Мой мир

      Я всегда проповедовал в доме свободу волеизъявления. По крайней мере, мне так казалось. Потому что я никогда не требовал от братьев ничего, кроме дисциплины. В остальном — пожалуйста, хоть на ушах ходите, но режим и уважение к правилам неприкосновенны и должны соблюдаться неукоснительно! Мне всегда казалось, что это не так уж и много. Однако я был наивен, и Джохара очень наглядно продемонстрировал мне, как такая свобода выглядит в оригинале.       Мы ехали в электричке. Стоя. Причем я — почти двухсоткилограммовая туша — висел в воздухе, едва ощутимо касаясь пола самыми носочками. Потому что со всех сторон был сжат индусами, и весь наш вагон напоминал консервную банку с замаринованными, тесно приплюснутыми друг к другу сардинками. Наглядная иллюстрация моей иллюзорной домашней демократии, черт подери. Вопреки привычке, Джохара нарядил меня в какой-то балахон, и теперь еще мне было крайне сложно нормально дышать, то и дело фыркая в ткань, закрывающую рот и нос. Я покосился на наставника, но тот был зажат точно так же и только сделал странное движение головой, которое, очевидно, должно было сочетаться с пожатием плечами: терпи. Интересно, если я сейчас сдерну с лица эту паранджу, может, индусы испугаются и разбегутся по вагону, а я постою спокойно на освободившемся пятачке и отдышусь? Но что-то мне подсказывало, что, окажись среди них даже тиранозавр Рекс, его так же стиснут, внесут в вагон и заставят молча ехать в невообразимой давке…       А на станции ни одна живая душа не поинтересовалась, выходить нам или нет. Нас просто вынесла толпа, протащила сквозь станционное здание. Я понимал, что не могу остановиться, ничего не могу сделать, и от этого ощущения меня начала захлестывать паника. Однако после административного корпуса люди начали растекаться в разные стороны, и я наконец смог почувствовать землю под ногами, а Джохара оттащил меня в сторонку, давая короткую передышку. Привалившись плечом к фонарному столбу, я устало посмотрел на наставника.       — Ты обещал, что я пересмотрю свой взгляд на эту страну, а не усугублю сложившееся отвратительное впечатление.       — Да, я помню, — усмехнулся наставник. — Еще не пересмотрел?       — Издеваешься?!       — Да нет, просто думал, ты оценишь, с каким комфортом добираешься на работу. А тебе снова что-то не так, — хмыкнул индус. Но, увидев, как мое лицо буквально перекашивает от отчаянного, вырывающегося за пределы гнева, он миролюбиво поднял руки и прошептал, — тихо, ниндзя, не шуми, не шуми! Все, больше ничего страшного с тобой сегодня не случится. Идем же!       Пешком мы выбрались на окраину города. Я шел по улицам, цепляясь за людей, точно слепой. Изредка налетал на стены домов, утыкался в магазинчики, вылепляющиеся на улицу своими угловатыми прилавками. Мне было все равно. Иногда хотелось почувствовать себя Годзиллой, пройти и вообще разнести к чертям этот край, сделавший меня таким уязвимым и несчастным. Сдерживала только одна мысль: я не могу. Пообещал остаться здесь, значит, надо держать слово, заткнуть свой гнев пробкой и не показывать его страшное лицо никому. Даже себе. Медитировать часами, чтобы жизнь в этом краю проходила мимо как можно быстрее…       Меня сжигало раскаленное солнце, легкие залеплял мокрый воздух. Пот лился по всему телу, одежда на мне промокла, рука устала стирать влагу со лба. Ноги ныли, мне было непривычно преодолевать такие расстояния пешком, не имея возможности перелетать огромными прыжками с крыши на крышу. Сначала старался прятаться в короткие тени от невысоких домов, но потом забыл об этом: в этом жалком укрытии и без меня был аншлаг. Шел, тяжело переступая по неровным камням улицы, глядя перед собой остекленевшими, пустыми глазами. А в голове неумолчно звучал голос Рафаэля:       «За год ты еще передумаешь десять раз…»       Я уже передумал. Я слабак, ты прав, Раф! Только ты принимаешь решения, такие, от которых потом никакая сила не заставит тебя отказаться. А я не могу. Черт побери, ты говнюк, темперамент! Хотя бы потому, что знаешь меня куда лучше, чем я сам себя знаю! Я думал о младшем без злости и разочарования, с непонятной глухой тоской.       «Ты меня чертовски достал…»       Я сам себя достал. Со мной все нянчатся так, точно я несмышленый ребенок. Всем руки выкручивал и выкручиваю. Даже новому наставнику спустя три месяца выставил ультиматумы. Грош цена моей силе воли, терпению и смирению. Как я мог что-то требовать от вас, когда сам еще неразумный, глупый, не готовый к… Господи, как жарко… Пригасите солнце, хотя бы на десять минут!       «Выключи свой долбанный мозг, я тебе сказал!»       Когда я научусь его выключать, Раф, я стану самым счастливым существом на земле. А пока что мне иногда начинает казаться, что меня убьет не старость, болезнь или футы, а мое собственное сознание. Просто замучает меня размышлениями до смерти. Споткнувшись, я едва не упал, больно ударившись рукой о стену, ободрав кожу на ладони о неровный камень кладки, за который уцепился, чтобы удержать равновесие. Очнувшись от мыслей, тупо смотрел на полосы выступившей крови. Вот вам, пожалуйста, наглядное доказательство моей правоты!       — Ну, чего ты замер? — спросил Джохара, мельком глянув на царапины. Потом посмотрел на мое расстроенное лицо и заметил. — Еще заплачь, вообще будет здорово!       Развернулся и пошел по улице. Я поспешил за ним, с недовольством сверля спину наставника взглядом. Хоть бы попытался разобраться во всем том бардаке, заполнившем меня до краев. Я сам уже похож на свалку, на которой Джохара меня поселил.       Когда мы наконец вышли из города на пляж, я уже едва мог соображать, что происходит. И первое, что вывело меня из состояния оцепенения — ветер, донесший до моего лица холодные соленые брызги океана. Устало взглянув на безбрежную сине-зеленую воду, я сморгнул: не кажется ли? Нет, вроде не мираж, действительно вода. А Джохара без устали шагал по брегу к видневшейся вдалеке небольшой хатке. Я следовал за ним, с интересом косясь на туристов, блаженно загорающих, приехавших сюда всего на пару недель с возможностью возвратиться к своим семьям. При этих мыслях на меня напала такая ядовитая жгучая зависть, что я поспешил отвернуться. А Джохара уже стоял на порожке дома, распахнув дверь и терпеливо дожидаясь меня.       — Располагайся. На той части пляжа никогда не бывает туристов. Сейчас передохнем немного, пока сойдет жара, а потом пойдем купаться.       — Почему никогда никого не бывает? — спросил я, входя и опуская у входа на пол свой рюкзак.       — Труднодоступное место.       — Не заметил.       — Потому что мы еще не дошли, — засмеялся наставник. — Лео, ты зануда, честное слово!       Я только дернул уголком рта, изображая слабую усмешку, и мгновенно скинул с себя пропитанные потом одежды. Не ища душ, вопреки всем своим привычкам, в изнеможении рухнул на одну из двух кроватей. Джохара покосился на меня, но ничего не сказал. Присел за маленький столик в углу помещения, достал из своего рюкзака какие-то бумаги и принялся их просматривать. Неужели взял с собой работу? Видимо, да… Мне стало совестно за то, что я так нагло оторвал наставника от дел. Однако в этих краях я уже мало-помалу научился гасить чувство стыда. Памятуя о том, что лично я не просил меня никуда вывозить, отвернулся к стене и уставился на потемневшее от времени дерево, которым был обшит изнутри домик. Я ничего не вижу. И мне не стыдно.       Когда солнце начало клониться к океану, а в воздухе появилось хоть какое-то подобие свежести, Джохара неторопливо сложил бумаги в стопку, аккуратно спрятал их обратно в рюкзак и, закинув его на плечи, поднялся. Я лежал на спине, подложив руки под голову и глядя в потолок. Старался избавиться от ощущения, что по мне опять кто-то ползает — это уже становится похож на нервный тик!       — Ну, что, передохнул? Пойдем купаться, Лео!       Я молча встал с постели. Никакого подъема не испытывал от этого предложения. Вообще не знал, что именно может меня порадовать. Если наставник потащился со мной в такую даль ради купания в океане, то это уже больше напоминает новое издевательство. Но, тем не менее, послушно поднялся и направился к двери.       Мы шагали к врезающимся в воду скалам. На этом дорожка обрывалась, и дальше следовало пробираться прямиком по горной породе. Я удивленно покосился на наставника, но Джохара даже шага не замедлил, уверенно перепрыгивая по камням. Мне оставалось только следовать за ним.       Поначалу все шло очень даже неплохо, по следам мужчины двигаться получалось легко и вполне быстро. А наставник спустился почти до воды; волны накатывали на камни, обдавая нас брызгами. И вот здесь я не учел, что камни намокли и стали достаточно скользкими. На одном из валунов я поскользнулся и с криком сорвался вниз. Но, если бы я просто рухнул в океан и побултыхался в нем, в этом было бы еще полбеды. Вся скала ниже уровня воды была заселена моллюсками, чьи острые раковины непрерывным ковром скрывали под собой породу. И я проехался точно по этим живым наростам коленями и ладонями… Синяя вода вокруг меня мгновенно окрасилась красным, а боль я ощутил такую, точно с меня живьем содрали по кускам кожу, причем на банальной кухонной терке. Закричав, тут же захлебнулся в накатившем буруне. Вынырнул, отплевываясь, хватая ртом воздух. Следующая волна швырнула меня на ту же скалу, и вот теперь не повезло моллюскам — панцирем я счистил часть из них, отправив в свободное плаванье…       — Вон на тот валун забирайся, Лео! — крикнул Джохара, указав мне на камень чуть в стороне.       — Я обдерусь…       — Нет, на него просто выбраться! Давай же!       Я очень плохо помнил, как выполнял указание наставника. Очнулся толком только тогда, когда сидел на кусочке скалы и ожидал, пока Джохара доберётся до меня. Вокруг натекла лужица воды вперемешку с кровью. Я мрачно смотрел на порезы, понимал, что надо бы вытереть красные дорожки хотя бы об себя и — ладонью с колен. Но из какого-то детского капризного упрямства отказался это делать: вот пусть придет сюда и посмотрит, до чего он меня довел! Ожидал если не глобального раскаяния, то хотя бы сожаления наставника по поводу произошедшего. Напрасно. Получил от подошедшего индуса лишь сухой взгляд, тяжелый вздох и замечание:       — Признаться, полагал, что мастерство ниндзя включает в свой арсенал элементарное умение держать равновесие. Как же ты от своих братьев что-то требовал, когда сам как корова на льду?       — Там было скользко! — выпалил я.       — Так, а я тебе о чем? Конечно, скользко! Тебе твой умный брат Донателло не объяснял законы природы, физики, химии? Или камень после попадания на него воды в твоем понимании остаётся сухим?       — Не язви! Откуда я мог знать, что там эти поганые ракушки?       — Тебе что, пять лет? — наклонив голову, устало поинтересовался Джохара. — Ты и так смел часть колонии ни в чем не повинных моллюсков.       — Мне пойти извиниться?! — показалось, что сейчас у меня сорвет верх черепной коробки, как крышку с закипевшего чайника. Какой тут самоконтроль, когда вокруг такая вопиющая несправедливость?!       — Не стоит, они не понимают по-английски, — пожал плечами наставник. — Поднимайся, идем, мы еще не дошли. И не смей заявлять мне, что теперь ты никуда не пойдешь. Клянусь, если ты еще раз пикнешь что-то в этом роде, я скину тебя обратно в океан, на это мне сил и навыков хватит!       Признаться, именно это я и собирался сделать: замереть тут на камне на оставшиеся время тренировки и никуда больше не дергаться. Но что-то в голосе наставника заставило опасливо покоситься на него, а потом молча подняться и отправиться следом, угрюмо ворча себе под нос. Хоть этого мне никто не запрещал.       Когда мы наконец достигли пляжа, я ненадолго забыл о своем недовольстве. Места прекраснее я еще никогда не видел. Здесь было пусто и тихо, только шелестели ветви тропических деревьев да бесконечными звонкими трелями переговаривались птицы. Солнце замерло в ветвях, точно попало в сети, и под деревьями царила густая спасительная тень. Прибой касался берега так нежно и смиренно, точно это вовсе не он несколько метров назад бился в скалу, разлетаясь каскадами брызг. Даже песок здесь был совсем иной, чем на туристическом пляже, он казался белее и перетекал шелковыми струйками через пальцы ног при каждом шаге.       — Ну, что скажешь? — спросил Джохара, подходя ко мне. — Стоил путь увиденного?       — Стоил, — прошептал я.       — А пережитая тобой боль?       Я покосился на него и нахмурился.       — Только не начинай философствовать о том, что любые трудности ведут к награде. Мне Мастер об этом постоянно твердит. Еще немного — и действительно начну в это верить!       Джохара неожиданно расхохотался, покачав головой.       — Ну да, ты ведь сам до сих пор в этом еще не уверился, — смеясь, заметил он. — Ладно, отдыхай, наслаждайся, до темноты надо вернуться к дому, а то, боюсь, ты со своей врожденной слоновьей грацией на скалах и вовсе впотьмах шею себе свернешь.       И, посмеиваясь, наставник отправился в тень, на ходу скидывая с гладкого смуглого тела белую тонкую рубашку. А я, с нескрываемым удовольствием сбросив с себя все обмундирование, которое так и продолжал по привычке таскать за собой, снял с лица маску, бросив ее на песок, и кинулся в пенистые теплые волны…       Мы сидели на порожке, ужинали местным хлебом и фруктами, и смотрели на закат. Бывает, что и в Нью-Йорке небо окрашивается розовато-малиновыми полосами, но не так. Здесь и небеса, и горизонт, и даже вода — все вдруг приобрело ярко-розовый оттенок с растяжкой в глубокий фиолетовый. Ничего чудеснее я никогда еще не наблюдал. Золотистая полоса осталась только над нашими головами, а этот удивительный красновато-малиновый свет тек, вычернив силуэты деревьев, мелькавших вдалеке людей, чертивших в небе птиц. Он касался и нас, превратив в каких-то существ новой сказочной расы, не похожих на других, таких необычных и неземных.       Сказочной? Я вдруг вспомнил о подарке Мастера Сплинтера, и мне остро захотелось взять книгу в руки, дотронуться до переплёта, открыть и прочитать написанное красивыми витыми буквами заглавие. Но при Джохаре я не мог отважиться на это. И терпеливо ждал, пока наставник отправится спать, а я, скрывая намерение, последую вроде как за ним. Вернувшись в темноту домика, мы не переговаривались, перенасыщенные впечатлениями, только пожелали друг другу доброй ночи и улеглись, погасив маленькую настольную лампу, являвшуюся единственным источником света. Я лежал в тишине, жадно прислушиваясь. Наконец Джохара заснул, а я получил свободу.       Приподнявшись бесшумно на кровати (уже научился не будить наставника скрипом пружин), я соскользнул на пол, на цыпочках прокрался к шкафчику, где хранился мой рюкзак. Приоткрыв дверку, запустил в темноту руку, отстегнул застежку, пошарил, ища подарок Мастера Сплинтера и фонарик. Найдя, закрыл шкаф и тихонько вышел из дома. Поднял голову, жадно вдохнув удивительный сладковато-соленый влажный воздух. Ветер доносил до меня холодные океанские брызги. Я неторопливо побрел по берегу, чувствуя, как босые ступни приятно ласкает теплые песок. Остановившись, с наслаждением закопался пальцами в прохладную мокрую глубину, зажмурившись. Невероятное ощущение.       Присев на поваленное дерево метрах в пятистах от хижины, которое я присмотрел еще вечером, я медленно положил на землю книгу и фонарик, а ладони прижал к влажной холодной коре. Она отваливалась от ствола черными лохмотьями, пахла мертвым просоленным деревом, и этот запах впечатывался в мою память так же, как и ощущения — в кожу моих рук. Как давно я не наслаждался прикосновениями. Мягкое, холодное, шершавое, теплое, гладкое… Не нужно бегать с широко распахнутыми глазами, чтобы увидеть жизнь. Достаточно зажмуриться и прикоснуться к ней, впитывая каждым сантиметром тела новое, чтобы уже никогда не забыть.       Напрягая память, я силился вспомнить ощущения, которые испытывал дома, когда касался холодного камня стен, грубых плит пола, мягкой, местами разодранной диванной обивки… А потом, приготовившись встретиться с болью, вспомнил прикосновения к братьям. Когда мы дрались, когда хлопали друг друга по плечам, толкались в панцири, отвешивали подзатыльники. Не могу вспомнить ощущений от объятий, их не было в последнее время, но все остальное… Жесткий, весь в трещинах и сколах карапакс Рафаэля, в который я с такой яростью вцеплялся в постоянных домашних драках. Теплые, мозолистые и сильные руки Донателло, удерживающие меня от очередного бессмысленного рукоприкладства. Гладкая кожа затылка Майки, когда я походя награждал его оплеухами… Стыдно.       Наклонившись, я поднял фонарик, положил на колени книгу, погладив ладонью старую, шероховатую обложку. Эту книгу Мастер читал нам перед сном, когда мы были совсем маленькими. Первой книжка наскучила Рафаэлю, брат знал сказки наизусть и откровенно скучал. Он попросил прекратить это чтение на ночь. Глупыш. Я только улыбнулся уголком рта, вспомнив упрямое выражение лица брата, когда он хотел казаться грубее и злее, чем есть на самом деле. Открыв первую страницу и подсвечивая строчки, я начал читать…       «Белоснежка и семь гномов»… Я улыбнулся от уха до уха. Вспомнил, как в детстве Микеланджело представлял, что гномы на самом деле были злыми гоблинами, и он всех семерых благополучно побеждал, спасал принцессу и уезжал с ней в сказочный замок. Правда, Рафаэль со свойственным ему скептицизмом замечал, что Майки обнаглел и собирается улучшить свои жилищные условия за счет невесты. Младший обижался, уходил в тренажерный зал… и там снова раскатывал по матам воображаемых врагов. Дочитывая сказку, на одной из страниц увидел отпечатки пальцев. Шоколад. Вот в этом весь Майки… Трескал в постели конфеты и читал.       Прочитав еще пару историй, наткнулся на следующую, которая вновь заставила меня улыбнуться. «Гензель и Гретель». Донни обожал эту сказку. Потому что каждый раз его пытливый ум выискивал способы насолить ведьме как можно серьезнее. Он выдумал всевозможные технические ухищрения из подручных материалов, орудие массового поражения из зубочистки, зубной пасты и оловянной ложки. Сказка заканчивалась, а Донателло еще долго лежал без сна, глядя в потолок и прикидывая какие-то формулы и схемы, водя пальцем, словно вычерчивая что-то в воздухе. Утром он первым делом бежал в лабораторию (тогда это еще была наша общая игровая, а у умника просто выгорожен был небольшой уголок) и, заспанный, неумытый и голодный, принимался рисовать что-то в тетради, склонив голову к плечу и высунув от усердия кончик языка. Угол на одной странице был основательно подпален: Донателло как-то прихватил книгу с собой, положил ее на столе, чтобы прочитать описание жилья ведьмы (хотя мы все уже знали его наизусть), и изобретал что-то, как говорится, «по месту». Едва не сжег книгу, за что основательно получил от Рафа и Майки, чуть было не лишившихся небольшого, но такого важного развлечения.       Одна страница была разорвана пополам, и я зажмурился, от воспоминания стало весело и больно одновременно. Мы подрались с Рафаэлем за эту историю. Сильно подрались, до слез и взаимных обид. «Красавица и Чудовище», любимая сказка брата, стала причиной. Раф всегда воображал себя монстром, одиноко живущим в тайном замке. Розы у него не было, зато была боксерская груша, которую запрещалось трогать. И он ждал, что однажды какая-нибудь принцесса забредет в его крепость одиночества. Когда в нашей жизни появилась Эйприл, Рафаэль долго приглядывался к ней, прикидывая, не сгодится ли журналистка на роль Бель. Но что-то там в его мозгу не сложилось, разошлась О`Нил с оригиналом, и Рафаэль скорее терпел ее присутствие, нежели проникся к девушке должной симпатией, оставив Донателло право вздыхать по рыжей.       А я постоянно ассоциировался у брата с Гастоном, злым и противным, докучающим всем подряд без разбора. Однажды Рафаэль заявил, что вообще вырвет из книги страницы с упомянутым персонажем, я велел ему оставить книгу в покое, и мы жестоко подрались. Братец в сердцах швырнул в меня издание, одна страница порвалась… И весь день мы просидели в разных комнатах, обиженные друг на друга и ужасно злые. А потом, когда весь дом уже спал, Рафаэль тихонько поскребся в мою спальню. Когда я открыл, брат, стесняясь и смущаясь, тихо извинился и сказал, что, если мне надо, я могу тренироваться с его грушей, сколько пожелаю… Раф. Мы всегда ссорились с тобой из-за ерунды, как маленькие дети. В бою готовы были защищать друг друга до последней капли крови, но только не дома. В родных стенах у нас не находилось даже доброго слова друг для друга. Как же я скучаю по тебе, мой несдержанный психованный брат. По всем вам, ребята.       «Принцесса и Лягушка». Вот оно, последняя сказка в книге. Я всегда ждал ее с нетерпением, вполуха слушая все остальные. Именно на этой истории мой разум уносился в собственный, так редко посещаемый фантастический мир. Я всегда воображал себя тем, кого поцелует красавица, и я стану как все. Смогу покинуть холодные канализационные коллекторы и подземелья, буду жить на поверхности. С возрастом к этому перечню добавилось еще и то, что я, наконец, перестану крушить врагов ночь через ночь. Конечно, став старше, я перестал относиться к выдумке сказочников так серьезно, однако тайная мечта так и осталась.       На странице, где был описан поцелуй, строчки поплыли. Мне было десять, и Донателло без обиняков, со сногсшибательной прямотой безжалостно заявил, что превратить меня в человека тактильным прикосновением невозможно: хоть руками, хоть губами, хоть еще чем. Я спрятался в одном из туннелей, прихватив с собой книгу, и, перечитывая строчки раз за разом, горько плакал. Самая любимая, нежная, такая большая и красивая иллюзия была разрушена. Мне казалось, что в тот день мой мир если не рухнул, то дал трещину, отобрав последнюю надежду. Родился черепахой, ей и умру, в одиночестве, в темноте под городом, и ни одна живая душа обо мне не вспомнит. С тех пор я утратил возможность проливать слезы, никогда больше не плакал.       Когда я стал старше, пришло понимание собственной наивности. Я помнил свою детскую мечту, помнил очень хорошо. Но страх одиночества отступил навсегда. Я знал, что со мной всегда — что бы ни случилось! — будут мои братья. Те, кто никогда не предаст, не оставит, не отмахнется. То, что творилось между нами в последнее время, было ошибкой и глупостью, и Мастер Сплинтер выбрал самый эффективный способ показать нам это. Чего стоили мои требования железной дисциплины против скрытой, но такой преданной любви Рафаэля? Внимательной, чуткой поддержки Донателло? Беззаботного, фееричного веселья Микеланджело? Ничего. Мои нелепые приказы — мыльные пузыри в этой жизни, которые так легко лопались от столкновения с реальностью. А ведь, если подумать, никто из братьев в серьезный момент, когда нам грозила опасность, не посмел поставить под вопрос мой авторитет. Они могли сколько угодно зубоскалить или огрызаться дома, но в бою я знал, что за моей спиной — крепкая, сплоченная команда, которой нет равных. Команда? Больше. Семья.       Закрыв книгу и бережно устроив ее на коленях, я вытянул ноги, зарываясь пальцами босых ног в остывший песок. Над чужим, таким не всегда приветливым миром раскинулась влажная теплая ночь. Странно, но я привык к ней. К мошкам, которых у океана было куда меньше, чем в маленьком домике Джохары в трущобах. Улыбнулся воспоминанию о своей первой ночи в этой удивительной стране. Стране, где порядок был настолько незаметен, гармония так тщательно скрыта, что я уже и не надеялся увидеть их здесь. А они были. Были в уверенности и ожидании счастья, которое царило повсюду. Чем больше я размышлял и анализировал, тем больше мне нравилось здесь. Но тем сильнее меня тянуло домой.       Здесь было все, о чем я только мог мечтать. Была возможность уединиться или находиться среди людей. Я мог играть с детьми, мог служить на благо этой страны, совершенно открыто и не скрываясь. Я мог уходить в джунгли для глубокой медитации или подниматься в горы. Мог построить себе самый простой домик на берегу океана и каждый вечер наслаждаться закатом, а на рассвете сидеть у кромки воды, встречая солнце. Мог самосовершенствоваться, дойти до уровня Великих… Но я больше не хотел. Все это не имело смысла, если рядом не было моей семьи. Поддержка отца и братьев значила куда больше, чем глубины моего сознания. Чем больше я узнавал этот волшебный, чарующий мир, тем больше понимал, насколько сам я еще пуст и несовершенен… А стать мудрее и сильнее я могу только рядом со своей семьей.       Утром Джохару встретил на пороге другой Леонардо. Не тот, что покидал Дхарави. И не тот, что смотрел на Индию удивленно распахнутыми глазами. Даже не тот, что скрылся с книжкой сказок на берегу океана ночью. Кажется, наставник заметил перемену, потому что удивленно дернул бровями, взглянув на меня.       — Где ты был?       — Встречал рассвет, — спокойно улыбнулся я.       — А, — задумчиво протянул Джохара, пристально меня рассматривая. — Я смотрю, у вас, черепах, такое бывает. Накануне вы баррикадируете собой двери, не желая выпускать наставника из дома, а потом, как ни в чем не бывало, идете встречать рассветы. Ну, что ж, вполне логично и предсказуемо.       Я только тихонько рассмеялся на его реплику.       — Прости, был не прав.       — Хорошо, хоть ты это понимаешь, — заметил Джохара уже почти весело. — Так что, ты завязал с истериками, Бесстрашный?       — Да, можем возвращаться.       — Нет, пока не можем. Я приглашен в гости на важное мероприятие, будешь меня сопровождать.       — Что за мероприятие? — я быстро прокрутил в голове, что у меня с собой из оружия, чтобы обеспечить безопасность моего наставника. Но тот точно прочитал мои мысли, потому что покачал головой.       — Ничего не надо, это вполне мирное мероприятие. А пока у меня к тебе предложение. Как ты смотришь на утреннюю тренировку?       — Что? — я удивлённо уставился на Джохару.       Странно, но еще ни разу я не воспринимал наставника как возможного партнера в спарринге. И теперь недоверчиво смотрел на него. А что, если я его покалечу? Видимо, эта мысль отразилась на моем лице, потому что неожиданно индус рассмеялся. Он прошел мимо меня, спустившись по лесенке с небольшой веранды нашего домика, скинув рубашку и повесив ее на ограждение. Направился к маленькому вчерашнему пляжу. Я быстро забежал в помещение, спрятал в шкаф книгу, и почти бегом кинулся за наставником.       Удивительная моя черта. Являясь Лидером, до сих пор не научился оценивать навыки оппонента на глаз. Всегда сомневался в братьях, мне казалось, что без моего пинка они ну никак не справятся. И сейчас наставника счел обычным чиновником, который единственное, в чем разбирается, так это в бумажках да семейных жалобах. Интересно, когда уже перестану наступать на грабли? Или у меня весь жизненный путь ими утыкан?       Я смотрел на поджарое крепкое тело Джохары, на сильные мускулистые руки, и только теперь вспомнил: да ведь он когда-то сражался бок о бок с Мастером Сплинтером! А я был так занят собственными душевными терзаниями, что даже не счел нужным спросить об этом… Остановившись напротив Джохары, я почувствовал, как налились силой мышцы в предвкушении тренировки. На душе стало радостно. Я буду тренироваться, снова! На берегу прекрасного океана, в одном из самых красивых мест на планете, купаясь в лучах рассветного солнца…       Резкий выпад наставника отвлек меня от мыслей, заставляя сосредоточиться. Ого, да я серьезно ошибся в Джохаре! Он был в прекрасной форме, чего обо мне уже не скажешь! Смеясь, я принялся уворачиваться, и увидел, как на лице наставника мелькнула веселая довольная улыбка. Мы дурачились на пляже почти час, потому что тренировкой назвать эти шутливые нападения было сложно. Под конец Джохара без усилия свалил меня в воду с одного из валунов и остановился, глядя сверху вниз, уперев руки в бока. Я и понять не успел, что придумал наставник, но он вдруг закинул руки вверх и рыбкой перепрыгнул через меня, скрывшись в волнах и почти не подняв брызг. Вынырнул, фыркая, и поплыл дальше от берега…       После купания Джохара велел мне одеться в закрывающую мое тело и лицо национальную одежду. Как оказалось, моего наставника пригласили на свадьбу. И мне выпала возможность увидеть это невероятно яркое событие.       Конечно, со временем произошло слишком много трансформаций даже в свадебной традиции. Простые индусы больше не ездили на слонах по улицам, однако многое из прошлых лет позаимствовали. Пока Джохара разговаривал с другими гостями, для меня было выпрошено право одним глазом подглядеть в покои невесты. Вообще такое самовольство запрещалось, однако и тут наставник ввинтил что-то про Вишну и Великую черепаху, и мне позволили. Когда я заглянул за тонкую занавесь из органзы, то замер, не в силах оторвать взгляда от открывшихся мне приготовлений.       В центре комнаты, выкрашенной в ярко-фиолетовый цвет, украшенной свечами и цветами, с плотно задернутыми шторами, на небольшой качельке сидела невероятной красоты темноволосая смуглая девушка. Она улыбалась, глаза сверкали; темные волосы толстыми косами, перевитыми сверкающими нитями с драгоценными камнями, спускались по плечам на грудь. Такой удивительной невесты, настолько совершенной и прекрасной, я никогда не видел и просто оцепенел перед ней. Украшенная роскошным расшитым сверкающим ярко-красным сари, она словно освещала комнату своим сиянием. Пробор был выкрашен красным цветом, и вдоль него сверкали блестящие камешки, закрепленные на волосах. Девушка оглядывала присутствующих в комнате многочисленных родственниц и подруг, а мастер тем временем наносил затейливые рисунки хной на ее руки.       — Это менди, — тихо шепнул подошедший Джохара. — Индусы считают, что, чем темнее узоры, тем сильнее будет любить свою жену муж. Сейчас нанесут эти узоры, и девушка не покинет дом до самой церемонии. А после свадьбы она не будет делать никакой работы по дому, пока полностью не исчезнет рисунок.       — А что будет дальше?.. — я вынужден был удалиться от комнаты, поскольку старшее поколение посматривало на меня если не враждебно, то очень серьезно.       — Дальше лицо, руки и ноги невесты и жениха покроют пастой из куркумы, а потом проведут обряд поминовения предков. Ну, и жених приедет… если не верхом на лошади, то с праздничным автомобильным эскортом точно. Все-таки времена меняются, — и Джохара усмехнулся.       Наставник немного ошибся. Жених с друзьями и родственниками приехал, действительно, на машинах, но роскошного белоснежного скакуна под великолепным седлом и сверкающей на солнце золотом сбруей ему привели. Юноша несколько неуверенно забрался на коня, посидел на нем под дружные веселые крики друзей, дожидаясь свою нареченную, но вскоре слез на землю. Я только улыбнулся. Забавно.       Навстречу вышла мать невесты. Она совершила какой-то ритуал, прикоснувшись к его лбу. Как объяснил мне Джохара, церемония называлась Арати и предназначена была защитить юношу от злых духов. После этого жених перешел в богатый роскошный шатер, четыре столбика которого символизировали родителей молодоженов. А потом все затихли и расступились, а по проходу пронесли богатый паланкин, в котором сидела красавица-невеста…       Я помнил очень мало деталей, в память печатался только яркий красный цвет и блеск золота и драгоценностей, а еще — счастливые сверкающие черные глаза девушки. Помнил, как юноша и его избранница обменялись цветочными гирляндами, а Джохара шептал, что это действо и означает бракосочетание. Отец невесты соединял руки детей, обливая их священной водой и прося супруга дать его дочери счастье и любовь. Потом руки жениха и невесты перевязывал нитями, после — сыпали на них рис, который потом девушка бросала в огонь, обращаясь к богу смерти Ямарадже и прося для мужа долгой жизни. Жених обводил три раза вокруг священного огня девушку. И, наконец, юноша нанес красный порошок на пробор невесты, преподнес ей роскошное свадебное ожерелье, потом оба угощали друг друга сладостями, что символизировало обещание вечной заботы друг о друге. А затем было такое веселье, роскошный праздничный стол и танцы, что к ночи я совсем потерялся во времени и пространстве.       Жених и невеста уехали. Перед этим девушка долго прощалась со всеми родственниками. Оказалось, что Джохара приходится ей не то дядей, не то двоюродным братом — я так и не понял. И, когда невеста обнимала его, она заметила и меня. Что-то спросила, наставник рассмеялся, ответил. Девушка белозубо улыбнулась, подбежала ко мне и неожиданно крепко обняла. Отстранилась, и на мгновение перед моими глазами оказались сверкающие звезды ее глаз. А потом вложила что-то в мою ладонь и упорхнула к гостям и своему молодому мужу. Я сжал руку в кулак, не решаясь опустить взгляд и пытаясь на ощупь определить, что это.       — Куда они?       — В дом жениха, — ответил Джохара. — Там ребят тоже ждет несколько обрядов. Сначала у порога разобьют кувшин с соленой водой, чтобы отвести зло от юноши. Потом их встретит мать мужа, и девушка правой ногой опрокинет кувшин с рисом и монетками. Это чтобы в доме был достаток. Потом расстелет белую ткань дорожкой, и невеста окунет ступни в поднос с красной краской. Когда она пойдет по белой ткани, останутся следы, как символ удачи. А на ее ножках будет красная каемка. Она называется «алта» — это признак замужества.       — Красивая церемония, — улыбаясь, заметил я. — В Нью-Йорке все гораздо проще… и как-то совсем не так душевно. Здесь все эти люди — они словно родные…       — Они и есть родные, — мягко отозвался Джохара. — Брак в Индии носит гораздо более глубокий смысл, чем в Старом или Новом свете. Здесь пара выбирает друг друга не только на эту жизнь, но и на семь последующих. Разводов не бывает, это только низшие касты себе позволяют. И женщины воспитаны так, что любовь и радость мужа для них — высшая награда, а мужчины твердо знают, что должны всем этим одарить свою избранницу.       — Странный мир.       — Прекрасный, я бы сказал, — усмехнулся Джохара и направился по улице в сторону пляжа. Я последовал за ним. И, когда мы удалились от дома, наконец, отважился разжать руку и посмотреть, что за нежданный подарок сделала мне прелестная девушка. В моей ладони лежали простые деревянные четки. Глядя на крупные шарики, пахнущие сандалом, я снова не смог сдержать улыбки и сжал ладонь.       На память. О том, что этот невероятный кусочек жизни действительно был, не привиделся и не приснился. О том, что сегодня океан был теплым, а солнце — ярким. О звездных глазах красавицы в красном сари, которая поцеловала черепаху, почти превратившуюся в человека. О юном женихе. О белой сказочной лошади в золотой сбруе. О танцующих и поющих людях в потрясающе ярких одеждах.       На счастье. Потому что теперь оно не имеет права меня не найти. Я отмечен знанием, так отчего бы ему не заглянуть ко мне в гости? Но, чтобы счастье наверняка меня отыскало, надлежит дать ему точный адрес… и быть дома, терпеливо дожидаясь его прихода.

* * *

      …Свет горел только в гостиной, слабый тусклый ночничок на журнальном столике. Я, признаться, надеялся увидеть Мастера Сплинтера, хотя часы показывали только начало второго ночи. Но Учитель спал в своей комнате, проходя мимо, я жадно прислушался, различив тихое похрапывание отца из-за двери. Прижавшись лбом к полотну, улыбнулся. И на цыпочках прошел в гостиную. Остановился у лестницы.       Глядя на диван, где так любил развалиться Рафаэль, заметил, что подушки лежат ровно, а пульт от телевизора мирно покоится на столике. На кресло, в котором с наслаждением устраивался читать Донателло. Вокруг нет ни единой книжки или журнала, не стоят пустые чашки из-под кофе. На лежавшую на полочке приставку, любимую забаву Микеланджело. Выходит, я вернулся первым, никого из братьев в убежище до сих пор не было. А ведь как раз сегодня день, когда все мы обязаны были оказаться дома. Тревоги не было, скорее растерянность. Я представлял, что в гостиной застану Рафаэля. Не знаю, почему думал именно о нем, однако я был готов увидеть брата, обернувшегося ко мне с ехидной улыбкой, готовился к его всезнающему насмешливому взгляду. И вместо этого меня встретила мягкой тишиной пустота.       Пройдя по знакомому холодному полу, я уселся на диван, вытянув ноги, откинувшись на спинку и закрыв глаза. Погладил ладонями обивку, жадно впитывая запахи, звуки и прикосновения дома. Хотелось травяного чая, но я медлил, растягивая удовольствие даже от ожидания. Я мечтал о чаепитии на кухне, — на своей кухне в своем доме — долгий год, могу насладиться бездействием еще несколько минут. Медленно расстегнул рюкзак, выложив на журнальный столик книгу сказок. Ласково погладил ее по переплету. Спасибо, Мастер! Это лучшее, что вы могли дать мне в путь. Вы знали, что я вернусь, лучше меня знали, что без братьев я не смогу. Снова запустив руку в рюкзак, достал новую маску, прощальный подарок Джохары. Сняв свою, старую и порванную, медленно, с удовольствием надел ярко-голубую ткань. Яркость красок мгновенно напомнила мне мое так недавно завершившееся приключение. К щеке приятно прикоснулись намотанные на ладонь четки, щекотнули кожу шелковой кисточкой.       Поднявшись, я неторопливо прошел на кухню, поставил чайник, полез в шкафчик. Какое все знакомое, но… как же я отвык! Такие простые движения, которые я всегда совершал на автомате, сейчас давались словно через заслонку времени, с большим трудом выныривая из памяти, пробиваясь ко мне. Неуверенно, почти робко я заваривал чай, внимательно глядя на все: мебель, посуду, вещи, — и не узнавая. Неужели этот год был таким долгим? Таким сложным? А ведь на моем теле не прибавилось… Ха, нет, прибавилось шрамов! Поганые ракушки… Но это так, мелочи, не заметные с первого взгляда. Я усмехнулся. И прислушался.       На лестнице раздались шаги.