувствуя, что все тело гудит, как колокол. Закрывая глаза, я продолжал видеть камни тропинки и снова куда-то шагал. От этого непрекращающегося движения начинало мутить. Отмахнувшись ото сна — все равно он ко мне не скоро придет! — вытаращился на две оставшиеся потолочные балки и небесный лоскут.       Интересно, а братьям так же паршиво? Их тоже мучают почем зря? Или все отдыхают, один я тут страдаю? Мне было стыдно за свои мысли, но я надеялся, что на долю Лео, Донни и Рафа тоже выпало хоть какое-нибудь испытание. Пусть не такое суровое, но не прохлаждаться же им, в самом деле? И Мастер… отец, о чем вы думали, когда решились отправить меня к этому старому сумасшедшему индусу?! Заберите меня обратно, обещаю, я буду хорошо себя вести!       Я поднял тяжелую, точно каменную от усталости, непослушную руку и полез за ремень. «Прочти первое письмо, когда будет казаться, что выхода нет». Какой уж тут выход? Видно, мне так и суждено 365 дней таскаться в поисках воды, пока не помру однажды на склоне… Перспектива, ничего не скажешь! Достав письма, я вернул номер два и три на место, а первое решился все-таки открыть. Какое-то время смотрел на конверт, потом с тяжелым вздохом разорвал его. Мне на грудь выпал тетрадный листок в клеточку, грязный и старый. Я от удивления даже поднялся, достал спрятанный под подушкой фонарик (еще одна выжившая моя вещь!) и развернул листок. Не сразу понял, что за каракули красовались внутри, почерк как будто детский. И такой знакомый… Я смотрел на буквы и тут рассмеялся. Только один из нас много лет назад путал, в какую сторону пишется «R», выводя свое имя как «Яaphael». Хорошо, хоть с годами Рафи выучился писать!       «Папа, я ухожу из дома, потому что Майки меня достал. Не ищи меня, я взрослый, мне уже восемь, могу жить сам. Я буду к тебе приходить в гости. Я не пропаду — взял с собой два яблока и саи. Ты знаешь, что я смелый и мне никто не страшен. Только Майки. Он глупо шутит, а Леонардо и ты не разрешаете его побить. Это несправедливо. И поэтому я ухожу. Твой сын Рафаэль».       Я улыбнулся детским откровениям старшего брата. А потом задумался, глядя в каменную стену перед собой. Что я мог такого выкинуть, что Рафи решил убежать из дома? Убей, не помню… Я начал перебирать осколки воспоминаний, стараясь отыскать нужное. Должно же было быть что-то весомое, чтобы братишка так разобиделся.       Может быть, я тогда сломал его любимого робота-трансформера? Помню, как Рафи радовался, когда ему подарили игрушку на день рождения. Робота нашел Мастер где-то на свалке, он был почти новенький, только сломалось управление. Но Донни, с пеленок отличавшийся башковитостью, умудрился разобрать игрушку, потом собрать и при этом починить. Рафаэль был счастлив. Ровно четыре дня. Потому что на пятый я засунул робота в микроволновку. Нет, я просто играл в космических пришельцев, и СВЧ была шаттлом. Ну, космонавт не выдержал перегрузок… Но нет, из-за этого Рафаэль бы не ушел. Он просто порывался меня прибить где-то недели полторы.       Возможно, когда я взорвал банку с краской в его комнате? Да нет, это вообще мелочь. Из-за такого из дома не уходят. Когда залил огнетушителем праздничный стол, который накрывал брат? Это вообще ерунда… Может, когда столкнул его в озеро в начале апреля? Вряд ли. Когда подпилил его ветку на дереве в парке, где мы любили сидеть вечерами? Он тогда сам посмеялся… Вот как я могу вспомнить, что именно я сделал конкретно тогда? Если я столько всего успел натворить, что хоть книгу пиши? Хотя, видимо, не стоит и вспоминать. Потому что сегодняшний день, который устроил мне старик, — детский лепет по сравнению с тем, что переживали мои братья.       Я хохотал, видя, как опасливо Леонардо берется за все дверные ручки, ожидая, что они ударят током, приклеят, обожгут. Давился от смеха, когда Донателло с размаху падал, поскользнувшись на намыленной ступеньке, и на панцире скатывался по лестнице. Издевался над Рафаэлем, придумывая злобные розыгрыши, один другого мрачнее. И что говорить обо мне? Злобные волосатые макаки в джунглях — самая моя компания, то, что надо неудачливому черепахе-шутнику!       Улегшись на кровать, я отвернулся лицом к стене. Никаких звезд сегодня. Стыдно, очень стыдно. Впервые я понял, как сильно доставал братьев, с самого детства. Доставал так, что вон даже Рафаэль, на котором, по сути, хоть выспись, не выдерживал. И то, что я творил в последние месяцы перед расставанием, было сущей ерундой. Мой послужной список нелепого юмора был так велик, что, начиная вспоминать все, что казалось мне веселым и забавным, я только пытался поглубже забраться в подушку от воспоминаний. Это единственное, что я мог сделать. Потому что даже извиниться у меня теперь возможности не было…       Потянулись дни, похожие друг на друга, точно их кто-то расписал для меня под копирку, меняя только дату в уголке листа с двенадцатью предложениями, составлявшими все мои занятия. Подъем. Зарядка. Умывание под горой. Драка с обезьянами за фрукты в роще. Предсказуемый позорный проигрыш и повторное купание. Завтрак на горе (теперь я поумнел и кувшинчик таскал с собой). Тренировка. Медитация. Поход за водой. Ужин. Проводы заката (потому что в свое свободное время заняться было категорически нечем). Сон. День Сурка, одним словом. Который разбавляли монотонные ситуации вроде походов за водой, которые я вскоре научился предугадывать.       Неудивительно, что на второй месяц у меня появилась привычка мало того, что разговаривать с самим собой, так еще и озвучивать все, что я делаю. Потому что единственное, что меня во всей этой ситуации убивало, — отсутствие общения! Мне даже стало казаться, что язык прирастет к небу, если я не начну хоть с кем-то дискутировать. Выбор был невелик: немой наставник, тупые обезьяны, я. Естественно, что остановился на последнем. Хотя первые два варианта тоже попробовал. Был: а) — не понят в случае с сэнсэем, б) — закидан банановыми шкурками после общения с обезьянами.       Правда, однажды со мной случилось небольшое приключение. Я, оставленный наставником, сидел в лачуге в пустой комнате, служившей нам столовой и додзе одновременно, и честно пытался медитировать. Потому что во время медитации время шло несравненно быстрее, а я изо всех сил подгонял этот год, чтобы он быстрее закончился. И тут услышал шаги. Смутно удивился: наставник никогда не возвращался так рано. Второй звук заставил меня подпрыгнуть от неожиданности. Голоса. Недолго думая, я вскочил, заметался по комнате и, наконец, решив забраться через очередную дыру в потолке под кровлю, подпрыгнул, зацепился руками за балку, подтянулся и скрылся на ветхом чердаке.       В комнату вошли парень и девушка. Я так отвык от человеческой речи, что жадно прильнул к щели, вслушиваясь. Немцы, что ли? Да какая разница… так классно слышать настоящие голоса, видеть сквозь крошечную выщерблину между досками людей, рассматривающих домик! Вот бы еще поговорить с ними! Но это совсем уже грань фантастики. Я устроился поудобнее и принялся наблюдать, как туристы с любопытством облазили всю комнату. Парнишка даже попрыгал, пытаясь добраться до балок и заглянуть через дыру на чердак. Я его поведение не одобрил, однако втайне надеялся, что у него получится. Авось подружился бы с ними, как с Эйприл и Кейси, и не было бы мне так тоскливо… Но парень до балки не допрыгнул. Ребята посмеялись и направились к выходу. А я повернулся, расправляя затекшую, подвернутую под себя ногу. И вот этого совсем не следовало делать.       С треском балки обвалились, за ними полетели доски, а следом — я, не успев среагировать. Юноша и девушка обернулись, вскрикнув и попятившись к выходу. А когда я с кряхтением начал выбираться из-под завалов, они, разглядев зеленого монстра, присыпанного пылью, с криками кинулись прочь. Я остался сидеть на полу, с тоской глядя им вслед. Ну вот. Привет, одиночество, ты уже вернулось?..       «Открой второе письмо, когда тебе станет невыносимо одиноко».       Ночью, дождавшись, когда наставник уйдет в город, я полез за фонариком и, не раздумывая, разорвал второй конверт. Чистый белый лист с дырочками по краям. Дата в верхнем правом углу. Да это же… я глазам своим не верил. Точно так были оформлены тетради для записей, которые вел Донателло, занимаясь исследованиями и экспериментами. Стало быть, эти фрагменты как раз оттуда. Интересно, а Мастер позаимствовал их с разрешения гения, или тот пребывает в счастливом неведении?       «27 марта, 3.30 утра. Разбужен будильником, который выставил Микеланджело и спрятал под моей кроватью. Возвращаться ко сну не хочется. Я забывался всего на час, надеясь, что просплю подольше и тяжелые мысли покинут. Нет, не вышло.       Вчера Мастер Сплинтер поинтересовался, что со мной. А я не смог ему объяснить. Потому что сэнсэй задал этот вопрос слишком поздно, у меня уже нет никакого желания рассказывать. Я пытался найти поддержку и в Леонардо, и в Рафаэле. Даже в маленьком Майки. Но они слишком заняты, каждый своим. Леонардо совершенствует дух, Рафаэль — тело, Микеланджело — неукротимый оптимизм. Когда они вместе, им очень весело! Дурачатся за завтраком и на тренировке. А я… я так одинок!»       Я вздрогнул. Неужели Донни когда-то чувствовал себя одиноким?! Это Донателло, который со спокойной улыбкой наблюдал за всеми нашими шалостями и, казалось, не испытывал ни малейшей потребности присоединиться к ним? Донателло, который всегда внимательно выслушивал наши жалобы друг на друга и являлся самым справедливым судьей в любой домашней ссоре? Донателло, который лечил нас после каждой драки? Как вообще можно ощущать что-то подобное в дурдоме, в котором мы жили? Это же коммуналка, общага, никогда одному побыть невозможно, даже в туалет постоянно кто-нибудь ломится! Я не верил своим глазам. Хотя… никто из нас, наверное, не вспомнил бы о случае, когда Донни жаловался. Хоть на что-нибудь!       «Мне двенадцать, а мир уже совершенно пуст и не принимает меня. Я пытался поговорить с братьями о том, что нас ждет печально одинокое будущее, и судьба скрываться в мрачной темноте под землей — наш единственно возможный удел, но они не захотели меня слушать. Им весело, а я не могу разделить веселья. Я не понимаю, почему природа так пошутила над нами? Мне дан интеллект, которым я могу воспользоваться только с одной целью: создавать из мусора… почти такой же мусор. Да, он иногда работает. Но кому это надо? Кому нужен я, если мне даже не с кем поговорить?       — Ты слишком много думаешь.       — У тебя уже в башке одни винтики!       — Брось, Донни, пошли лучше на скейтах погоняем!       Прямо служба психологической помощи. И поймут, и выслушают, и совет дадут. И это моя семья… Когда отец обратился ко мне, я был уже настолько утомлен ответами братьев, что ничего ему не сказал. Зачем беспокоить его? Хотя… я обманываю себя: я боюсь услышать подтверждение своих страхов.       Одиночество стоит передо мной. Оно не уходит даже во сне, ложится рядом и обнимает ледяными костлявыми руками. Что бы я ни делал, сколько бы ни жил: всегда буду один. Никто не порадуется моим изобретениям и не поддержит в случае неудачи. Для братьев я — всего лишь умник, ботан, постоянно чинящий их поломанные вещи. А все, что я создаю, — горы мусора и бесполезно потраченное время. У меня большая семья. Но так уж случилось, что я в ней — всегда один.       4.20. Вторая попытка заснуть. Надеюсь, что Майки ограничился только одним будильником».       Я зажмурился от стыда. Я знал, что будет дальше, хорошо помнил эту шутку. Если бы только мог, немедленно изменил бы все, что было. Но я не мог. Открыв глаза, прочитал следующую строчку:       «4.40. Будильник. Микеланджело. Мне не выспаться, не уйти от отчаяния сегодня. Значит, придется изобретать что-нибудь новое, чтобы хоть как-то себя занять».       Страница закончилась, а приложить следующую Мастер Сплинтер не посчитал необходимым. И так было сказано больше, чем нужно. Я в растерянности сидел на кровати, глядя на написанные красивым, с сильным наклоном, почерком слова. Мой брат столько лет чувствовал себя ненужным и одиноким, находясь рядом со мной. А я любил его и не удосужился даже этого показать. Как так случилось, что я не стал для Донателло поддержкой? Или хотя бы ушами, чтобы выслушать братишку? Ну еще бы, я был занят. Я шутил. Двадцать четыре часа в сутки. Даже во сне братьев нагонял мой юмор — и ни разу не нагнала моя любовь.       Свернув лист, я бережно спрятал его в конверт, улегся и закрыл глаза. Вот хоть убивать меня будет старик, хоть загоняет по склонам, я выживу! Я вернусь домой! Чтобы сказать Донни, что он не один! И Леонардо, и Рафаэлю! Я перестану их доставать, я докажу им, что мы можем быть настоящей семьей! В битве мы — команда, монолит, который никому не разбить и не уничтожить! Я донесу это до Донни, заставлю его услышать и понять меня! Братик больше никогда не почувствует себя брошенным.       Этот мир хорош. Прекрасен и совершенен своей чистотой и гармонией. И очень напоминает нерукотворный, созданный какой-то чудесный храм, здесь, прямо на земле. Храм, в который любой может войти и восхититься его красотой и простотой. Однако не всем находилось тут место… Мне вот, например, не нашлось. Только и делал, что спотыкался и ошибался на каждом шагу, не видя ни затейливого рисунка небесной глубины, ни тонких солнечных лучей сквозь облака. Я тяжело вздохнул, когда мысль ясно отпечаталась в моем сознании. Это восхитительное место — Храм чужого Бога. Подчас свирепого и сурового, ценящего тишину и мудрость, созидающего себя и оставляющего нерушимым все вокруг. А в моем сознании все наоборот, я так не умею! Стало быть, не найти здесь пристанища маленькой черепашке, юному, дошутившемуся до ручки ниндзя. Здесь нет места шуткам, все по-взрослому. Пора и мне начинать жить по другим правилам. Так, чтобы вместе я и моя семья смогли противостоять этому миру. И, когда каждый из нас будет уверен, что рядом — плечо брата, на которое всегда можно опереться, вот тогда нам никто не страшен! Одиночество — это не о нашей семье!