Невидимый

Мокрый, пронизывающий ветер хлестал по лицу всю обратную дорогу, сгибая ветки черных во мраке ночи деревьев, словно прутики, и еще раз напоминая Свену, что он снова в Нидерландах. Снег в этой приморской стране, по обыкновению, был необычайной редкостью и однодневной радостью. Но чаще всего зима выдавалась совсем бесснежной, и голландские мальчишки оказывались обречёнными на незавидную участь — провести всю зиму в стенах школы и дома без шанса сорвать урок-другой возгласами о начавшемся на радость всех детей снегопаде. И если в восточных провинциях ребята ещё имели шанс лелеять надежды о белоснежном подарке, запорошившем пусть и на несколько часов улицы родных городов, то здесь, в прибрежном Херенвейне, Свену оставалось лишь мешать ботинками хлипкую грязную массу из подтаявшего снега и сырого дождя, крупными каплями падающего к ногам. Ветер сорвался неожиданно, одаривая голландца ещё одной порцией колючего промозглого снега прямо в лицо, и тот в раздражении застегнул куртку под горло, мечтая поскорее добраться до дома и наконец расслабиться под струями горячей воды. В этот момент он ещё раз проклял свою неосмотрительность за настойчивые мысли, отговаривающие Свена приехать к бару на машине или хотя бы вызвать такси до дома. Временами несломимое упрямство Свена не играло ему на руку, и в такие часы ему оставалось только ругать себя за него. Ругать и перепрыгивать лужи, считая метры до дома. Свен надеялся, что борьба с ветром поможет его мыслям хоть немного замедлить ход, но не знал, насколько ошибался. Наоборот, на воздухе протрезвевший разум устроил жестокую пытку всему его существу, и Свен безумно жалел, что не напился до состояния, в котором даже приводящий в чувство холод не мог бы помешать его внутреннему безразличию. Но мысли не шли из головы, и оттого дорога казалась бесконечно долгой. И зачем он ввязался в этот глупый, ничего не доказывающий спор? Какая ему от него будет выгода? Свен просчитывал ходы, пытаясь понять, что может принести столь необдуманный, дерзкий шаг, очередной шаг в его жизни, которую он, фактически, вызвал на дуэль вместе с железными принципами и статусом. Ведь сам корень спора состоял вовсе не в простом желании доказать Кьельду и остальным, что он способен выдержать поставленные условия и добиться своего, даже если это значило сломать судьбы людей вокруг. Они и так прекрасно знали об этой черте Свена, которую невозможно осуждать по известным причинам — именно благодаря ей его имя навсегда закрепилось в истории не только конькобежного спорта, но и спорта вообще, а то и в истории Нидерландов — и, в то же время, так же невозможно поощрить. В такие минуты Свен мог позабыть обо всех, кому так или иначе он был обязан своей победой, пусть на тысячную долю, но обязан. Обязан за простую человеческую поддержку, приободрение, сообщения на секретный, доступный только самым близким, номер и теплые улыбки до и после старта, дающие понять, что он любим даже просто за то, что он есть. Но нет, самолюбие часто перевешивало всё человеческое, что имелось в душе Свена, и он становился машиной, идеальной машиной с великолепными характеристиками, уже семь лет восседающей на конькобежном троне и ни за что на свете не желающей отдавать кому бы там ни было титул Короля. Возможно, именно поэтому сама судьба ограждала его от привязанности и уж тем более от всякого рода серьёзных отношений, словно предвидя, сколько дров может наломать избранник славы и удачи, сам того не подозревая. Не то чтобы Свен этому противился. Романы на одну ночь его вполне устраивали, он не нёс никакой ответственности, ни за что не отвечал и имел право заниматься своей карьерой столько, сколько того пожелает душа. Но сегодня ночью всё встало с ног на голову. Свен принял спор и, тем самым, принял в свою жизнь нечто доселе чуждое. То, что он мог годами наблюдать со стороны, теперь должно быть стать частью его повседневной жизни, пусть даже на время, и это обстоятельство слегка пугало его. Провести с кем-то одним больше нескольких часов казалось Свену кошмаром наяву, по особенности своего характера он любил большие компании, калейдоскоп лиц, людей, голосов и не мог представить, что на смену всему этому придёт постоянно находящаяся в пределах видимости единственная фигура. Но даже этот факт меркнул перед осознанием того, что этой фигуре придётся теперь уделять всё своё свободное время. Ещё один минус в его копилку, ещё одна причина для ликования для Кьельда и компании. Свен гонял эти мысли по кругу, но одна из них затмевала все остальные, и от неё внутри словно что-то обрывалось. Он согласился бы провести чёртов месяц под одной крышей с незнакомкой и даже, пропади всё пропадом, незнакомцем, если бы такая идея пришла в голову его неугомонным друзьям, но они выбрали Ховарда. Ховарда, с которым всего несколько недель назад Свен тренировался в узком кругу из него и ещё двух его самых близких друзей, с которым он растягивал кружку-другую пива, делясь впечатлениями и новостями из жизни и терял счёт времени за увлекающим из реального мира разговором и просто осознанием того, что он снова видит своего норвежского друга. Уже давно ни для кого не являлось секретом, что величайший конькобежец мира разделяет совершенно особенную дружбу с не менее известным норвежским коллегой и соперником Ховардом Бёкко, дружбу, о которой много лет подряд слагали слухи, распространяли истории, писали статьи и всё равно не могли понять. Ховарду нравилось, что за столько времени никаким особо личным подробностям так и не удалось утечь в массовый доступ, а Свен просто наслаждался безуспешными попытками тысяч докопаться до истины и, в итоге, очередными провалами. Весь секрет их дружбы заключался в том, что Ховард оставался Ховардом, даже пройдя через взлёты, падения, слухи, домыслы и завоёванную славу. С момента их первой встречи и до сегодняшнего дня этот норвежец покорял ледовые арены по всему миру, раздавал поклонникам автографы, регулярно светился в норвежской и мировой прессе, а вдали от чужих глаз любил охоту в осенних лесах, рыбалку на тихих отдалённых озёрах, утренние заезды на велосипеде и уютные вечера с чашкой чая в руках. Словом, оставался обычным парнем из Хола, как его называли даже в газетах, со своими проблемами и радостями, которыми он охотно делился с лучшим другом и которые едва ли затрагивали конькобежный спорт и профессиональные успехи вообще. Может, именно поэтому Свену нравилось проводить с ним те самые дни и часы, которых он так старался избегать со всеми остальными, и удавалось чувствовать не только полнейшую гармонию между ними двумя, но и каждый раз ждать встречи, как в первый раз. Он знал: первым, что он увидит при новой встрече, будет лёгкая, ненавязчивая и такая искренняя улыбка его друга, которой он одарит Свена в знак доверия и совершенно особого положения. Ховард доверял ему, и именно это доверие становилось, в итоге, камнем преткновения. Свен просто-напросто не имел понятия, что делать дальше. Весь глупый спор ставил идеально сложенную, бесконечно преданную и дорогую ему дружбу на край, и теперь её судьба целиком и полностью лежала в руках Свена, причем над самой пропастью сейчас, совершенно того не подозревая, висел именно Ховард, а уже то, суждено ему навсегда пропасть в пучине упрямства и глупой опрометчивости лучшего друга или благополучно вернуть ощущение твердой почвы под ногами, легко в руки Свена, и оттого ему становилось, откровенно говоря, не по себе. Уже завтра его ожиданию придёт конец: чартерный рейс с норвежской сборной прибывает в Херенвейн поздним утром, и если еще несколькими часами ранее Свен с удовольствием вынашивал планы на то, чтобы выцепить норвежца из привычного ему круга и завалиться куда-нибудь в подпольный бар, чтобы пропустить с ним стакан-другой чего-нибудь не слишком крепкого, то теперь он даже не знал, как сказать ему о том, что произошло. И стоит ли говорить об этом вообще. Даже если Свен расскажет о пари Ховарду, что, в таком случае, подумает он сам? Какой будет его реакция? Зная Ховарда, Свен мог думать о двух вариантах развития событий: Ховард мог усмехнуться, загадочно вскинув бровь, и похлопать друга по плечу, заверяя того в желании помочь и подыграть слегка, и этот вариант был не то чтобы вероятен на все сто процентов, но просто удачен. То есть Свену стоило рассказать Ховарду о пари, чтобы заранее дать ему знать, что происходит и почему вдруг Свен расщедрился другу на коктейли. Но была и обратная сторона медали в этом случае: будь Свен на месте своего друга, он, конечно же, посмеялся бы и с удовольствием поводил бы всех вокруг за нос, а по ночам, сидя с Ховардом в чате, ещё и разрабатывал бы с ним на пару новые, все более хитроумные и беспроигрышные ходы. Но по ту сторону находился именно Ховард, и от этого задача Свена усложнялась. Ховард хоть и отличался способностью к совершенно немыслимым и нелепым выходкам, от которых весь мир знал норвежца как одного из самых непринужденных спортсменов мира (чего стоит одно фото с Олимпийским факелом), но был таким лишь на публике. Свен прекрасно знал его истинный, далекий от мира знаменитостей, от блеска публичных вечеринок и гула клубной музыки нрав, настолько простой и не запорошенный звёздной пылью, что, казалось, он никогда не знал публичной жизни. Свен любил улыбаться миру наглой, самодовольной, безумно горделивой улыбкой во все тридцать два, Ховард предпочитал обходиться лишь намеком на неё, растягивая тонкие губы в простой, незамысловатой улыбке, чем тоже по-своему очаровывал следящих за его успехами дам. Свена любили за его пылкий характер и безумное стремление показать себя, Ховарда же — за нордическое спокойствие и способность оставаться в первых рядах, при этом не выпячивая грудь колесом и не влезая в каждый объектив многочисленных камер. И Свен прекрасно знал, что скрывается за этим тихим характером и даже за внутренним стержнем и железной волей. Там, в самом потаённом уголке его души, скрывался очень чувствительный и довольно ранимый человек, чьи чувства было легко задеть, если знать, на что давить, и он не станет скрывать эмоций. И именно потому Свен всё больше склонялся ко второму варианту, который заключался в полнейшем молчании насчёт случившегося спора и действиях на благо другу. К тому же, нет ничего плохого, что Свен станет уделять Ховарду немного больше внимания, чем обычно. Ещё никто не умирал от толики чисто дружеской — и это слово Свен прочно закрепил в своей голове — заботы, тем более, если человек, к которому ты её проявляешь, знаком тебе больше десяти лет. Да, всё решено. Ховард ни о чём не будет знать, Свен не станет заострять внимание на том, что делает, так друг ещё и в плюсе останется. Обычно Свен не делает ничего за свой счёт ради кого бы там ни было, даже ради лучших друзей. Ховарду прямо несказанно везёт... Поток мыслей оказался слишком настойчивым, так что ни горячий душ, ни кружка крепкого кофе, ни тёплая постель не смогли облегчить внутреннее состояние Свена хоть на малую долю. Он вообще не привык и не любил что-либо обдумывать. Обычно все его действия диктовались одними желаниями, и зачастую они шли врозь с желаниями и чувствами людей, но он не особо о них заботился. Дойдя до кровати, Свен устало рухнул на неё и моментально провалился в глубокий сон, наконец находясь вдали от гостиничных номеров и так близко к успокаивающей душу обстановке.

***

— Ниже, Свен! Ты можешь ниже! — отрывисто раздавалось по всей ледовой арене на голландском, и Свен покорно стиснул зубы, проседая глубже. Как бы здорово ни было дома, как бы ни радовали глаз родные стены, как бы сильно Свен ни мечтал провести хоть день, просто вытянув на диване ноги и смотря какую-то глупую передачу по телевизору, он выбрал жизнь, в которой желаниям и слабостям не находилось места. Когда-то давно он сделал свой выбор. Свен променял свои самые заветные желания на удачу, ослепительный успех, на голоса, выкрикивающие его имя с трибун и гулко отзывающиеся в стенах всех ледовых арен мира. Он купил ценой своих желаний вечную славу и место в истории, он оставил их позади, чтобы смотреть вперёд и видеть себя на самой вершине, куда никому нет хода, пока он твёрдо держится на ногах, пока он упорно скользит по льду, пока его остро заточенные лезвия несут его к победам, раз за разом защищая его право называться Королём. И в этом году ничего не должно меняться, всем скептикам и недоброжелателям назло. А потому каждое его утро начиналось не с прохлаждения и раздумий о смысле жизни, а с суровой спортивной реальности, зовущейся тренировками. А ещё Свену всё же пришлось, скрепя сердце, ещё раз распрощаться с уютной обстановкой дорогой виллы, променяв её комфорт на очередной гостиничный номер, ибо того требовал как регламент, так и обычные будни члена сборной, бегать за которым в другой конец города, естественно, было труднее, чем достать его персону из соседней комнаты. Сердце бешено стучало, в лицо бил ледяной воздух, а ноги сводило безумное напряжение, но Свен подсознательно считал шаги. Он прекрасно знал свою идеальную формулу, которую старался воплотить в жизнь на каждом круге, и они получались практически чеканными, филигранными, если такой эпитет можно было вообще применить к конькобежному спорту. Раз, два, три... он бежал, слыша надрывистые крики тренера сквозь туго обтягивающую голову ткань комбинезона, стараясь не сбить дыхание, от ритма которого зависело зачатую даже больше, чем от собственной выносливости. В такие моменты все мысли покидали голову, освобождая пространство для более уместных чувств, которые не просто господствовали в его сознании в мгновения стремительных гонок, а в буквальном смысле одолевали всей его сущностью, заставляли тело нестись вперёд, а душу — быть на шаг впереди тела. Взгляд, прожигающий концентрацией и уверенностью дорожку, мог бы запросто расплавить вес лёд в Тиалфе, но Свен упрямо пролетал метр за метром настолько стремительно, что испещрённые узенькими бороздами от режущих кромку лезвий дорожки не успевали испытать на себе его жар, и вот финишная черта мелькнула прямо под ногами. Свен мигом стянул с головы капюшон, опираясь руками на колени и по инерции пролетая ещё сотню метров по финишной дорожке. Стук сердца гулом отзывался в голове, барабаня по вискам похлеще самого быстрого и искусного ударника в мире, и Свен с шумом дал воздуху полностью покинуть грудь, чтобы облегчить состояния хоть на малую долю. Фигура тренера показалась за поворотом, и Свен свернул на внешний трек, выпрямляясь, чтобы выслушать результаты. — Это было неплохо, Свен. Но можно и лучше, — ответил он, вглядываясь в электронный дисплей секундомера и фиксируя результат на бумаге. Свен тихо фыркнул, сплёвывая собравшуюся в полости слюну прямо на скользкий лёд. Да, всё-таки полуторка — ещё не та дистанция, на которой он мог стать абсолютным лидером. Впрочем, даже в этом факте были положительные стороны: во-первых, он едва успел сосредоточиться на совершенствовании этой дистанции, но уже здорово продвинулся не только в результатах целого забега, но и в результатах круга, что, конечно же, давало стимул к дальнейшим тренировкам, а, во-вторых, думать, что даже будучи живой легендой, тебе есть, к чему стремиться и с кем себя сравнить — немалый повод не сворачивать карьеру и периодически давать сигнал скептикам, что ещё не время трубить о смене ледового правительства в государстве конькобежного спорта, являвшегося, по-видимому, абсолютной монархией. Но признаться в таких мыслях на публику, даже собственным друзьям и тренеру, зачастую оказывалось выше поставленных собственным самодовольством рамок, и Свен кусал губы, внутренне готовясь к тому, что будет работать ещё усерднее, чтобы доказать своё великолепие. Он пересёк дорожки, с выдохом падая на мягкое заграждение, отделявшее трек от внутренней зоны, где по традиции конькобежцы ждали своей очереди и сваливали свои вещи на скамейки. В горле страшно пересохло, гудение в ушах от беспорядочного ритма сердца всё ещё давало знать, и Свен поспешил смочить обсохшие губы, а затем и всё нутро водой. Как бы там ни было, он даже подумать не мог, что променяет эту сладкую боль в ногах, сухость во рту и жажду показать себя на что-либо ещё в мире... Краем глаза он уловил движение, с каждой секундой оказывающееся всё ближе к нему, но не обратил на него должного внимания, продолжая жадно пить из горлышка спортивной бутылки. — У тебя бы получилось лучше, если бы ты перестал так откровенно напрягаться и так много думать, — раздался спокойный и приятный голос сбоку, когда движение оказалось в непосредственной близости со Свеном и прекратилось. — У меня от твоих мыслей разболелась голова, пока я смотрел. Свен отставил бутылку, чувствуя, как губы непроизвольно растягиваются в широкой улыбке, а что-то внутри радостно отзывается на этот голос, который он не спутает ни с чем иным в мире. Он знал только одного человека, за столько лет так и не научившегося быстро и спонтанно подбирать английские слова в своей голове и потому тщательно строившего свои фразы в разговоре со всеми. Со всеми, только не со Свеном. — В следующий раз не сверли мне взглядом пятую точку, и я побегу быстрее, — усмехнулся он, поднимая голову, и его взгляд столкнулся с всё таким же ясным и светлым взглядом всё такого же молодого парня, смотревшего на него с высоты своего роста. — Рад тебя видеть, Ховард. Ховард рассмеялся, позволяя себе улыбнуться другу той искренней улыбкой, которую он прятал ото всех остальных, и уселся рядом, вовлекая Свена в короткие, но крепкие и дружеские объятия и легонько хлопая его по спине. Свен, в свою очередь, не заставил себя ждать и тоже подался вперёд, обнимая норвежца и мысленно радуясь, что журналистам с их всевидящим взором закрыт ход на тренировки, и потому он мог вести себя с Ховардом так, как душе угодно. А ещё он действительно был рад внезапному, но совершенно не тягостному появлению Ховарда, и ничуть не соврал ему об этом. В его жизни существовало не так уж и много людей, с которыми он мог вести себя так открыто, непринуждённо, не цепляя масок самоконтроля и наглости, будучи уверенным, что Ховард поймёт его, как никто другой. Ховард отстранился, увеличивая расстояние между ними двумя до более-менее приемлемого для друзей, и Свен смог разглядеть его повнимательней. Ховард сидел в своём ставшим обычным красном комбинезоне, надетом наполовину, на торс была натянута белоснежная майка, обтягивавшая каждый натренированный годами мускул, а шнурки незатянутых клапов волочились по льду прямо за ним. Свен снова улыбнулся, полностью узнавая в этом незатейливом, совершенно обыденном и слегка взъерошенном облике своего норвежца. Мимо промчалась фигура Яна Смекенса, и Свен непроизвольно отвлёкся, проследив его путь, пока он не скрылся за поворотом, и в его голове так некстати всплыли мысли, которые он так отчаянно старался подавить. Ему просто стоило вести себя как обычно, и всё пойдёт своим чередом. Ховард и без того отличался особой проницательностью, если Свен станет нервничать или совершать необдуманно не свойственные ему поступки, он заметит неладное раньше, чем голландец придумает что-нибудь в оправдание. Так что стоило прислушаться к совету Ховарда не напрягаться и не думать. Возможно, в данной ситуации это решение окажется лучше остальных. — Почему ты не позвонил? — улыбнулся Свен, разминая затёкшие от неудобного сидения лодыжки. — Мы бы встретились в отеле и всё такое. — А ты проверяй телефон хоть иногда, — шутливо фыркнул Ховард в ответ. — Или что, мой номер затерялся среди сотен звонков от поклонниц? Свен довольно ухмыльнулся, делая наигранно гордое лицо. — Будь спокоен. Из всех моих поклонниц ты самая преданная. Ховард издал короткий смешок, наклоняясь, чтобы зашнуровать ботинок конька. Со временем он научился пропускать мимо ушей горделивые шутки и остроумные фразочки Свена, даже сумев вычленять из них толику здравого юмора. Что, конечно же, удавалось далеко не каждому. — Давно вы здесь? — поинтересовался Свен, наблюдая, как длинные пальцы Ховарда ловко тянут светло-желтые шнурки, затягивая их в ровный, тугой узор крест-накрест. Ховард глянул на него исподлобья, не разгибаясь, и пара светлых прядей упала ему на глаза. — Ночью прилетели, — отозвался он, смахивая волосы со лба и снова принимаясь за дело. — Но Ярле не даёт нам спуску. Сам знаешь... Свен молча кивнул, прекрасно понимая, о чём говорит его норвежский друг. Вот уже несколько лет подряд Норвежская Конькобежная ассоциация урезает финансирование на развитие этого такого популярного, и находящегося в таком упадке вида спорта в Норвегии, ссылаясь на конкурентоспособность одного Ховарда и совершенную неработоспособность всех остальных, в чём, конечно, крылось много обвинений и лишь толика сути. Выжимая из конькобежных клубов последние деньги, многого не дождёшься, но даже в условиях полной самообеспеченности и будучи брошенными на произвол, тренеры заставляли членов сборной выжимать из себя последние соки, но бороться. Жестокая, но единственно возможная практика возымела успех, и с начала сезона весь мир узнал как минимум двух юных, жарких и готовых рвать за медали всех матёрых профессионалов норвежцев, и ассоциация заобещала золотые горы, если сезон пройдёт успешно. Горькая, беспощадная правда, за которую норвежцы держатся как за последний шанс и всё равно остаются на высоте. — Всё настолько плохо? — вскинул бровь Свен, уже не раз слыша эту историю и всё равно не понимая до конца всех её тонкостей. Ховард вздохнул, опираясь руками о ступни и поворачивая голову к голландцу. — Да нет, всё здорово, Крис сидит дома, Эспен подрабатывает, а Лорри катки расчищает, — саркастично пожал он плечами, застёгивая молнию на ботинке и скрывая ровно сложенные кончики шнурков. — И нечего смеяться, я вполне серьёзно. Свен виновато отвёл глаза, не представляя, что Ховард, оказывается, не думал подшучивать. — Но сегодня мы в полном составе, — вдруг оживлённо продолжил Ховард, видимо, желая перевести разговор в более привычное эмоционально русло, и указал рукой вбок. Свен оглянулся, примечая сидящую не так далеко позади компанию, как один разодетую в традиционно красные костюмы и оживлённо переговаривающуюся. Мысленно пересчитав их, он невольно остановил взгляд на одном из них и слегка задумчиво глянул на Ховарда, который наконец закончил шнуровку и с лёгким вздохом распрямился. — Вы, того, Педерсена подкармливаете чем-то, что ли? — шутливо спросил он, вызывая новую порцию улыбок у друга. — Нет-нет, я серьёзно, он покушается на святое. Ховард, смекнув смысл фразы, иронично изогнул бровь. — А что, Крамер? — хитровато прищурился он. — Боишься конкуренции? Свен едва смог подавить откровенный смешок, норовивший вырваться из груди, боясь скорее оскорбить друга, чем допустить конкуренцию в свою жизнь. — Он уже и так стоит рядом со мной на пьедесталах, — заявил Свен, выделяя важность собственной персоны, чем вызвал у Ховарда неоднозначно закатившиеся глаза. — Дальше пусть и не метит. Ховард снова пожал плечами. — Он уже сделал всех на полуторке, идёт уверенно вторым на пятёрке... — ответил он, и Свен заметил, что Ховард отвёл глаза, а в его голове словно скользнули нотки... грусти? — Он нужен нам, Свен, потому что нам нужны деньги. Моя же задача... просто не ударить в грязь лицом. Свен поджал губы, не зная, что сказать. Он прекрасно знал, через что пришлось пройти Ховарду за этот год. С первого своего появления на льду он заявил себя как сильный многоборец, дошёл до своей вершины и уверенно держался на ней, своими титулами объявив себя покорителем любимой «полуторки», и там и «пятёрки». Даже олимпийская удача повернулась к нему лицом в Ванкувере, подарив ему его первую олимпийскую славу, пусть и бронзовую, но первую за столько лет для уже потерявшей надежды Норвегии. С тех пор всё его существо боролось за одно — стать настоящей гордостью своей страны, доказать и ей, и самому себе, что его возможности не ограничиваются Кубками Мира и бронзой, что есть ещё вершина, которую он в силах покорить — его первое золото. Он мечтал взять золото в Сочи, но судьба решила иначе, подарив ему травму в начале следующего олимпийского сезона. И мир увидел его, Ховарда Бёкко, в ином свете, и это был не тот Ховард с ангельски спокойным выражением лица, к которому все привыкли. Это была истерика прямо там, на овале, когда он не смог скрывать эмоций, когда, лежа на ограждении, он позволил себе дать волю таким слезам, которым никому не пожелаешь. Весь мир мог видеть, как мечты и сердце лучшего конькобежца Норвегии разбиваются на мелкие осколки, оставляя от него лишь подавленность и статьи с громкими заголовками. Но даже тогда норвежец, кажется, оставленный удачей, нашёл в себе силы взять себя в руки и снова встать на отвесную дорогу на пути к высоте, которую он поклялся взять и больше не желал терпеть подобных подарков от судьбы. И вот перед Свеном сидел тот самый Ховард, прошедший через все трудности восстановления, через гонку с юниорами на голову ниже его как по статусу, так и по мастерству, лишь ради выполнения поставленного регламентом условия возвращения в сезон, и улыбался сквозь нескрываемую толику грусти в глазах от того, что понимал, что теперь дорога обратно на пьедестал будет вдвойне трудней. Свен широко улыбнулся, толкая друга в плечо. — Эй, всё в порядке, Тень, — сказал он, и Ховард улыбнулся ему в ответ краем губ, заслышав эту версию его имени, которое выдумал и которым называл его только Свен. — Ты не должен ничего мне доказывать. Нас ещё впишут в одну пару, вот увидишь. Ховард перевел спокойный взгляд на лёд и тихо вздохнул, втыкая края лезвий в лёд. Мимо снова промчался силуэт в сине-зелёной форме сборной Нидерландов, но на этот раз Свен не смог разглядеть лица. Не говоря ни слова, норвежец поднялся с места, и Свен смог не столь увидеть, сколько чувственно уловить его тихую полуулыбку на губах. Он торопливо влез в рукава комбинезона, бросая спортивную куртку на ограждение прямо около Свена, и оглянулся, наблюдая, как два норвежских тренера занимают свои привычные места на треке и что-то обсуждают с невероятно серьёзным видом. Свен, в свою очередь, молча наблюдал за Ховардом, пытаясь понять, какие мысли в данный момент роились в его голове и как они могли бы звучать по-норвежски. Подобная заинтересованность чьими-то мыслями была довольно экзотичной для Свена, но то, что его норвежский друг вызывал её всплеск время от времени, постепенно перестало удивлять его. Наконец Ховард повернулся, одарив голландца улыбкой краем губ. — Никуда не уходи. Ты знаешь, я мигом, — сказал он и, оттолкнувшись ото льда, неторопливо поехал к стартовой линии, где его уже ожидали. Свен позволил себе рассмеяться, на этот раз громче, чем прежде. — Я буду подталкивать тебя взглядом! — крикнул он вслед удаляющемуся другу, зная, что тот сейчас улыбается на его реплику. Свен сполз на ограждении, расслабленно откидываясь назад и опираясь на согнутые локти, и сделал пару небольших глотков, смотря в сторону старта. За разговором он и не заметил, как пульсация в голове исчезла, а сердечный ритм пришёл в норму, и коротко улыбнулся сам себе, подмечая, что вместо этих чувств в его тело снова вернулись то незатейливое спокойствие и толика здравой, но очень личной лёгкости, которая царила между ним с Ховардом, когда тот находился рядом. Впрочем, эти эмоции преследовали его, даже если друг писал ему сообщения с другого конца планеты, и Свен не мог подавить улыбки, появлявшейся на его лице совершенно бесконтрольно в такие минуты. Он сидел, елозя лезвием по поверхности льда, и смотрел, как Ховард встряхивается и готовится принять стартовую позицию, и в этот момент прежние раздумья внезапно заполонили голову. Нет, такие вещи не могут закончиться хорошо... Ховард дарил ему минуты чистой дружеской отдачи, искренности и бесконечного доверия, даже не зная, что человек, которому он так спокойно открывал себя, свои мысли и чувства, может умалчивать об интриге, разворачивавшейся буквально за его спиной. И, мало того, что он сам был даже не её частью, а её сутью, которую Свен позволил поставить на карту. Глупый, глупый... Раздался выстрел, и перед глазами красной стрелой пронёсся предмет его бесконечных дум, двойственных эмоций и одновременного понимания. Он ушёл за поворот, и Свен смотрел, как норвежец заносит ногу, чтобы в следующее мгновение стать недосягаемым для взора. Свен еле слышно вздохнул, приводя себя в чувство и взяв себя в руки, раз и навсегда пообещав себе ни за что на свете не выходить за рамки дозволенного и не пересекать эту черту, за которой всё равно нет ничего, кроме утраченного доверия и холода между двумя. — Что-то слабовато, — послышалось сзади, и Свен оглянулся, моментально о том пожалев. Он не знал, как мог упустить всю свою команду, переодевающуюся в спортивную одежду после долгой тренировки. Вся компания всё это время не сводила с них с Ховардом глаз, наверняка бурно обсуждая их встречу и гадая, что же «любвеобильный» Свен предпримет дальше. Так и до денежных ставок дойдёт... но Свен едва ли даст Кьельду и его единомышленникам так просто разбогатеть. Свен фыркнул, цепляя чехлы на лезвия, и шагнул за ограду, снова принимая тот уверенный и горделивый вид, который так любил мир. — А что ты предлагаешь? — усмехнулся он, приземляясь на скамью и начиная развязывать узелки на шнурках клапов. — Чтобы я имел его прямо на льду? Он откровенности этой фразы Кьельд даже присвистнул. — О, а у нас уже такие намерения? — заискивающе протянул он, влезая в спортивные штаны. — Боюсь, такими темпами он сбежит уже сегодня вечером... Свен резко выдохнул, складывая руки на коленях и пристально глядя на Кьельда с каким-то укором. — Кьельд, — холодно сказал он, не желая, чтобы этот разговор повторялся. — Этого не будет. И ты зря этого ждёшь. Мы разбили руки, но, если честно, я уже об этом жалею. — Не желаешь марать свою репутацию? — игриво вскинул бровь Кьельд. — Боишься, что пойдут слухи? — Какое мне дело до слухов, — перебил его Свен, стягивая коньки с затёкших ног. — Всё равно это только слухи. Я не хочу, чтобы Ховард знал. Свен поднялся с места, засовывая коньки в сумку, и буквально чувствовал, как Кьельд сверлит его в спину заинтересованно-изумлённым взглядом. — Погоди, ты ему не сказал? Свен закатил глаза, поворачиваясь к другу лицом и делая уверенный шаг вперёд, чтобы смотреть ему прямо в глаза. — Странный ты человек, а! Конечно не сказал! — воскликнул Свен, сводя брови на переносице, отчего его прищуренные глаза стали ещё уже. — А ты чего ожидал? Что мне надо было ему сказать? «Привет, Ховард, а ты знаешь, что мы поспорили на то, выдержишь ты роль моей партнёрши или нет»? Кьельд ещё раз усмехнулся, отводя глаза. На губах его играла хитрая улыбка, от которой Свену нешуточно хотелось стукнуть друга чем-нибудь потяжелее, лишь бы стереть её надолго. — Зачем же так прямо? — пожал он плечами. — Мог бы хотя бы просто намекнуть, а теперь ты обрёк парня на полное неведение. Я ведь не говорил, что это запрещено. — Ещё бы ты сказал мне, что что-то запрещено, — огрызнулся Свен, чувствуя, как его эмоции выходят из-под контроля. — Ты не знаешь его. — Мне не нужно хорошо знать Ховарда, чтобы говорить подобное, — спокойно ответил Кьельд. — Если бы кто-то затеял подобную игру с моим именем на кону, я был бы все себя, если бы не знал о ней. — Именно поэтому тебе лучше держать своё мнение при себе, — коротко отозвался Свен, взваливая набитую вещами сумку на плечо и оборачиваясь к другу. — Повторяю, ты его не знаешь. И если кто-то бы промолчал, ты был бы просто не рад, то Тень воспримет всё всерьёз, если я скажу ему. Смекаешь? Кьельд замолк, долго смотря Свену вслед, но тот искренне желал, чтобы он не говорил ничего в ответ. Этот разговор оказался слишком сложным, чтобы его продолжать, к тому же Свен не привык обсуждать ни своих друзей, ни свои отношения, пусть даже дружеские, с кем бы там ни было. Но надеждам Свена не суждено было оправдаться, когда он заслышал окрик за спиной: — Ты печёшься о чьей-то реакции? Мне кажется, или в тебе проснулось что-то человеческое? Свен встал, как вкопанный, расфокусированно смотря вперёд. Слова Кьельда прозвучали резко, метко... но правдиво. Неужели его действительно все вокруг воспринимают лишь как конькобежную машину, тщеславного короля ледового мира, где он так долго и упорно устанавливает собственные порядки и строит иерархию? Неужели даже самые близкие друзья не в силах различить его истинные чувства и понять мысли, умело скрываемые за тщательно возведёнными стенами самоконтроля, уверенности и самооценки? Неужели Ховард думает о нём точно так же? Свен шумно выдохнул, давая всему воздуху выйти из груди, едва заметно встряхиваясь, чтобы ни в коем случае не дать своим не самым радостным мыслям отпечататься на его внешнем облике. Что бы ни случилось, его лицо не должно показывать ничего, кроме готовности встретиться с трудностями реальности лицом к лицу и непоколебимости характера. Какой бы жестокой ни была правда... Свен развернулся на пятках, окидывая Кьельда взглядом, полным уверенности и желания превосходства. — Просто не хочу марать свою задницу твоим именем, — ответил он, чувствуя, как наслаждение от своего точного и всеобъемлющего ответа растекается в груди. Нет ничего слаще осознания превосходства. И Свен уцепился за него, стараясь запомнить этот настрой и больше не давать сомнениям врываться в ход вещей. И только стоя у входа на арену, Свен вспомнил, что обещал Ховарду не уходить без предупреждения. Ругая себя за то, как просто неоправданный гнев зачастую способен затмить его разум, он достал из кармана телефон, быстро набрав в поле сообщения всего одну строчку. «Жду тебя на ужине. СК» Он был уверен, что Ховард поймёт. Ведь если не он, тогда кто?