Мой мир

      Я проснулся утром и первое, что ощутил, — тепло. Никогда не думал, что это может быть настолько классно — просто лежать и греться под одеялом и овечьей шкурой… если бы последняя так не воняла, было бы вообще здорово. Хоть сварюсь в собственном панцире от духоты, но даже не подумаю выбираться. И все было бы хорошо, если бы не адская головная боль. Я попытался приоткрыть глаза, и тут же через зрачки в мой мозг воткнулись раскаленные стрелы. Немедленно зажмурился обратно. Но куда там! Два острия продолжали впечатывать мою голову в лавку через подушку. Во рту был такой привкус, точно я вчера жевал какого-то мертвого, еще и обгадившегося перед смертью. Мерзко. Лежа, я вспоминал вчерашнюю ночь. И понял, что она практически стерта, остались только какие-то жалкие обрывки, фестонами свисавшие с основной сути: я выжил! Я снова выжил!       Каким чудом моему наставнику удалось выволочь меня из воды, я до сих пор не понимал. Он умудрился подцепить меня свежесрубленной рогатиной в последний момент, когда я уже почти ушел под воду. Это были долгие, бесконечно долгие секунды борьбы с водой и со мной самим за мою жизнь. Пока я не понял, что только мешаю деду Игнату своим настойчивым желанием утонуть. Когда я наконец встал на землю, настолько ослаб, что хотелось упасть лицом в снег и не двигаться. Холод сковывал все мое тело; отогнать бы старика и прикорнуть в сугробе… Но наставник был упрям, и чуть ли не пинками, накинув мне на плечи свою шубу, вел домой.       А в натопленной избе дед Игнат уложил меня на лавку, укутав одеялами, под ноги подсунул завернутые во фланель горячие кирпичи. Быстро вскипятил чайник, принес мне травяной отвар, который мы с ним пили вместо чая по вечерам. А я лежал, отогреваясь, с благодарностью глядя на него. Вот же отважный упрямый старикашка! Только убедившись, что я в полном порядке, наставник, нахмурившись, достал из шкафчика объемную стеклянную бутыль и граненый стакан, уселся за стол. Налил и опрокинул грамм сто мутноватой жидкости. Фыркнул, уткнулся носом в рукав свитера. И поднял на меня заблестевшие глаза. Крякнул, усмехнулся.       — Ну, с боевым крещением тебя, — усмехнулся дед Игнат. И добавил уже тише, — и меня с очередным сердечным приступом. Ну, и напугал же ты меня, малец!       — Я не нарочно, — отозвался я тихо из-под одеяла. Указал глазами на бутыль, — это что?       — Это? Самогонка, — буркнул дед. И тут только пережитое волнение начало проходить, потому что он сурово уставился на меня, — вот год не пил, капли в рот не брал! И надо — довел-таки! Хорош сынок у Хамато Йоши, ничего не скажешь! Боров откормленный! Еле выволок тебя! Как налима, за зебры тащил! А, чертяка…       Я пропустил ругательства мимо ушей. Началась нервная дрожь от пережитого, захотелось захохотать, грудь сотрясалась мелким, неуверенным, с трудом сдерживаемым смешком. Я понимал, что в таком состоянии не усну, не смогу: всю ночь буду пялиться в потолок, вспоминая обжигающий холод озерной воды и то, как тащил меня старик.       — Налейте, я тоже хочу.       — Чего?! — дед Игнат дернул бородой, вытаращив на меня глаза. — Ишь, чего удумал! Тебе нельзя!       — Налейте, — упрямо повторил я.       — Да нельзя тебе после переохлаждения, — прикрикнул старик. — Сердце свое не жаль?       — Налейте.       — Ах ты, черт упрямый!       Старик бахнул стаканом по столу, щедро плеснул самогона. Подошел и сунул в мою дрожащую протянутую руку. Прищурился: видимо, до сих пор сомневался, что я отважусь. Но я чувствовал: мне надо. Зажмурился и, не нюхая, глотнул все содержимое одним махом. Тут же закашлялся. Горло продрало, во рту остался неприятный привкус, из глаз брызнули слезы, показалось, что сейчас жидкость пойдет обратно, прихватив с собой еще и желудок. Мгновение я лежал и ждал, что вот сейчас умру от этой отравы. Но нет, по пищеводу разлилось приятное животворное тепло. Сердце забилось ровно, сильно, чуть быстрее; кровь прилила к щекам. Протянул стакан — еще. Старик гневно нахмурился, открыл рот, чтобы отчитать меня. Посмотрел на дрожащую руку, в которой емкость ходила ходуном. Сердито поджал губы и молча плеснул столько же. Вот теперь зелье пошло хорошо! Я лежал, согретый, довольный, жмурясь на свет, жарко горевший в абажуре над столом. Странно лампа себя ведет: почему она раскачивается, то приближаясь, то ударяясь… Ой, в смысле, удовлетворяясь… Нет, не так. Удаляясь, вот!       Дед Игнат наблюдал за мной, потом только вздохнул:       — Ну вот, захмелел все-таки… Спи давай! Утром еще получишь у меня на орехи!       Я уснул очень быстро, но сон был тяжелый и вязкий. Иногда мне снился дед Игнат. Словно он тыкал в меня пальцем и говорил, что я сын Хамато Йоши. Тоже мне, новость! А ещё мне снился кто-то неизвестный. Я видел сквозь жаркое забытье женское лицо, черные собранные в косу волосы и большие темные глаза. Потом видел Леонардо, словно он пришел и поучал меня, как надо правильно пить. Даже во сне Лео оставался самим собой и лез ко мне с советами. И Майки, который почему-то лупил над моей головой в бубен, отчего я то и дело содрогался всем телом. А больше уже не снился никто.       И вот оно, утро. Головная боль — это уже обещанные орехи начались или еще нет? Я медленно приподнялся, откинув одеяла и уставившись в пол. Стрелы из глаз куда-то исчезли, зато в правый висок с размаху воткнулось пылающее невидимое копье. Пол… Куда это он поехал? Мутило. Какая гадость эта ваша самогонка… Медленно поднял мутный взгляд на деда Игната, а тот только кинул мне мой пояс и буркнул:       — Прикройся, девка в доме.       Devka? Что значит по-русски слово devka? Убей, не помню. Я тупо смотрел на свое одеяние, медленно подтянул его руками на колени и бедра. Ну, прикрылся. А зачем, собственно?..       И тут дверь распахнулась, впустив в дом морозный пар. Я поднял голову, уставившись едущим взглядом на проем. А существо в короткой курточке и длинной шерстяной юбке ловко опустило на пол охапку дров и ведерко с водой и, скинув с черных гладких волос цветастый платок, обернулось ко мне. Бездонные темные глаза из моего сна смотрели сочувственно и заинтересованно. Она подошла, наклонилась, рассматривая, и только вздохнула, обратившись к деду Игнату.       — Ну, вот зачем ты ему пить давал, деда? Эй, ты как, Рафаэль? — она присела передо мной на корточки, заглядывая в лицо. — Плохо?       — Нехорошо, — смягчил я.       Да, блин, чертовски плохо! Отойдите, мэм, иначе мне станет плохо прямо на вас. Вслух, конечно, ничего не сказал. А девушка поднялась, подошла к ведру, набрала алюминиевую кружку холодной воды и принесла мне. Вложила в руки. От одного только прикосновения холодного металла к пылающим ладоням копье в моем мозгу хотя бы перестало проворачиваться. Да вы ангел, леди…       — Пей мелкими глотками, станет легче, — посоветовала она на чистом хорошем английском.       — Что ты по-ихнему говоришь? Ни к чему это! — тут же вскипел дед Игнат.       Мне показалось, что еще раз он заорет, и мой череп взорвется, забрызгав окружающих яростными соображениями по этому поводу напоследок. Зажмурившись, подождал, пока перестанут пульсировать виски. Медленно и осторожно прижал ледяную кружку ко лбу. Ах, как же хорошо…       — Да ты посмотри на него, деда, — укоризненно отозвалась девушка, не повышая голоса. — Он свое имя сейчас не вспомнит! Что его еще русским языком мучить? Шутка ли — в жизни никогда не пил, а ты его сразу самогонкой своей фирменной накачал, которая, вон, здоровых деревенских мужиков под стол отправляет!       Дед накинул тулуп и презрительно фыркнул:       — Накачал, тоже мне! Два раза по полстакана, и всего-то делов…       — По полстакана?! — девушка обернулась, сверкнув глазами.       Дед поспешно, ворча себе под нос, вышел из домика, бахнув дверью. В моих зрачках тут же полыхнуло болью. Старый козел… Забыв о благодарности за свою давеча спасенную жизнь, я, подумав, мысленно отправил старику вслед матерную замысловатую тираду. Медленно пил воду, действительно становилось легче. Тошнота отступала, прихватив с собой и противное головокружение. А девушка, чтобы не смущать меня, занялась своими делами: растапливала печь, принялась за готовку. Я медленно поставил кружку на пол, сделал попытку подняться, придерживая руками пояс.       — Я помогу?..       — Полежи, — попросила она, обернувшись. Попросила так, точно перед ней сидел простой человек, а не мучающаяся похмельем двухметровая черепаха. — Я и без помощи справлюсь, а тебе надо отлежаться. Деда не будет до обеда, вот когда он вернется, тогда и встанешь.       Я, кивнув с благодарностью, послушно улегся обратно на лавку, прикрыл глаза. Медленно, очень медленно адское пламя в моем черепе гасло. Утихала боль, которая, казалось, въелась в мои виски до скончания века. Осторожно и нерешительно мозг начинал работать, точно размышляя, а стоит ли ему вообще разгоняться, вроде и в вязком мутном состоянии неплохо. Но я усилием заставлял свой разум пошевеливаться. Сквозь неплотно сомкнутые веки наблюдал за девушкой, только изредка задаваясь быстро гаснущим вопросом: откуда она взялась? Красивая. Высокая, статная. Лицо белое, чуть широкоскулое, сужается к подбородку. Глаза темные, бездонные, затягивающие в свою глубину, брови над ними красивыми дугами словно вычерчены углем. Губы пухлые, яркие. Плечи, шея, руки, стан — вся такая точеная, гордая. Очень красивая. И чуткая. Потому что мгновенно почувствовала, что я ее разглядываю, поставила горшок с кашей в печь и обернулась ко мне, задорно улыбнувшись и подбоченившись.       — Изучил?       Я вздрогнул. Мозг на очередном холостом обороте не подсказал ни остроумного, ни милого ответа. Я открыл глаза, слабо усмехнувшись, кивнул, спросив медленно:       — Как тебя зовут?       — Наталья.       — Меня Рафаэль.       — Знаю, — девушка улыбнулась. — Мне деда уже все уши про тебя прожужжал.       Я идиот. Конечно, она знает, раз назвала меня по имени. Устало прикрыл глаза, каждая мысль давалась мне с трудом. Интересно, когда это мерзкое состояние наконец отпустит? Вдруг мне показалось, что, выйди я на мороз, станет куда лучше. Поэтому с трудом поднялся, спереди удерживая руками пояс, развернулся и, прикрыв тыл ладошкой, направился к двери. Наталья ничего не спросила, но я панцирем чувствовал ее заинтересованный и чуточку насмешливый взгляд. Ай, ну и ладно! Сейчас даже не обидно. И не стыдно. Почти. Выйдя в сени, прикрыл за собой дверь и кое-как подвязался броней. Осторожно влез в валенки, каждую секунду рискуя потерять равновесие и весьма неавантажно грохнуться в узком коридорчике. Наконец справился с обувкой и выбрался во двор.       Солнце светило так ярко, что снег, казалось, излучал сияние, по своей силе напоминающее электросварку. Возможно, день был прекрасен, но мне чуть глаза не выжгло. Зажурившись, для верности прикрывая веки ладонью, я стоял и жадно вдыхал ледяной воздух. Ах, как чудесно… Надо было сразу выбираться из натопленной избы, там уже кислорода не осталось! А тут — красота! Спускаясь с уже знакомой лесенки, я не дал себе труда поглядеть под ноги, а напрасно. У подножия лестницы стояло второе ведерко, которое Наталья еще не успела занести в дом, и я с размаху наступил в него. Застрял валенком, потерял равновесие и с шумом выкатился во двор. Хорошо хоть Хана дед Игнат забрал с собой, а то бы поднялся такой лай, что хоть беги.       Наталья выскочила на крыльцо, увидела меня с ведром на ноге, все поняла и весело рассмеялась. Подойдя, наклонилась, высвободила валенок и протянула мне руку.       — Давай помогу?       — Сам, — неуклюже перевернувшись, я поднялся на ноги. Стер с плеч и лица снег. Вот, еще и умылся. Поднял голову. Глаза уже начали привыкать к свету нового дня (который, как я про себя отметил, мог для меня и не наступить), и, оглядевшись, заметил огромный цвета хаки странный джип. Весь на металлическом каркасе, с блестящими хромированными деталями, это был явный представитель какого-то машинного кровосмешения, гигантский, широкомордый и довольно устрашающий. Не понимая до конца, кем были родители этого зверя, я медленно подошел и оглядел машину со всех сторон, огладил дверцы, залез в багажник, причем для этого мне пришлось встать на специально предусмотренную у машины ступенечку, так высоко находилась дверь. Не могу сказать, что это был идеальный представитель автопрома, однако мне машинка понравилась чрезвычайно.       — Это твой?       — Мой, — Наталья усмехнулась, подходя ко мне. — Нравится?       — Более чем! А кто это?       — Переделка из «Нивы» и «Уазика». Гибрид. Хотя тебе эти названия ничего не скажут. Я поддерживаю отечественного производителя, потому что никто, кроме него, не знает здешних троп, особенно весной.       — Но как ты управляешься с таким здоровяком?!       — Я за рулем с того момента, как стала доставать ногами до педалей, — весело отозвалась Наталья. — А деда на совершеннолетие подарил мне этого красавчика, заказал у местных умельцев. Те разобрали две машины, сварили каркас и собрали на него вот такого метиса. Недурен, да? — девушка ласково похлопала холодный металлический бок машины. Потом взглянула на меня и за руку повела прочь. — Идем-ка в дом, еще простудишься!       Когда вернулся дед Игнат, мы с Натальей уже успели прибрать в избе, приготовить обед, наколоть дров и натаскать в бочку в сенях воды. «Мы» — это, конечно, громко сказано, потому что девушка прекрасно справлялась без моей помощи, а я амебой таскался следом. Топор, правда, у нее все-таки отобрал: еще в моем присутствии девчонка дрова не колола! Наталья за процессом понаблюдала, точно не была уверена, что мне такая задача по силам, но, наткнувшись на мой недовольный взгляд, послушно покинула сарай и скрылась в доме.       — Ну что, пришел в себя? Или швыряет до сих пор? — спросил дед, присаживаясь на лавку, проводя ладонью по своей взъерошенной бороде. Вот после такого тона, насмешливого и пренебрежительного, я бы даже полуживой поднялся и пошел. Что уж теперь-то говорить? Выпрямился и повел плечом — мол, ничего со мной не случится от этой вашей отравы, даже не рассчитывайте! Старик на меня взглянул и неожиданно усмехнулся. — Ну-ну!       — Садись к столу, деда, — позвала Наталья, накрывая столешницу чистой белой скатертью.       Дед присел на табуретку, осторожно пощупал пальцами ткань, поцокал языком.       — Ты что это, из города привезла такую красивую? Зачем? Я ему на скатерти не подаю ничего… — и старик покосился на меня.       Ах, черт! Намек на то, что я ем, как свинья?! Закипая от гнева и несправедливости обвинения, я внутренне весь подобрался. Даже то, что старик вчера только и занимался спасением моей жизни, не дает ему права опускать меня сейчас в глазах гостьи!       — Вон, смотри, как исподлобья таращится, зверюга просто, — хмыкнул дед Игнат, сверля меня пристальным взглядом. И взгляд этот был почище, чем у Мастера Сплинтера. Я мог сколько угодно дрожать от гнева и ярости, но не в состоянии был даже рукой пошевелить, словно каменея. В последний месяц у нас с наставником установились достаточно мирные отношения, однако сейчас деда точно подменили, мне вдруг показалось, что я вернулся в первый день своего пребывания в этом суровом краю, когда получал только насмешки, издевательства и ощутимые удары…       — Дед, оставь его, — неожиданно произнесла Наталья.       Я вздрогнул и поднял голову. Старик и внучка, точно забыв о моем существовании, смотрели друг на друга. И вот тут я четко понял, что яблоко от яблони — это совершенно точно! Потому что таким же взглядом Василиска природа наделила и красавицу. Мне показалось, что сейчас воздух начнет искрить и трещать от напряжения, однако девушка была еще и мудра. Она неожиданно ласково улыбнулась и насмешливо дернула бровью, сглаживая холодность взгляда и резкость слов. Старик усмехнулся и только головой покачал.       — Будь по-твоему.       Наталья осталась в домике деда Игната надолго, до осени. И жизнь стала не в пример ярче и интереснее. Дни напролет мы то возились по хозяйству, то я учил ее боевым искусствам, то она уводила меня в лес, рассказывая о травах, деревьях и ягодах. Иногда до нас добирался-таки мой наставник и теперь уже обоих заставлял познавать сложную науку лесничества, потому что, как ни искусна была в ней Наталья, все равно до старика ей было далеко. Изредка дед брал девушку с собой на охоту, а я наблюдал, как скрываются в чаще два человека и весело скачущий вокруг них и лающий попусту Хан. И в такие дни, оставшись один, я, сидя на порожке, размышлял.       А что будет, если я останусь здесь? Этот край холодный и неласковый, но он под стать моему характеру: не знающий жалости к чужакам, но такой родной для тех, кто успел его полюбить. Здесь есть все, что может сделать меня счастливым. Это дикая земля, где люди живут так далеко друг от друга, что мне не надо будет скрываться. Да и почти все они готовы принять меня, потому что до сих пор верят в легенды и сказки, и я для них — не урод и не монстр, а просто иное существо, такое, которому тоже может найтись место в этих землях. Старику может понадобиться моя помощь, как я уже успел понять, я стал ему дорог. Не потому, что сын Хамато Йоши, а за то, что я — такой, какой есть: упрямый, твердолобый, упертый, но сильный и отзывчивый, бесстрашный до глупости, отчаянный безумец, которому этот край вполне по плечу. И Наталья… я улыбнулся, глядя в землю, ломая в пальцах тонкий прутик.       Я никогда не видел девушки прекраснее. И никогда ничего подобного не чувствовал. Когда я смотрел на нее, то всегда хотел, чтобы это мгновение остановилось, и я мог бы не сводить с нее взгляда всю свою оставшуюся жизнь. Я знал звук ее шагов, легко различал настроение даже по повороту головы. Знал, что и меня Наталья читает, как раскрытую книгу. И я не считал нужным прятать от нее страницы. Однажды она спросила меня, убивал ли я. Мне пришлось сознаться, что да, рассказать ей все о моей жизни до обучения. Девушка долго размышляла над моими словами, попросив дать ей время, и я понятия не имел, захочет ли она снова заговорить со мной. Признание далось мне с трудом, но после него стало несравненно легче. А Наталья несколько дней не подходила ко мне, не звала прогуляться в лес, но в одно утро все вернулось на круги своя, как будто она и не слышала моих откровений. И я понял, что девушка каким-то образом оправдала для себя все поступки и деяния, совершенные мной в прошлой жизни. А то, что прошлое стало именно прошлым, а не текучим настоящим, для меня было очевидно.       Единственное, чего мне не хватало и чего не могла дать мне девушка, — присутствия моей семьи. Едва я оставался один на один со своими мыслями, не имея возможности сбежать от них, как мгновенно налетала тоска, раздирая на части. Я скучал по братьям. Все, что мне было нужно, — увидеть Леонардо, Донателло и Микеланджело или хотя бы знать, что с ними все в порядке. Гнал прочь тяжелые мысли, но они все равно накатывали пенистой мутной волной, топя сознание. Кто их защитит, ведь меня нет рядом?! Лео сильный, но такой ранимый! Главный враг — его собственная одержимость порядком и правилами, — способен загнать в угол и истребить моего брата элементарным своим отсутствием! Донателло сойдет с ума, если никто не будет вытаскивать его из-за рабочего стола, говорить с ним, поить чаем и заставлять отправляться на тренировки. Оставьте его — и он просто уйдет в свой собственный мир, из которого не будет возврата. Микеланджело… за него я опасался больше всего. Самый слабый… самый сильный. Ему не справиться в бою без помощи моей и братьев, а нам не совладать с этим миром без его доброты и без его улыбки…       В дни, когда воспоминания утягивали меня в пропасть собственной измотанной за год души, я замыкался в себе. Наставнику и Наталье стоило большого труда вытащить меня обратно, заставляя смотреть на мир без черно-белой, почти непрозрачной пелены отчаяния. И тогда девушка придумала легкий, наивный, смешной, но такой действенный способ выдергивать меня обратно в реальность: она клала передо мной календарь. Я молча смотрел, как Наталья отрывает листок с очередной датой. И понимал, что мое возвращение домой все ближе. Это физическое, зримое уничтожение каждого минувшего дня разлуки стало чем-то вроде компаса, который не давал мне сбиться и замереть на середине пути.       В один из дней Наталья забрала меня с собой в заповедную часть леса. Дед Игнат был занят дома, чинил баню, а меня отправил присмотреть за внучкой. В довесок кинул поводок и скомандовал:       — И Хана возьмите с собой, а то от вас двоих пользы никакой, еще заблудитесь! А так пес домой приведет!       — Мы же не дети, — рассмеялась Наталья, поцеловав деда на прощание.       — Да вы хуже, — буркнул растроганный старик. — И чтобы недолго! — крикнул вслед.       Мы неторопливо шли по лесной чаще, старательно избегая тропинок и выбирая свой собственный путь. Пробирались осторожно, стараясь не ломать веток и не мять травы. Хан спокойно трусил рядом, улыбаясь всей своей зубастой пастью, довольный, что его взяли на прогулку. Наталья молчала, только изредка мы обменивались двумя-тремя ничего не значащими фразами и снова надолго замолкали. С ней хорошо было молчать, я никогда не испытывал такого чувства от тишины. Дома с братьями я тоже часто молчал, сидя на диване в гостиной и не принимая участия в их домашней болтовне. Но это было другое, тогда я попросту не замечал, что происходит вокруг. А здесь я ловил каждое мгновение и получал от него невероятное удовольствие. Мы словно слились в одно целое, одновременно поворачиваясь на каждый звук, один замечал то же, что бросилось в глаза другому. Лес говорил с нами, а мы растворялись в нем.       Неожиданный сухой треск ворвался в тишину, мгновенно разрушив очарование. Мы с Натальей вздрогнули, обернувшись в ту сторону, откуда раздался звук. Хан собрался залаять, но я на подсознательном уровне понял, что нам лучше не рассекречиваться, и быстро зажал собаке пасть рукой. Пес мотнул головой, пытаясь меня стряхнуть, но я только крепче сжал пальцы. Из его горла донеслось глухое утробное рычание, по всей спине и шее полосой встала дыбом шерсть. Наталья обернулась и, жестом приказав мне оставаться на месте, мгновенно скрылась в чаще. Я только усмехнулся: ага, так я тебя и послушал! И бесшумно последовал за ней, все еще не отпуская пса и почти что волоча его за собой за морду. Хан был недоволен, однако чуял, что дело неладно, и больше не пробовал вырываться.       Их было четверо. Здоровых мужиков в походной одежде и с рюкзаками. Однако одна деталь отличала каждого от мирного туриста: начищенные ружья. Мужики расположились на полянке, жгли костер и здесь же свежевали тушу молодого убитого оленя. И все они замерли, когда из чащи на полянку вышла Наталья. Двое быстрее пришли в чувство, переглянулись и недобро ухмыльнулись. Наталья же взглянула на разделываемую тушу, на ружья и сдвинула брови.       — На этой земле охота запрещена!       — Во-первых, добрый день, — один из них, видимо, старший поднялся на ноги и изобразил некоторое подобие улыбки. — Во-вторых, мы не знали. Но только это не дает вам права выгонять нас отсюда. Вы вообще кто?       — Егерь, — спокойно отозвалась девушка. — Собирайтесь и убирайтесь прочь! Оленя оставьте здесь.       — Чего ради?! — взорвался второй. — Мы что, будем слушать какую-то вышедшую из леса стер…       Я прекрасно понял, что он хотел сказать, не зря уже больше полугода жил рядом с дедом Игнатом, ругательств уже тоже успел поднабраться. Но не его слова меня встревожили, а то, что один из четверки медленно пододвинул к себе ружье. Не надо было читать мысли, чтобы догадаться о его намерениях. И, отстегнув Хана с поводка, я тихо приказал:       — Взять, Хан! Порви их в клочья!       Мы вылетели на поляну одновременно. Признаться, я затрудняюсь сказать, кто произвел большее впечатление: ощеренный, похожий на гигантского волка пес или двухметровая, с такой же оскаленной рожей черепаха. Я, наверное, все-таки больше, хотя Хан был великолепен! Оттолкнув Наталью себе за спину, я сбил с ног лидера браконьеров, быстро повернулся спиной, потому что его товарищ все-таки успел выстрелить из двустволки. Попал мне в панцирь, было не больно, но такие действия разозлили меня еще больше. И потом, с этой тренировкой на моральную выносливость я уже стал забывать, что такое хорошая драка. Здесь, правда, противники были весьма посредственные: стоило мне переломать ружья и выбить из их рук ножи, как все четверо с воплями кинулись в чащу. Вернее, кинулись трое, четвертый пополз, истекая кровью: ему разорвал ногу Хан. Наталье стоило большого труда утихомирить нас, преградив дорогу и не дав преследовать мужчин.       — Все, мальчики, тише! Тише, Хан! Рафаэль, успокойся! Ну же, хватит!       Мы все это время пытались обойти девушку и погнаться за жертвами. Однако, едва напротив моих глаз оказались темные глаза Натальи, я сразу почувствовал, что никуда не побегу. Дрожь в мышцах утихла, желание махать кулаками тоже. Я выдохнул и присел на поваленное дерево, на котором несколько минут назад обретались незадачливые охотники. Девушка присела на корточки, погладила Хана, успокаивая; стихло клокотавшее в глотке пса грозное рычание.       — Молодец, Хан, хорошо, — обнимая пса за мощную шею, шептала Наталья.       — Только Хан молодец? — спросил я осторожно.       Она обернулась. Поднялась и подошла ко мне, взглянула сверху вниз, улыбаясь. Этот взгляд я знал. Так смотрели на меня только те, кто любил меня, только моя семья. А потом девушка наклонилась и легко поцеловала в щеку. Если бы я рычал, как собака, то мгновенно бы затих. Закрыл глаза, смущаясь, не решаясь взглянуть на Наталью. Не должно так быть, не может, невозможно. Я — громадный мутант, грубый, несдержанный, живущий в канализации, не обученный манерам. Я не принц. И даже не чудовище, способное превратиться в принца. Не мне покорять сердца и надеяться на взаимность. Происходящее напоминало сон. Но я понимал, что это — реальность, и она какая-то неправильная. Открыв глаза, не глядя на Наталью, я поднялся.       — Идем. Пора возвращаться, а тот дед Игнат будет ругаться.       Она молча кивнула, и до самого дома больше не было произнесено ни слова.       Однако вечером того же дня Наталья долго о чем-то разговаривала с моим наставником, а потом внезапно велела мне собираться. Я удивился, однако не стал ни спорить, ни спрашивать. Молча натянул тонкую куртку с капюшоном, широкие штаны и ботинки, то, к чему уже успел здесь привыкнуть. Редкая необходимость выхода на люди заставляла меня скрывать внешность. Не все так спокойно реагировали на мутанта, как дед или бабулька-почтальонша. Большинство норовило упасть в обморок или кинуть в меня вилами. Когда вышел во двор, полностью одетый, Наталья уже ждала в своем странном внедорожнике. Я уселся рядом на пассажирское сидение, и мы покинули двор деда Игната. Долго ехали через лес к городу, там немного попетляли и, наконец, выехали на другую его окраину, где под открытым небом раскинулся кинотеатр, такой, смотреть кино в котором приезжали на машинах. Я удивленно крутил головой, а Наталья припарковалась в отдалении, выгнулась, достав с заднего сидения две пачки чипсов, и одну перекинула мне. Я поймал пакет, удивленно взглянув на нее. Девушка пожала плечами и робко улыбнулась:       — Давно хотела пригласить тебя в кино. Все повода не было.       — То есть спасение твоей жизни — повод для похода в киношку? — спросил я осторожно.       — Вполне подходит, по-моему, — заметила Наталья. — Смотри картину, — и кивнула на экран.       Я послушно уставился на разворачивающийся пред нами фильм. Но мало что понимал. Все мои мысли были заняты странным поведением Натальи. Я все пытался ответить на вопрос, то ли это, что я думаю, или я слишком самонадеян? Просто поход в кино в качестве благодарности или намек на свидание? Если так, то надо где-то цветов раздобыть… А если я выдумываю себе что-то несуществующее? Разозлившись, оборвал себя: ты в зеркало вообще давно смотрелся?! Рассерженный, обиженный сам на себя и на весь свет, я сжался, закрывшись ото всех и впившись ненавидящим взглядом в экран. Наталья искоса взглянула на меня, словно почувствовав резкую недобрую перемену в моем настроении. И неожиданно протянула руку и осторожно, точно боясь, что я ее оттолкну, вложила в мою ладонь. Я вздрогнул и взглянул на нее. Шутит? Издевается? Но девушка не шутила. Она улыбнулась растерянно и неуверенно, точно винила себя в моих терзаниях, потом повернула лицо к экрану. Но руки не отняла.       После фильма мы пили кофе в ее квартирке, а потом поднялись на крышу и до утра проговорили, глядя на звёзды, которые медленно гасли, сменившись светлой рассветной голубизной. Когда утром вернулись в дом деда Игната, старик уже ушёл осматривать свои владения, а я, пользуясь его отсутствием, завалился спать после прекрасной бессонной ночи. Но заснуть не получалось, так я был встревожен и взволнован; сердце колотилось, не давая даже задремать, я то и дело улыбался. Понимая, что выгляжу, как дурачок, поднялся и, прихватив саи, два ножа и кое-какие инструменты, направился в лес. Когда-то, когда я был подростком, одной из моих забав была виртуозная резьба по дереву. И именно сейчас мне захотелось вспомнить забытый навык. Я уже давно присмотрел в лесу старое сухое дерево, которое для моих целей подходило идеально…       Я работал на протяжении месяца, каждый день по несколько часов. Эта работа доставляла мне удовольствие, я отдыхал, прорезая тончайшие складки одежды, черты лица, волосы в прическе. Улыбался, видя, как задумка становится все ближе к прекрасному оригиналу. И, наконец, настал день, когда я позвал Наталью с собой. Она только недоуменно взглянула на меня:       — Что ты затеял?       — Идем, это сюрприз, — я только улыбнулся в ответ.       Когда мы вышли к дереву, Наталья ахнула, прижав руку к губам. Из старого ствола я вырезал ее копию, одного роста, настолько похожую, что даже сам удивлялся, как у меня так вышло. Говорят, когда портрет похож на изображаемого, это означает, что художник вложил в него часть своей души. Часть? Я оставил тут всего себя. Старался, чтобы статуя походила на Наталью, но при этом нарядил ее в старинное платье, сделал настоящей лесной богиней, защитницей этих краев. Она точно выходила из старого сухого ствола, гордая и прекрасная.       — Боже мой, Рафаэль… Это… это просто великолепно!       — Нравится?       — Очень! — она обошла вокруг дерева. Коснулась рукой, точно проверяя, точно ли статуя деревянная. Я только улыбнулся на это ее движение. И глубоко вздохнул, пора было переходить к главному.       — Наташа, — позвал я тихо. Девушка мгновенно обернулась, ожидая. Она почувствовала, что разговор будет для меня более чем серьёзным, смотрела молча, готовая внимательно выслушать все, что скажу. Я знал, что она умеет внимать, понимал, что меня не перебьет, и произнёс, — мое обучение заканчивается через неделю, и я хотел спросить тебя… предложить… в общем, ты поедешь со мной? В Нью-Йорк?       Она молчала, глядя на меня. На лице по очереди отразились смущение, радость и отчаяние. Медленно, очень медленно девушка покачала головой.       — Нет, Рафаэль, не поеду.       Я стоял, оцепенев. Признаться, ждал именно такого ответа, мне и так все было ясно, но та надежда, которая рассчитывала на ее согласие, умерла мгновенно и с такой болью, что на несколько долгих пылающих секунд я задохнулся. Сердце сбилось с ритма, ударилось как-то глухо и криво, невпопад. Я смотрел на Наталью, сгорая от стыда. Как могло вообще хватить ума предложить такое? О чем только думал? Наталья читала в моих глазах, как в раскрытой книге, протянула ко мне руки, точно извиняясь за отказ, но я попятился, обернулся и опрометью кинулся в лес. Бежал, не разбирая дороги; по лицу хлестали ветви, колючие кустарники обдирали ноги и руки. Но ни одна сила на свете не заставила бы меня остановиться. Только когда стало больно дышать, я замер, оглядываясь. Я не был еще в этой части леса, не знал, где нахожусь, но страха заблудиться не было — мне стало все равно. Опустившись на траву, я судорожно хватал воздух, пытаясь отдышаться. Грудь жгло, но не от быстрого бега, а от отчаянной, сорвавшейся с языка просьбы. Все верно. Все так, как должно быть. Чудовище всегда будет одиноко, таков его удел.       Я вернулся к дому деда Игната поздно ночью. Странно, но в комнате горел свет — видимо, ждали меня. Но входить и ловить на себе сочувственные виноватые взгляды Натальи, насмешливые — старого наставника не хотелось. Я подкрался к раскрытому из-за духоты окну, затянутому мелкой сеткой от насекомых, и присел под ним, прислушиваясь к разговору. Подбежавшему Хану почесал за ухом и жестом отправил в конуру; пес послушно потрусил к своему месту.       — Да придет он, Наташа, не переживай, — видимо, в которой раз повторил дед Игнат. — Попей чайку! Рафаэль за год лес, как свои пять… вернее, три пальца выучил! Вернется, куда ему тут деваться? Расскажешь, может, что там между вами произошло, чего он сбежал?       Наталья промолчала.       — Он что, обидел тебя? — начал свирепеть старик. — Так я с него живо шкуру спущу…       — Нет, деда, что ты, — тихо отозвалась девушка. — Это я его обидела, а не он меня.       — Ты?! Это как это так? — наставник явно был озадачен.       — Ох, деда… — только и выдохнула Наталья.       В комнате стало тихо. Потом, наконец, девушка заговорила, а я, сидя в темноте, жадно ловил каждое слово. Леонардо, увидев меня подслушивающим, пришел бы в ужас, но мне необходимо было знать, что думает обо мне Наталья.       — Он предложил уехать с ним, дедушка. А я отказалась. Он ведь не просто так предложил, он в лесу вырезал мою статую из ствола старого дерева.       — Видел, — сухо отозвался дед Игнат. — То, что он по тебе сохнет, я давно уже заметил. Только не думал, что ты такая дурочка, увлечешься им! Он же страшилище, черепаха!       — Знаю, знаю, — сокрушенно отозвалась Наталья. — Только сердцу ведь не прикажешь? Я добрее никого не встречала. Он, не задумываясь, закрыл меня собой, когда браконьеры меня убить хотели. И ни разу даже не посмел на что-то намекнуть, как местные наши парни — чуть что, сразу за руки хватать и прижимать к стенке! — ее голос стал злым. — А он не такой.       — Это кто это посмел… — старик захлебнулся словами от негодования, но Наталья перебила его, усмехнувшись:       — Я образно! Чтоб тебе понятнее было.       — Видел я твою статую, еще когда он ее вырезал. Часами в лесу торчал, возвращался весь в стружках да опилках. Так, а чего тогда отказалась, если он такой замечательный? — буркнул дед Игнат.       — Помнишь, деда, ты мне рассказывал о его отце, Хамато Йоши? О том, как тот любил женщину, создал семью, а потом все потерял? Ты говорил, что тогда Хамато был слаб, и никто не помог бы ему, если бы не его друзья: ты, Джохара, Абхей Анудж, Грегор Новиц? Да, у Рафаэля есть братья, но, если у него буду я, он станет слабее. А я не хочу, чтобы кто-то через меня причинил ему вред. Он начнет бояться за мою жизнь, станет осторожным, потеряет былую силу. А ему нельзя. Он охраняет покой огромного города. Я не хочу, чтобы из-за меня с ним или его семьей случилась беда.       — Только поэтому отказалась? — спросил, подумав, наставник.       — Да.       — Ой, Наташка… То ли ты умна слишком, то ли глупа, как пробка… Сам не знаю, — и, поднявшись, старик направился к двери, я слышал по шагам. Сам попятился к чаще, чтобы скрыться в темноте, пока наставник не вышел во двор. Распахнулась дверь, знакомо плеснуло светом в ночную тьму; закружились в прямоугольнике насекомые, норовя влететь в хату. Наталья вышла следом, остановилась на пороге, накинув на плечи цветастый платок и сложив на груди руки. Я жадно рассматривал такую прекрасную фигуру и лицо той, которая никогда не назовёт меня своим. Только потому, что ее держит страх за меня. Потом девушка вздохнула и произнесла:       — Я уеду. Незачем мне тут оставаться.       — А ему я что скажу?       — Что уехала — и все, — Наталья обняла деда и проворно сбежала по лесенке, запрыгнул во внедорожник, включила зажигание.       А я крутанулся и бросался бежать на единственную дорогу, ведущую в город. Не прошло и нескольких минут, как машина загрохотала на повороте. Я остановился по центру колеи, угрюмо глядя на подъезжающий транспорт. Наталья затормозила, помедлила, но потом все же вышла из машины на дорогу. Мы так и стояли в нескольких метрах друг от друга, и ни один не решался заговорить. Мне нужно было разуверить ее во всем, что она выдумала, но чувствовал, что это — пустая трата времени. Хотя бы потому, что Наталья была полностью права. Я это знал. И она знала.       Молчание затянулось. Я даже не пытался отговаривать ее от принятого решения, сманивать за океан, у меня не было аргументов. И, наконец, молча отступил в чащу. Девушка грустно усмехнулась, села в машину, повернула ключ зажигания. Ударила по газам, и машинка-гибрид пронеслась мимо меня. Я смотрел вслед удаляющему внедорожнику. И печально улыбнулся. Однажды я вернусь сюда, и тогда, возможно, ты примешь иное решение. Я буду другим, и обстоятельства моей жизни изменятся. Они уже меняются.

***

      Я остановился в дверях и, привалившись плечом к дверному косяку, молча слушал, склонив голову на бок, глядя на знакомые каменные плиты пола. Интересно, кто-нибудь когда-нибудь слышал, как два ниндзя, устроившись на кухне с чаем и кексами, взахлеб рассказывают друг другу о храмах, насекомых, индийской еде, рафтинге, ракушках и прочей дребедени? Донни и Лео были так увлечены, что даже не услышали моих шагов. А я не стал сразу выдавать свое присутствие, стоял в тени коридора и слушал, улыбаясь. По прошествии получаса понял, что эти две трещотки еще долго не затихнут. Сколько странного, необычного и интересного с ними случилось. Как сильно изменились братья! Никогда не слышал, чтобы Донателло с восторгом отзывался о картинах и скульптурах, а Леонардо взахлеб рассказывал о гигантской свалке, на которой ему удалось пожить. Там гармония, оказывается? Черт подери, а мне что о лесе тогда рассказать?.. Усмехнувшись, я только покачал головой.       Как же я скучал! Намеренно задержался, по дороге заехав еще и к своему другу-викингу Хальстену. Больше всего я боялся, что, приехав, обнаружу в доме всех братьев, кроме Леонардо. Он здорово напугал меня своим обещанием не возвращаться, и я даже не догадывался, куда бросаться на поиски. Отец бы не позволил нам выдирать Леонардо из места обучения силой — все строилось только на добровольном решении. И вот его-то я боялся не дождаться. И, признаться, был абсолютно счастлив, когда, войдя в убежище и прислушиваясь, услышал его голос. Лидер оказался мудрее, чем я думал. Или же Мастер Сплинтер все правильно рассчитал…       При мысли об отце я только улыбнулся. Он всегда знал нас лучше, чем мы сами, и ничего случайно не было в нашей жизни, а все, что происходило, шло нам на пользу. Отец любил и берег нас, он учил жизни так, как следовало, иногда не жалея. Но чем жестче были уроки, тем больше они приносили пользы. Вот как сейчас. Я вернулся другим. Возможно, пройдет время, и я снова начну орать на братьев и лезть в драку. Почти уверен, что так оно и будет. Однако понимал, что едва ли я снова стану прежним, безликим в ночи и свирепым в бою. Вряд ли. Теперь будет другой Рафаэль, лишний раз не отваживающийся на спор и не размахивающий руками по малейшему поводу.       Не торопясь, оставив рюкзак у двери, я вошёл в ярко освещенную кухню. Донателло и Леонардо, как по команде, дружно вздрогнули и уставились на меня. Я подошёл и присел к столу, улыбаясь. Потянулся через стол, отломил кусочек кекса, зажатый в руке у застывшего Лидера, и отправил в рот. Тот покосился на выпечку, на меня, снова на кекс. И широко ухмыльнулся.       — Вернулся, — сказал он тихо и радостно. — Целый и невредимый!       — Подожди делать выводы, — с улыбкой тихонько отозвался Донни. — Мы еще не знаем, что там с его психическим состоянием. Прошлый Раф отлупил бы тебя, предварительно наорав, и отобрал кекс, а этот общипывает его из твоих рук и молчит. По-моему, его подменили!       — Угу, конечно, — я кивнул. — Украл бородатый пришелец с костылем!       Братья весело переглянулись, предвкушая новую порцию интересных историй. Я тоже улыбнулся, зная, что все им непременно расскажу. Все-все. Вспомнилось красивое лицо и темные глаза, черная гладкая коса с вплетёнными лентами и яркий цветастый платок.       Или почти все.