Мой мир

      — Нет! Эмерик, слышишь? Нет! Я на это не подписывался!       — Будь любезен, закрой рот, еще захлебнешься ненароком!       — Эмерик…       — Уже лучше! Вот, держи весло!       — Я же сказал…       — Сядь! Просто сядь! И расслабься!       — Дай мне выйти…       — Обязательно, но только тогда, когда до места доберемся! Отчаливайте!       Двое кормовых с силой оттолкнули рафт от берега. Подхваченный сильным течением, он сразу вышел чуть ли не на середину реки. Мне пришлось плюхнуться на туго надутый борт и подцепить ногами ремни на дне. Нет, я мог прямо сейчас спрыгнуть в реку и попытаться вплавь добраться до берега. Но, глядя на хлещущие в резиновые борта пенистые волны, отказался от этой идеи. Холодно, мокро и опасно. И плевать, что я черепаха. Не морская же, в конце концов! Пятеро моих спутников, включая Эмерика, смотрели на меня, и я не знал, куда мне деться от этих веселых взглядов. Наконец они отвернулись и дружно принялись грести по течению. Рафт ускорился, а мне еще больше захотелось его покинуть.       — Греби давай! — Эмерик перекрикивал шум беснующейся в узком русле воды. — Давай, Донни! Нам не справиться без тебя!       — А не надо было лезть на эту шлюпку! — проорал я в ответ, отводя скрывающий половину моего лица капюшон в сторону, чтобы не мешал. И пусть наконец спутник увидит, как выглядит моя перекошенная страхом и яростью физиономия. Надоело уже скрывать все эмоции, как будто я железный! Может, повыпрыгивают из рафта от страха…       Но мои ожидания не оправдались — гребцы отвернулись, сосредоточенно борясь с сильным течением, которое упорно несло нас на торчащие из воды камни. С трудом повторяя движения впереди сидящего, я только молился: не убиться бы! Да, я черепаха, я умею плавать и у меня есть панцирь. Но это отнюдь не значит, что я хочу свалиться в ледяную воду горной реки и быть разбитым о валуны, что торчали из потока, похожие на огромные кривые зубы неведомого чудища. Вода переваливалась через край, я уже насквозь промок, а ноги, залитые по колено, начинало сводить от холода. Но я не замечал, сконцентрировавшись на том, чтобы следить за тем, что делали гребцы с моей стороны. И только изредка вспыхивала мысль о том, что мне вроде как не очень, но сильно вообще так страшно! Поверить не могу, что позволил Эмерику затащить меня сюда…       Утро начиналось вполне мирно, ничего, как говорится, не предвещало пакостных замыслов, засевших в лохматой голове моего спутника. Он проснулся раньше обычного и все время поглядывал на часы, чего никогда прежде не делал. Удивленный, я не спешил выбираться из постели, сегодня мне хотелось поваляться подольше.       Накануне мы пешком обошли половину Вены, ноги ныли до сих пор, сумбур в голове никак не желал укладываться. Слишком много великолепного я увидел и узнал… Меня поразили здания-близнецы, сейчас это были Природно-исторический и Природно-художественный музеи, а в прошлом — императорский дворец. Огромные величественные площади. Словно сошедшие с исторической открытки кэбы и кареты, запряженные холеными крупными лошадьми — этакое развлечение для туристов. Вкусные жареные каштаны в бумажном пакетике, обжигающие пальцы. Собор Святого Штефана, восхитительное по своей красоте здание с мозаичной кровлей. Мне не очень повезло: часть собора была затянута зеленой реставрационной сеткой, велись ежегодные работы. Медь на кровле темнела, на камне оставались отложения от осадков — их требовалось регулярно счищать. Эмерик, улыбаясь, рассказал:       — Считается, что, пока собор Святого Штефана реставрируется, Австрия будет жить. Нелепое предположение, но местные верят. Мы сейчас войдем внутрь, Донни, но, если идет служба, придется остаться. Австрийцы очень набожны, из уважения никто не покидает мессу, пока она не окончена, даже если ты просто зашел на экскурсию.       Я согласно кивнул.       Когда мы вошли внутрь, единственное, что мне оставалось, — остолбенеть. Я уже так привык этому, что тело замирало на пороге в ожидании чего-то фантастического каждый раз, куда бы мы ни входили. И оно всегда получало желаемое, потому что Эмерик, казалось, тщательно продумывал наш маршрут. Почерневшие мраморные колонны и скульптуры уносились куда-то ввысь, к хребтоподобному потолку. Мне показалось, что я забрался внутрь какого-нибудь мистического зверя и смотрел на темный позвоночник, к которому сходились темные ребра-нервюры. И изнутри громадное тело центрального нефа было залито теплым желтым светом множества свечей, пылающих в люстрах, спускавшихся с потолка на длинных бронзовых цепях. Из боковых нефов, из высоких стрельчатых окон лился дневной голубоватый свет, казавшийся призрачным и неверным. Он сливался с золотым сиянием и пропадал, поглощённый им. Но не только цвет, свет и форма поразили вое воображение.       В сознание ворвался звук. Орган. И я окостенел на мгновение, а потом на неверных ногах отошел в сторонку и опустился на колени в самом последнем ряду, положив сомкнутые в замок руки на пюпитр скамьи. Нет, я не хотел молиться. Я ничего не хотел. Под звуки, проникающие в каждую клетку моего тела, я сделался безвольной, податливой пластилиновой массой. Послушной и на все готовой. Эти звуки могли управлять мной, приказывать мне. Без моего ведома, не спрашиваясь, по щекам побежали слезы, по позвоночнику — холодок, поднимающийся до затылка, охватывающий затылок, лишающий разума. Как будто кто-то дышал мне в шею, раздумывая, какой отдать приказ. Я понимал, что это — простая эмоциональность. Кто-то вовсе окажется не восприимчив к чарующим глубоким нижним, к быстрым чуть звенящим верхним нотам, но только не я…       — Тебе понравилось, я вижу! — мягко улыбнулся Эмерик, когда мы вышли на улицу. Вышли? Приятель вытащил меня за руку, потому что я оказался не способен думать и принимать решения.       — Я никогда не слышал ничего подобного, — вытирая кулаком слезы, пробормотал я.       — Меня всегда удивляют те, кто слушает записи органной музыки, — пожал плечами юноша. — Забавно выглядит, когда такой знаток бьет себя в грудь и заявляет: «Да слышал я ваш орган, ничего особенного!» Его можно услышать только здесь. И еще в Праге есть небольшой собор, спрятанный на узких улочках недалеко от центра. Там впечатления немножко отличаются, все-таки размах не тот, но мне ближе некоторая камерность. Поэтому, когда я в Праге, по четвергам не отказываю себе в удовольствии и прихожу на службу, чтобы только насладиться звуком. Потрясающе, правда? Вот теперь ты может с гордостью заявить, что уж ты-то его слышал.       После такого откровения я ждал, что нынешнее утро ознаменуется чем-то столь же прекрасным. Но нет. В начале одиннадцатого в нашу комнату постучали. Я удивленно посмотрел на дверь, а Эмерик указал мне на ванную комнату — спрячься. Послушно поднявшись, я скрылся в комнатке, но дверь оставил приоткрытой, чтобы слышать о чем пойдет речь.       — Привет, Эмерик! — чужой, неизвестный мужской голос.       — Приветик! Привез?       — Нет, на базу поедем, все там. И костюмы, и снаряжение. Планы не поменялись?       — Нет-нет, все как договаривались, по полной программе. А сколько времени займет? Нам ведь еще домой добираться, к отцу, на озера.       — Да четыре дня. Если спешите, можем уложиться за три. Но лучше все-таки с запасом, потому что ты ж сам говорил, что у тебя приятель, хоть и подготовленный, но не к этому.       — Четыре так четыре! — легко согласился Эмерик. — Мы соберемся и выходим.       — Я внизу, на парковке, жду вас.       Дверь закрылась. Я в недоумении нахмурился, выходя.       — Боюсь показаться навязчивым… Мы куда-то едем? — спросил я осторожно.       — Да, — кивнул Эмерик, бодро засовывая в рюкзак свои незамысловатые пожитки. Я, наблюдая за ним, невольно начал собираться тоже. Однако уверенности эти сборы в меня отнюдь не вселили. Скорее наоборот. Однако за прошедшие несколько месяцев я уже отлично выучил своего спутника и понимал, что вопросы задавать совершенно бесполезно. Нет, спрашивать могу сколько угодно, только вот ответа на них не получу. Я уже все способы допроса перепробовал: от вежливых и корректных, до грубых с применением силы. Не работали одинаково ни те, ни те.       Внизу нас ждал бородатый мужик на огромном джипе с расписанным черепами и часами корпусом. На багажнике красовалась надпись «Философия времени». Я только ухмыльнулся: надо же, какие панковатые философы бывают. А мужчина тем временем смерил меня оценивающим взглядом и обернулся к Эмерику:       — Твой приятель здоровый такой…       — Я предупреждал! — заметил юноша. — Ты говорил, что проблем не возникнет.       — Да не возникнет, разумеется. Только одно дело слышать, а другое — увидеть своими глазами. Ладно, садитесь, парни, а то уже одиннадцать, пока доедем, пока запакуемся… И на спуск часа три надо, не меньше.       Когда меня привезли на базу, я сначала удивленно оглядывался на людей в гидрокостюмах, не понимая, что я-то тут делаю. Но, когда Эмерик затолкал меня в подсобную комнатушку и кинул в руки безразмерную спецодежду, я удивленно вытаращился на него. Глазами приказав мне одеваться, юноша расхохотался и вышел. А я остался, таращась на гидрокостюм. Что он задумал?! Что еще созрело под коротким ежиком черных волос в черепушке приятеля?!       Со стороны может показаться, что мне ничего не стоило отказаться от всех предлагаемых мне событий, однако на деле все обстояло гораздо сложнее. Я привык повиноваться: воле отца, приказам Леонардо, просьбам Микеланджело и угрозам Рафаэля. А Эмерик научился умело ввинчивать кого угодно из моей семьи в качестве аргумента, дабы напомнить мне, что я на обучении и обязан слушаться. Потому что так решил Мастер. И, хоть я и понимал, что моя настоящая тренировка еще даже не начиналась, однако ослушаться своего навязанного спутника не мог. И вот теперь я, мысленно проклиная всех по очереди, натягивал гидрокостюм, злясь на себя за то, что никак не могу научиться говорить «нет». Или еще лучше — сразу указывать максимально дальнее направление пристающему, рассказывая подробно, куда пойти и насколько…       Вот во что мне стала моя нерешительность и деликатность! Теперь я несся по горной реке в надутом плотике с пятью сумасшедшими, «всего-то с третьим уровнем сложности». Нас швыряло, лицо заливала вода. То и дело впереди сидящие меняли направление гребка: то вперед, то назад, то вдруг поднимали весла, прижимая их к борту рафта. А я не успевал ориентироваться, паникуя и боясь вывалиться за борт.       — Впереди небольшой водопад! — крикнул Эмерик; глаза парнишки сверкали предвкушением. А мне захотелось выпрыгнуть и попытаться-таки доплыть до берега. — Если накренится рафт, отклоняйся в противоположную сторону, а то перевернемся!       — Я тебя ненавижу! — заорал я в ответ.       На это Эмерик только заливисто расхохотался, запрокинув голову. Рафт несло в узкую теснину между огромными валунами, и я не мог придумать, что лучше: свалиться с водопада и перевернуться или налететь на камни и сразу разбиться. Но вот мы проскочили черные природные преграды, и с диким криком я полетел вместе с рафтом вниз…       Мы сидели на берегу, все группкой — у разведенного костра, я, обозленный и обиженный, — в холодной темноте. В сухую одежду переодеться соблаговолил, замотавшись привычными шарфами-перчатками-капюшонами, а вот присоединиться к компании оживленно переговаривающихся людей — нет. Эмерик подошел и уселся рядом, улыбаясь мне. Потянулся, чтобы похлопать по плечу, но я по-детски отодвинулся и отвернулся. Услышал, как юноша тихо рассмеялся.       — Ну, перестань, Донни. Признайся, тебя же впечатлил спуск!       — Да пошел ты! — не выдержал я, задыхаясь от негодования. Впечатлил?! Да, мы не перевернулись, но я был уверен, что на этих треклятых порогах отдам Богу душу! Я вымок, замерз, натерпелся страху. И, как оказалось, — это только начало! После посиделок у костра за нами должна была приехать машина, чтобы отвезти… домой? Черта с два! На какую-то базу в горах. А на следующее утро нас ждал 15-километровый подъем, спуск и какие-то скалы! А потом еще и пещеры! Одно дело топтать ботинки на пыльных мостовых, совсем другое — на неизведанных тропах! Я не экстремал, на такой отдых надо было отправлять Майки, вот у кого энергия ключом бьет. Отовсюду!       — А Мастер Сплинтер писал, что ты вроде как самый сдержанный, слова грубого от тебя не услышишь! — заметил Эмерик, впрочем, кажется, ничуть не обидевшись. Я угрюмо молчал. — Пойдем к огню, погреешься, поешь.       — Когда начнется мое обучение? — рыкнул я.       — Через пять дней.       Я обернулся, впившись в друга внимательным взглядом. Он смотрел на меня, улыбаясь.       — Ты говоришь правду?       — А ты уже настолько устал от моего общества? — спросил задумчиво Эмерик.       — Я устал от приключений, — сухо отозвался я.       Паренек смотрел на меня, размышляя. А потом тихонько предложил:       — Подними голову.       — Что?       — Голову подними, — он снова заулыбался.       Я без удовольствия подчинился, задрав лицо к небу. Эмерик толкнул меня в жёсткие пластины пластрона, заставляя откинуться на спину. Я нехотя выполнил и это, улегшись в высокую траву. Эмерик вытянулся рядом, закинув руки за голову, и с наслаждением уставился в звездное небо. Я понимал, к чему это. Смотрел на темно-синий безбрежный океан, усыпанный звездами. Сладко пахли цветы и горные травы. Стрекотали насекомые. Шумела река, на этот раз не тревожно и угрожающе. Этот гул успокаивал меня, вселяя уверенность в том, что я не один. Казалось, что этот сумасшедший, беснующийся в узких рамках берегов поток — чье-то невероятное сознание, ревущее, сумасшедшее, но не умеющее выбраться на свободу, сжатое узкими пределами. Совсем как мое. И пределы эти выставил себе я сам. Стало быть, и рушить их тоже мне. Повернув голову, я встретился со спокойным, понимающим взглядом Эмерика. И улыбнулся своему новому другу. Он делал все, чтобы я наконец выбрался из скорлупы. А я сопротивлялся, мешая и ему, и себе. Пора прекращать это дурачество. Мы поднялись одновременно и отправились к костру.       На следующий день мне пришлось констатировать новый факт. Всегда был уверен, что моя физическая подготовка безупречна: ниндзя я или кто? Однако горы любезно доказали мне обратное. Выражаясь лаконичным и точным языком Рафаэля, я чуть не сдох. Группа, по их словам, взяла «средний темп», чтобы за полтора часа добраться до вершины и полюбоваться оттуда красотами. Подъем растянулся на четыре, потому что я просился передохнуть каждые пятнадцать — двадцать минут. Я задыхался, хватая ртом воздух (чертовски мешал закрывавший лицо платок), и на середине пути приговорил запас чая в термосах: своем и спутников. Единственное, что меня спасало, — толстый сук, который отломал для меня Эмерик и на который я опирался при подъеме. Без него, наверное, полз бы наверх на пузе… Ближе к вершине становилось труднее дышать. Однако я уже не понимал разницы, отчего мне не хватает кислорода: оттого, что воздух разрежен, или оттого, что сердце не в состоянии гонять кровь с такой скоростью. Когда мы забрались на хребет, меня хватило только на то, чтобы вытянуться в жидкой тени какого-то деревца, чувствуя, как вопят и содрогаются от нагрузки мышцы, и прошептать пересохшими губами, закрывая глаза:       — Сатори…       Сидящие рядом со мной рассмеялись. А Эмерик присел рядом и, склонившись, прошептал:       — Донни, если хочешь, можем рассекретить твое лицо, ребята все проверенные, а ты передохнешь без платка.       Я молча сорвал ткань. Раздалось дружное и такое предсказуемое: «Ах!». И повисла тишина. Люди рассматривали меня, а я лежал и ждал, когда они от страха накинутся и забьют меня палками. Странно, ни один не кинулся… Только сидевший рядом австриец потыкал меня пальцем и задумчиво спросил на хорошем английском:       — Что, реально черепаха?       У меня хватило сил только что-то неразборчиво мыкнуть.       — Эмерик, это ты его разговаривать научил?..       Мой друг рассмеялся и покачал головой:       — Сам научился. Все, ребятки, погнали дальше, потом его расспросите!       — А как он сам научился? — удивленно продолжал выспрашивать австриец.       — Как все, — тихо отозвался я. — Мама, папа, дай. Хотя «дай» в нашей семье часто доставалось всем, кроме меня… Кто не успел — тот не поел, — и я усмехнулся воспоминанию о братьях.       После продолжительной стоянки, набрав воды в маленьком ключе, скрытом под деревьями на вершине, мы направились вниз. И вот тут начиналось веселье. Потому что тропы не было. Вместо нее в голой каменной стене торчали металлические скобы, по которым предстояло преодолевать существенные участки. И только где-то внизу виднелась узкая белая каменная тропка, на которую из-под наших ног постоянно сыпались мелкие камешки.       — Спускать надо быстро и всем вместе, иначе первых закидает камнями, — заметил Эмерик.       — Они меня не выдержат, — я смотрел на скобы с сомнением. Слишком уж узкими и слабыми казались гнутые арматурины. Мои спутники задумчиво смотрели на железки, стоя кучкой на узкой тропе.       — Ну, у нас нет выбора, — заметил австриец.       — Я могу спуститься по проверенной тропе.       — Э, нет, Донни! Это горы! Раз отправились вместе, значит, и спускаться будем тоже вместе. Мы тебя подстрахуем, — отозвался Эмерик.       И начался спуск. Я миллион раз вспомнил, как мы прыгали по крышам Нью-Йорка, преодолевая огромные расстояния с большой скоростью, рискуя сорваться и свалиться. Но это было не одно и то же. Даже если бы я захотел за что-то зацепиться, я бы не сумел, слишком гладкой была порода. Приходилось надеяться на крепость железочек и верить в светлое будущее. Напрасно.       Когда я уже выдохнул с облегчением, спускаясь по последней вертикальной лесенке спиной вперед, один кусок арматуры не выдержал. Я только успел опустить глаза на раздавшийся неприятный каменный треск, как крепление вырвалось, а я с криком полетел вниз. Какая тут подстраховка! Никто не успел даже среагировать. С размаху я тяжело упал на панцирь на узкую тропу с такой силой, что перехватило дыхание, перекатился через нее и полетел дальше. Руками пытался зацепиться за что-нибудь на склоне, но мне не удавалось. Я бился о тонкие деревца, кубарем летя вниз, натыкался на камни, которые нещадно лупили меня по всем частям тела. И, наконец, со всей силы врезался в широкое дерево, разросшееся на склоне. От удара воздух разом вышел из моих легких. Мне показалось, что я закричал, но с губ сорвался только слабый, еле слышный стон. Лежал, боясь шевельнуться, и чувствовал, как по щекам катятся слезы от боли и от страха. Когда я стал таким плаксой? Черт подери, я всего лишь подросток, мне шестнадцать лет! За что отец бросил меня на растерзание этому малолетнему садисту? Я же говорил, говорил, что я для этого не создан!       Мои спутники спускались ко мне так быстро, как могли. Эмерик по диагонали бежал по склону, перепрыгивая через поваленные стволы старых деревьев, продираясь через кустарник, — я упал далеко от тропы. Паренек каждую секунду рисковал сорваться, но, казалось, об этом он думал в последнюю очередь. Опустившись на колени, начал молча и быстро осматривать меня.       — Почему ты не двигаешься? Ты не можешь? — спросил он тихо.       — Мне больно!       — Где больно, Донни?       — Да везде! — простонал я, жмурясь. Ненавижу, когда кто-то видит мои слезы.       — Пожалуйста, пошевели ногами-руками, меня сейчас беспокоит твой позвоночник.       Я молча подчинился. А потом с помощью Эмерика сел, привалившись к дереву. Посмотрел на него заплаканными глазами, придумывая, что бы такое гневное ему сказать, чтобы посильнее обидеть. Но паренек опередил меня, придвинувшись и протягивая мне крышечку от термоса с холодной ключевой водой.       — Ты меня ненавидишь. Я знаю. Прости, что так вышло!       Его лицо было таким испуганным и несчастным, что я только отвернулся. Не могу говорить гадости, когда на меня так смотрят. Все, на что я был способен, чтобы донести степень своей обиды, — уйти далеко вперед, бросив группу и спускаясь самостоятельно. Меня никто не останавливал, и я понимал, что спутники просто опасаются ко мне приближаться, не зная, как подбодрить или высказать сожаление.       На последней стоянке Эмерик о чем-то переговорил с ними, подошел ко мне и взял за руку. Я подчинился молча, слишком усталый и разбитый, чтобы сопротивляться или спрашивать. Вдвоем мы свернули от основной тропы и пошли куда-то по склону, немного вверх. Остановились только на небольшой площадке перед старой заброшенной будкой, которая чем-то напоминала кассу. А от нее вниз, в тело горы спускалась металлическая лесенка. Пещера. Порывшись в рюкзаке, Эмерик вручил мне шлем с фонариком и указал на вход.       — Пойдем? Обещаю, никаких больше сюрпризов! Я уверен, тебе понравится…       — Как спуск? — мрачно спросил я. — Или как рафт?       — Пожалуйста, Донни, дай мне шанс извиниться! — попросил паренек. — И надень перчатки, там всегда неизменная температура 6,3 градуса, независимо от погоды на поверхности.       Я покорно полез следом за Эмериком, крутя головой и осматривая стенки пещеры. Здесь было не в пример лучше, чем на горе. По крайней мере, для меня. Дышалось легко и свободно; холодный влажный воздух наполнял мои легкие до отказа; словно омывая, холодок стирал мой страх. Потолки уносились куда-то ввысь, потом волной спускались, нависая над нами, заставляя пригибаться при движении по узким коридорам. Мы пробирались по лесенкам и площадкам. Свет фонаря выхватывал удивительные скальные образования, похожие на головы античных статуй, на зверей и птиц.       — Это же игра фантазии? — спросил я тихо своего провожатого.       — Кто знает, — неопределенно отозвался Эмерик. — Ты тоже видишь эти лица на стенах? Говорят, это — Хозяева пещер. Удивительно, но все это сотворила вода, медленно стекая по стенам на протяжении веков. Вон те колонны, видишь? (Эмерик указал на причудливой формы столбы, рисунок на которых напоминал рельеф морской раковины-жемчужницы). Им около 12 миллионов лет. Не кисло, да? Когда-то здесь проходил туристический маршрут, это рассказывал опытный гид, а сейчас все заброшено и забыто. Но, как видишь, остались конструкции, по которым можно пройти. Структура пещер напоминает кардиограмму, развитие горизонтали: расширения и сужения. Это общий принцип. Говорят, только в Крыму есть пещера, отличная ото всех остальных, она спускается вниз по спирали. В пещерах никогда не водится никаких животных, птиц или насекомых. Вопреки существующим ранее утверждениям, даже древние люди никогда тут не жили. А вон та колонна — это своего рода стена желаний. Можешь потрогать ее и загадать что-нибудь самое заветное, говорят, сбывается.       Я послушно подошел к причудливо выгнутому каменному столбу. Стащил перчатку. И медленно коснулся поверхности. Это было очень странное ощущение, колонна на мгновение показалась мне мягкой. Холодная мокрая стена создавала удивительную иллюзию для горячей непривычной руки. Я смотрел на покрытое бороздками от капель каменное изваяние и понимал, что ни одному скульптору не удалось бы создать что-то совершеннее и прекраснее. Эта была работа вдохновенного Вселенского разума, такого огромного и прекрасного, предусмотревшего множество систем и их взаимосвязь, придумавшего такую сложную планету во всем ее многообразии, во всей чарующей красоте. А я… только ничтожная песчинка, растворяющаяся в прикосновении к вечному, тому, что жило задолго до и будет жить много веков после меня.       Осознание далось мне нелегко, а вместе с ним пришло ощущение, что пространство, в котором я нахожусь, живое. Это была особая субстанция, иная, совершенно другая, с которой я никогда еще не сталкивался. Воплощение того самого Высшего разума. Она чувствовала наше присутствие. И неожиданно я понял, что этой субстанции совершенно все равно, кто мы; ей нет дел до наших помыслов: благородных или не очень. Это была та самая глубина сознания, которому не интересно мелкое, низменное. Я ощутил это так остро и мгновенно, что рука, касающаяся камня, дрогнула, а пальцы мгновенно сжались в кулак.       — Эмерик, — позвал я шепотом. — Уйдем отсюда!       Паренек ничего не спрашивал, только стремительно направился к выходу. По посадке головы и напряженным плечам я понял, что мой спутник ощутил то же, что и я. Страха не было, сработала моя врожденная деликатность: хотелось быстрее покинуть место, которое для нас не было предназначено…       Как и обещал Эмерик, мое путешествие подходило к концу, начиналась пора обучения. Мы ехали в Хорватию, к конечной точке назначения, а я искренне не мог понять, чем еще возможно заполнить мое сознание. Переполненный, переделанный, я каждый вечер доставал подаренный Мастером Сплинтером блокнот, смотрел на фотографию братьев и все не решался приступить к работе. Мне казалось, что я еще не готов: надо услышать уроки отца Эмерика. Однако… что еще может подготовить меня больше?       Плитвицкие озёра оказались конечной точкой нашего путешествия. И тут я забыл красоты Австрии, Испании и Италии. Я был пленен пейзажами и удивительной роскошью природы. Я еще не видел столь восхитительной лазурной воды, ярко-зеленых лесов. Таким воздухом я еще не дышал. И только здесь меня захлестнула, обняла тишина. Удивительная, звенящая. Когда на много километров вокруг — ни одного привычного источника звука. Только птицы, ветер в ветвях, далекий колоколец на пасущихся на склонах лошадях. Орлы высоко-высоко в небе, чертящие огромными крыльями прозрачный воздух, длинным острым криком распарывающие тишину. Совершенное место.       Вдалеке от туристических троп стоял домик семьи Эмерика. Когда мы появились на склоне, из дома с радостным криком выскочила маленькая — года четыре — девочка и стремглав побежала к моему другу. Эмерик бросил рюкзак и поспешил навстречу. Он подхватил девочку на руки и крепко обнял, разнесся звонкий детский смех.       — Папа! — крикнула малышка. И, обернувшись к дому, позвала. — Мама! Папа приехал!       На пороге появилась девушка, красивая, тоненькая, с длинными темными волосами, собранными в косу, скользнувшую с плеча на грудь. Она была в длинном простом светлом платье, вытирала руки белым полотенцем. Вроде старалась казаться спокойной и степенной, но я видел, что она с радостью бы бросилась бегом по склону к моему другу, не уступая дочери. Когда мы подошли, Эмерик нежно обнял девушку, поцеловав в висок; та блаженно зажмурилась от его прикосновения.       — Знакомься, Донни, моя любимая Мирна. А эта красавица, — паренек посмотрел на дочь, — Цлата. Девочки, это Донателло, сын Мастера Сплинтера, замечательный воин-ниндзя и, надеюсь, все еще мой хороший друг.       Я только улыбнулся такому представлению. А Цлата неожиданно потянулась ко мне и стянула с моего лица платок. Я охнул, но девочка и ее мать без страха рассматривали меня. Мирна, видимо, хорошо знала, с кем ее супруг шатался по Европе, а вот Цлата…       — Ты черепаха? — уточнила на корявом английском девочка. — Настоящая?       — Вроде того, — я только усмехнулся.       — И ты меня покатаешь?       — Цлата, — Эмерик укоризненно взглянул на дочь, но я остановил его, улыбнувшись.       — Покатаю.       На следующее утро меня разбудил не будильник и не мой беспокойный друг. Запах свежего хлеба тек в комнату, перемешанный с ароматами горных цветов. Я впервые за долгое время проснулся сам, без команды к подъему, в чистой светлой комнатке, чувствуя себя невероятно спокойным и счастливым. Смотрел, как ветерок колышет белые занавески, слушал непрерывный птичий гомон за окном и размышлял. Пока дверь в мою комнату не распахнулась. На пороге стоял Эмерик, и выглядел друг очень странно. Я аж приподнялся на кровати, наблюдая за ним с веселым любопытством. Это что еще за черная строгая рубашка? А где цветастые свитера? Куда делась сережка из уха? Где порванные джинсы? Откуда эти скромные темные брючки?       — Ты чего это развоплотился? — спросил я с улыбкой.       Эмерик явно чувствовал себя не в своей тарелке в этих вещах. Он спрятал руки в карманы брюк, пожал плечами, усмехнувшись.       — Сильно не так? — спросил робко, кинув на меня быстрый внимательный взгляд.       — Да ты вообще не Эмерик!       — Ну, ты не забыл, что сегодня мы идем к твоему наставнику? А он всегда очень строго относился к моему внешнему виду. Считал, что я все-таки мальчик, а не клоун. Поэтому все визиты я наношу только в такой одежде, чтобы отец был доволен.       Я притих. Отлично понимал, о чем говорит друг. Я и сам всегда старался при Учителе выглядеть как можно лучше. Лучше, чем был на самом деле. Наверное, этот извечный театр — удел всех детей. Вздохнув, я поднялся и, подойдя, с улыбкой положил руку Эмерику на плечо. Он невесело усмехнулся, глядя на меня снизу вверх.       — Я подожду тебя во дворе. Навестим отца, а потом вернемся завтракать.       — Но… разве я не останусь с ним? — спросил я негромко.       — Сколько пожелаешь, — усмехнулся паренек. — Но рано или поздно ты все равно проголодаешься и придешь.       Озадаченный, я собирался. Чувствовал, что в этих краях я в безопасности. И потому не тратил много времени, только натянул шароваристые штаны, других у меня все равно не было, и быстренько наведался в ванную комнату, умывшись холодной водой. Когда вышел по дворик, Эмерик сидел на невысоком заборчике, глядя куда-то вдаль, и я почувствовал, что друг как-то неуловимо изменился. На него подействовало возвращение домой? Или что-то еще? Я не стал спрашивать, просто ощущал, что говорить лучше тише, а веселые мысли и вовсе припрятать.       Мы направились на видневшиеся холмы, к озерам. Шли долго, так долго, что я уже раз пять порывался спросить, куда мы держим путь и далеко ли до конечной цели, но что-то меня останавливало. Пустой, светящийся взгляд Эмерика. Его странное напряжение. Неясные, короткие фразы, еще более загадочные и задумчивые, чем обычно. Поэтому я шел молча, только оглядывая роскошную природу вокруг. Я ощущал, что это место — один из редких цветков в восхитительном праздничном соцветии Создателя. Это — удивительное и неповторимое творение. О чем можно мечтать еще, находясь здесь? К какому совершенствованию стремиться? Только если пожелать превзойти старания самого Бога… Эмерик остановился и обернулся ко мне, а я вздрогнул. Друг словно с трудом удерживал легкое беззаботное выражение на лице.       — Дальше ты пойдешь один. Я… я не могу сегодня увидеться с ним. Привык делать это наедине, — невесело усмехнулся Эмерик. — А ты ступай. Мастер Сплинтер считал, что мой отец может помочь тебе. Я не уверен, но, возможно, твоему отцу виднее. К сожалению, сэнсэй не знал всего, поэтому единственное, что я могу сделать для тебя, — привести сюда. Иди же!       И он указал мне рукой на пологий склон, а сам отвернулся и стремительно зашагал обратно к дому. Я с удивлением смотрел вслед другу, потом взглянул на холм. Там никого не было: ни строения, ни человека. Странно. Однако я послушно начал подъем, оглядываясь по сторонам и рассчитывая обнаружить своего наставника где угодно. Однако все оказалось гораздо проще и намного сложнее.       «Грегор Новиц. 11 мая 1952 — 16 октября 2014».       Я стоял над белым мраморным надгробным камнем, под раскидистой кроной огромного старого дерева на вершине холма, ошеломленный, оцепеневший. Отец Эмерика умер чуть больше года назад. А Мастер не знал, писал ему, прося принять сына и обучить его… Медленно я опустился на колени, осторожно смахнул ладонью с надгробья упавший на него древесный лист. И смотрел на короткую простую надпись. Боже, как мало… Как мало остаётся от каждого из нас. Для кого-то мы навсегда впечатываемся в память теплотой и силой. Для кого-то — ласковым прикосновением. Для кого-то — улыбкой и добрым словом. Для каждого — именем, но это, пожалуй, самая непрочная скорлупа для бессмертия.       Я смотрел на плиту. Вот он, ответ на мои вопросы. Бесконечная гонка за несуществующими мирами и целями, попытка раскопать себя под обвалами собственной сброшенной чешуи. Поиски несуществующей мишени, в которую требуется попасть, чтобы мгновенно забыть о ней и бежать к следующей. Биатлон без финишной прямой. Превзойти Творца… для того, чтобы доказать себе, что это невозможно. И понять все свои ошибки, когда придется заплатить за собственную слепоту и глупость самую высокую цену, выставленную в этом мире. Заплатить болью, отчаяньем и одиночеством. Заплатить собственным страхом непоправимого, когда оно уже случится, обрушится на повинную голову, придавит своей тяжестью. И жарко усмехнется в лицо ядовитым пламенем: «А ведь ты знал, что так будет! Ты откладывал на потом то, что откладывать не следовало, и гнался за химерами, как гончая, с языком на плече, с ополоумевшими пустыми глазами и высушенной душой. Что теперь тебе в этом? Ты бежал за манком, а птица удачи упорхнула на солнце. Больно, да? А ничего не изменишь! Поднимайся, беги дальше, это твой удел. Даже белка в колесе может остановиться, а что тогда такое ты?»       Я смотрел на плиту. Я всегда боялся одиночества, страшно боялся! Боялся проснуться в пустом доме и не услышать голосов отца и братьев. Боялся выйти в пустую гостиную, увидеть диван без Рафаэля, на кухне не заметить гремящего посудой Леонардо, в своей лаборатории не обнаружить Микеланджело, с хитрой мордашкой стаскивающего мои изобретения. Я боялся войти в додзе и не встретить там отца. Но никогда и ни за что не признавался себе в этом страхе. Я должен был слишком много успеть и чересчур много сделать. Это было важно, а любовь и семья могли бы подождать. Они же все понимают и никуда не денутся? Интересно, а Смерть тоже все понимает?..       Я смотрел на плиту. Сколько времени потрачено зря. Ведь не так много нужно его, чтобы обнять отца и братьев. Не так уж это невероятно — не прикрикнуть на них, а ответить добром и улыбкой на их заботу. Это мелочи? Да, мелочи. Только когда их уже нет. А до этого момента все они только мешают гнаться за вечным и великим…       Отвернувшись, я привалился спиной к дереву, закрыв лицо руками. Хочу домой. Сейчас, немедленно! Пока понимание не отпустило меня, перекрывшись снова житейской пестрой суетой! На этой, раздирающей грудную клетку боли я хочу оказаться дома! Ничего и никому не стану объяснять, просто обниму Леонардо, Рафаэля и Майки так, что панцири затрещат! Опущусь на колени перед Мастером и повинюсь за собственную бестолковость. Я так хочу домой… Задрав лицо к небу, я желал, чтобы непрошенные слезы вкатились обратно, но они упрямо лились по щекам, и, устав с ними бороться, я повалился на траву и горько расплакался. Слезы приносили утешение, но я все не мог успокоиться, всхлипывал и ждал, когда же они наконец иссякнут, унося смятение из моей растревоженной души…

***

      …В доме было тихо. Я на цыпочках прошелся по гостиной, улыбаясь, погладил ладонью спинку дивана. Он всегда был такой маленький, или я отвык? Как мы тогда на нем умудрялись помещаться, по меньшей мере, втроем? Столик без пылинки, видимо, Мастер Сплинтер в наше отсутствие следил за чистотой. Повернув голову, я взглянул на закрытую дверь лаборатории, но не стал входить, потом, это терпит. Только оставил под ней свой рюкзак с исписанным вдоль и поперек блокнотом — подарком отца. Прислушиваясь, я старался определить, первый ли я вернулся, или в убежище есть еще кто-то. Тишина. Я уже повернулся, чтоб пойти на галерею и позаглядывать в комнаты, но тут меня догнал ласковый веселый голос со стороны кухни:       — Будешь ужинать?       Я обернулся. Леонардо стоял в дверях, с улыбкой глядя на меня. Он стал выше, или мне это тоже кажется? Маска из другой ткани, ярче, чем прежде. Но в целом братец в порядке, новых шрамов нет, губы смеются, а взгляд какой-то опасливый, точно Лидер ожидает моей реакции с тревогой. Я медленно подошел к нему, глядя в голубые внимательные глаза.       — Буду.       — Как год прошел?       — Нормально. А твой?       — Пойдет. Сейчас накрою на стол.       И Лео с неохотой отвернулся, направляясь к плите. Черт побери, да что происходит? Мы, как чужие, глядели друг на друга, не зная, как себя вести. Я нахмурился, наблюдая за братом. Откуда эта скованность, откуда недоверие? Надо было срочно что-то делать, не так представлял себе возвращение к братьям. Не так хотел встретиться с Лео, весь год боялся, что брат действительно уйдет в самоволку. И ничего лучше детской выходки Майки мне в голову не пришло.       Убедившись, что никаких углов и острых предметов поблизости от Лидера нет, я кинулся на брата, сбил его с ног, всем весом врезавшись в карапакс, и мы вдвоем покатились по полу. Я несильно стукнулся о стену и так и остался, вывернув голову и наблюдая за Лео. Тот лежал на животе, приподнялся на руках, ошеломленно глядя на меня; повязка сбилась, закрыв ему один глаз. Глядя на его растерянное лицо, я не выдержал и звонко расхохотался. И плотину прорвало: Лео засмеялся следом. Подполз ко мне; началась шуточная борьба, и, наконец, Лидер крепко обхватил меня руками за шею и плечи, обнимая.       — Я так скучал, Донни!       — А я больше всего на свете боялся, что больше никогда тебя не увижу! — прошептал я.       Я успел. Я усвоил единственный, но самый важный урок.