Невидимый

Нидерланды встретили Ховарда искусственным светом уличных фонарей в холодной темноте и накрапывающим дождём, от которого неволей хотелось поёжиться. Полёт до страны тюльпанов прошёл совершенно не примечательно. Всё тот же аэропорт Стафсберг в Хамаре, всё та же суета перед полётом, всё те же мысли, которые Ховард прокручивал в голове снова и снова, чтобы убедиться, что он ничего не забыл, и проверял сумки по пятому кругу, когда его сердце внезапно подпрыгивало от мысли о якобы забытых дома важных вещах, но тут же успокаивалось, стоило ему убедиться, что всё на месте. После очередной проверки Ховард, больше не желая испытывать никаких сомнений, сразу же отвёз багаж на регистрацию и, не особо слушая монотонные вопросы администратора стойки регистрации, интересовавшейся, не хочет ли норвежец сидеть у иллюминатора, долго смотрел, как они исчезают в багажном отсеке. После этого внутри наступило более-менее стабильное спокойствие, и Ховард удовлетворённо выдохнул, стараясь продержаться в таком состоянии как можно дольше. Впрочем, было ещё кое-что, что всё же заставляло его сердце биться быстрее обычного. Ушедший в историю олимпийский сезон закончился для Ховарда совсем не так, как он того ожидал. Начавшийся с нескольких уверенных побед, постепенно он стал приносить всё больше и больше разбивающих надежды разочарований, и Ховард не раз задавал себе единственный вопрос: почему именно сейчас? Ховард давно скрывал от общественности новостью своей травме, но с каждой гонкой понимал всё отчётливей и отчаянней, что долго он не продержится, ведь люди вокруг не слепы. Мировая пресса уже взрывалась от догадок, что же на самом деле происходит с таким амбициозным норвежским конькобежцем, уже много лет подряд дышащем в спину легендам и внезапно сдающим позиции? Ховард предпочитал не читать эти заметки в газетах и статьи на сайтах, но с каждым разом в его душу вкрадывалась странного рода тоска. Сложно взобраться на вершину. Сложно покорить её. Но ещё сложнее — на ней удержаться и успевать отбивать атаки тех, кто смел посягнуть на эту великую честь. Ховард не особо думал о том, что стоит отбиваться от кого-то, наоборот: он избрал особую тактику, заключавшуюся в совсем незамысловатом принципе — быть первым, при этом не давая о себе знать. Использовать подобный метод оказалось для Ховарда намного проще, учитывая особенности своего спокойного, тихого, но бесконечно упорного характера, и он играючи обходил соперника за соперником, оставляя засидевшихся на лаврах долгожителей конькобежного спорта позади и оказываясь далеко за границами собственных возможностей, не говоря уже о способностях остальных. И его имя замелькало в заголовках, отмечая успехи и достижения, поначалу просто по факту, чуть позже — уже с толикой какой-то гордости и впечатления, а ещё некоторое время спустя — объявляя Ховарда «кронпринцем конькобежного спорта Норвегии». После момента его личного и национального триумфа на Олимпиаде в Ванкувере слава свалилась на Ховарда как гром среди ясного неба, и он, уже стоя за чертой возможностей, уже получив всё, что только можно было иметь, заглянул ещё дальше. Душа требовала высшего достижения, перед ним оказалась ещё одна вершина, которая манила его, которая казалась такой доступной, и её покорение было лишь вопросом времени. Однако судьба тоже любит играть. Всё случилось в единый миг, и в тот момент его мечта, казалось бы, затрещала по швам. Ховард с ужасом чувствовал, как боль пронзает колено, но ещё больше в тот момент кольнуло сердце от одного осознания, что может случиться дальше. Тысячи мыслей проносились в голове, но ни одна из них не заставила Ховарда побеспокоиться о физическом состоянии. Он помнил, помнил, как тревожно задрожало нутро в тот момент, и холодок пробежался по спине, словно предчувствуя неладное, уже строившее козни за спиной норвежца, хотя толика здравого смысла напоминала ему, что ещё не так давно он выиграл чемпионат с вывихнутым плечом... Шло время, и Ховард мысленно лелеял надежды, что всё обойдётся, что эта режущая боль не продлится долго и совсем скоро он сможет снова обжечь лёд и сердца своих поклонников пламенными гонками со временем, но само время словно решило подшутить над ним. Оно не давало себя обогнать, улетая вперёд, и Ховард с досадой кусал губы, успокаивая себя мыслью, что всё это временно, что стоит запастись драгоценным терпением, за которое ему обязательно воздастся. Тем временем всевидящая пресса уже не сидела на месте. Время утекало с неуловимой скоростью, этапы сменялись друг другом, и все, кто ещё недавно не могли даже приблизиться к результатам норвежца, теперь спокойно обходили их раз за разом, чем заставляли Ховарда тихо сжимать кулаки и успокаивать себя новыми порциями отговорок, что ему стоит набраться сил. Пресса уже откровенно трубила о том, что он скрывал какую-то тайну, которая была причиной его неудач, но сам Ховард просто не желал давать миру об этом знать. Дать слабину в тот момент было просто невозможно, а признаться во всём означало указать соперникам на свою Ахиллесову пяту, что перед самым важным стартом его жизни звучало как приговор. В тот день он не мог позволить никому и ничему вмешаться в ход событий. Он потратил всю свою жизнь, готовя себя к этой гонке, и теперь не мог даже намёку на нечто противоречащее удаче разрушить всю его жизнь. В тот светлый день в Сочи Ховард вдохнул полной грудью, отключил разум и сосредоточился на цели, видя её перед собой, как никогда, готовясь застать её врасплох и подчинить своей воле. Раздался выстрел, и он сорвался с места, с ужасом ощущая, как колено отзывается разрывающей судорогой... Ограда вокруг внутренней части овала казалась теперь намного менее недосягаемой, чем его цель... которая была безнадёжно разбита жестокой реальностью. Он проиграл свою гонку. И великого желания и бесконечных часов на льду оказалось недостаточно в противостоянии с настоящими возможностями, его физическим недостатком, на который он так долго не обращал внимания, полагая, что всё образуется. Он едва помнил, как добрался до ограждения, как упал на него, чувствуя, как мягкий наполнитель под обшивкой прогибается под весом его тела, и в следующий момент Ховард понял, как сердце обливается кровью. Он не чувствовал злости, не чувствовал обиды, не слышал ликования публики и стартовых выстрелов, заставляющих других конькобежцев вступать в бой со временем, не понимал, где находится и почему его тело вдруг показалось таким чужим. Он закрыл лицо руками, подмечая, что ладони моментально стали мокрыми, и не понял, что дал волю слезам. Грудь сдавливал горький стон, и Ховард больше не мог ему противиться. Он отпустил его, дал ему волю, и, возможно, впервые за столько месяцев он почувствовал, что вся его тоска и боль начинают покидать тело вместе с нескрываемыми эмоциями... Спустя месяц Ховард открыто заявил о травме, закончил сезон и исчез, чтобы полностью посвятить себя восстановлению после травмы. С каждым днём физическая и душевная боль покидала Ховарда, и в какой-то момент он осознал, что воспоминания о разбитой мечте не причиняют ему столько страданий, сколько он чувствовал в первые дни и даже в первый месяц после той гонки. Вместо этого он сосредоточился на своём самочувствии, осознав, что игнорировать проблему — не значит избавиться от неё, и что с такими темпами подиум будет отдаляться от него всё сильней и сильней. Восстановительные тренировки оказались ещё сложней тех, что он выполнял на регулярной основе, временами хотелось всё бросить, но норвежец кусал губы, зная, что момент придёт. И он пришёл. В один прекрасный день Норвегия проснулась с обнадёживающей новостью, которой ждали так долго и на которую так надеялись. Ховард Бёкко, спустя полгода восстановительных программ и тренировок, возвращается, чтобы взять реванш. И потому путь от Стафсберга до аэропорта в Херенвейне именно сегодня и именно сейчас казался для Ховарда каким-то волнительным, словно он впервые отправлялся на свой первый в жизни этап, и не мог избавиться от ощущения, что в его жизнь снова возвращается что-то, что было потеряно, но от чего теперь душа снова расцветала и согревалась. Ховард расслышал расслабленный вздох рядом с собой, и обернулся, вырываясь из круга мыслей и встречаясь взглядом со Сименом Спилером Нильсеном, близким другом всей семьи Бёкко. Тот коротко улыбнулся, сжимая ручку тележки, на которой стопкой стояло несколько сумок, готовившихся к новой погрузке в автобус до отеля. — Вот мы и здесь, — сказал Ховард, наблюдая, как его слова оборачиваются молочным паром в воздухе. — Снова. — Я думал, что ты уже соскучился по Нидерландам, — отозвался Симен в ответ. — Тебя будут рады видеть. — Я не говорил, что я против, — пожал плечами Ховард. — Просто слегка странно, что всё начинается именно так. Обычно я... — и он запнулся, не представляя, что могло стать продолжением фразы. Возможно, что-то подсознательно сдерживало его от новых переживаний прошлого, которое только недавно наконец дало ему спокойно спать. —Неважно. Симен обнадёживающе улыбнулся, обвивая руку вокруг плеч Ховард и по-дружески сжимая их. — Ты слова с нами, Ховард, — приободряюще сказал он, вызывая на губах Ховарда его обычную полуулыбку. — Прозвучит глупо, но для тебя этот сезон — хорошая тренировка. Чтобы взять свой обещанный реванш. Ховард снова устремил взгляд куда-то вперёд, наблюдая, как Кристоффер безуспешно пытается вместить сразу две сумки в багажный отдел и слушая его восторженные возгласы. — Надеюсь на то. — Кстати, ты звонил Свену? — спросил Симен следом, и Ховард резко оглянулся, не ожидая такого вопроса, но чувствуя, как что-то внутри приятно откликается на него. — Я... отправил ему несколько сообщений, — выдавил Ховард, не успев толком придумать приемлемый ответ, — но он ещё не читал их. Может, позже ответит. На самом деле Ховард ещё давно нашёл положительную причину тому, что для него сезон начинается именно с этапа в Херенвейне, ведь это напрямую значило, что он снова непременно увидится со Свеном. Он не видел его с тех самых сборов в Коллальбо, которых оказалось недостаточно, чтобы утолить жажду общения, и потому подсознательно считал дни до новой встречи, чтобы наконец засесть в каком-нибудь местом баре за бутылочкой свежего голландского пива и обсудить всё, что накопилось в жизни за эти месяцы, что они были заняты сами собой и не имели возможности разделить время вместе. Мысль была приятной, и Ховард не раз вспоминал о ней, когда на него временами накатывало сомнение, и даже тот факт, что каждый раз, как он думал об этом, на его лице появлялась улыбка, уже перестал его смущать. На самом деле, он перестал смущать его ещё десять лет назад, когда этот голландец вошёл в его жизнь и прочно обосновался в ней, и с тех пор ни один сезон в жизни Ховарда не проходил без участия его великого, но такого простого друга. Именно поэтому, сидя у выхода на посадку, он первым делом отправил Свену пару сообщений о том, что уже через несколько часов он будет в Херенвейне и что у него припасены большие планы на его персону. Иначе говоря, как бы банально то ни звучало, но смысл, скрытый за этими сточками, был откровенно прост — Ховарда замучала скука по Свену, и он жаждал утолить её как можно скорее. Хоть мысль о том, что он всё же скучал, заставляла его слегка нервничать. — О, это здорово, — сказал Симен, но Ховард больше не желал отвечать, мысленно ссылаясь на усталость, не дающую мыслям собраться в кучу и обеспечить тёплый и связный разговор с другом. Хотя сам себе полёт оказался недолгим и вполне комфортным, Ховард всегда не любил ту его часть, когда ноги снова касались земли, и ему вновь предстояло высматривать рассеянным от дороги взглядом все четыре тяжеленных сумки и взваливать их на тележку, благодаря высшие силы за то, что не позволили ни одной из них потеряться где-нибудь на таможне. А ещё именно сегодня Ховарду так и не удалось сомкнуть глаз в самолёте, чувствуя, как тысячи мыслей заполоняют голову, и душа тихонько трепещет от тайной радости за возвращение на поле жаркой битвы со временем. — Ховард, Ховард! — раздалось поблизости, и намеренно прятавший замерзший нос поглубже в высокий воротник фирменной куртки норвежец пожелал исчезнуть в нём целиком. Он слишком хорошо знал этот вечно возбуждённый тембр и ни при каких обстоятельствах не желал сейчас мириться с любой саботажной идеей, провозглашённой им. Он незаметно закатил глаза, толкая тележку с вещами, чтобы подвезти её к автобусу. — Ховард, ты слышишь? — Чего тебе, Крис, — выдохнул он, мысленно считая до десяти в попытке расслабиться и не срываться на юнца, который вовсе не виноват в том, что родился таким... вездесущим. — Можно я с тобой буду спать? — весело заявил Кристоффер, вызывая у Ховарда двусмысленный изумлённый взгляд, прежде чем осознал всю многозначность своей фразы. — В смысле... — Нет, Крис, ты не будешь со мной спать, — ответил Ховард, при ироничности сказанного сохраняя в голосе такую непоколебимость и такое спокойствие, что стоявший сбоку Симен прыснул от смеха. — По многим причинам. Кристоффер с удовольствием подхватил шутку, упирая руки в бока и заискивающе двинув бедрами, снова заставив Ховарда выгнуть бровь. — А что такого? Мне есть, что предложить. Ховард резко выдохнул, с натугой поднимая одну из сумок и укладывая её рядом с уже сложенными вещами ребят. Он обернулся, пронизывающе глядя на друга. — Боюсь, если я сделаю то, что ты пытаешься мне предложить, твоя девушка потом сделает с тобой то же самое в отместку, — сказал он, отправляя ещё одну сумку в багажный отдел. — Поэтому успокойся ив следующий раз подходи заранее. Со мной живёт Симен. Кристоффер слегка обиженно глянул на старшего друга, переводя взгляд обратно на Ховарда. — А мне что, на улице жить? — протянул он, зная, что место для него всегда заказано заранее. — А что, все остальные варианты заняты? — Ну, я ходил к Сверре, а ты знаешь, он всегда живёт с Лорри, — словно жалуясь, сказал Кристоффер. — Ты же знаешь, у них там... своя атмосфера. — У Эспена свободно, иди к нему, — стараясь сохранять прямоту, ответил Ховард. — Но Эспен всё время занят, мне будет скучно! — Именно поэтому со мной живёт Симен, — уже более раздражённо перебил его Ховард, чувствуя, что его терпение не безгранично, — потому что тебе постоянно скучно. А я не могу запороть первую гонку в сезоне только потому, что тебе было скучно всю ночь. С минуту между парнями стояла полнейшая тишина, и Кристоффер наблюдал, как Ховард заканчивает возиться с багажом и уже собирается направиться в салон. Ховард же мысленно молился, чтобы эта тишина продлилась как можно дольше и чтобы его фраза в их разговоре стала последней, но, видимо, скандинавские боги в том не были благосклонны. — Ладно, — удручённо вздохнул Кристоффер. — Я пойду к Хеге. Ховард почувствовал, как всё тело пронзает мелкая, мгновенная, но сильная дрожь, словно через него пропустили высоковольтный разряд. Он развернулся, одаривая Кристоффера таким многозначительным, и в то же время определённо угрожающим взглядом, что тот моментально пожалел о том, что природа обделила его способностью держать язык за зубами. С секунду он смотрел на присмиревшего младшего друга в упор и холодно заявил: — Если ты пойдёшь к Хеге, то я обещаю тебе, что больше ты в своей жизни никуда и никогда не сможешь пойти. К удивлению Ховарда, Кристоффер коротко хихикнул. Такое чисто не свойственное Ховарду состояние заставляло его не столь дрожать и просчитывать пути отступления, сколько генерировать новые шутливые колкости. Честно говоря, пойти проситься к любимой младшей сестрёнке Ховарда на место для ночлега было последним, что Кристоффер собирался делать, причём как с точки зрения собственных планов, так и с точки зрения опасности, безусловно нависнувшей бы над ним в образе строгого старшего брата, если бы он ослушался. — Я серьёзно. — Ховард указал на друга, слегка склоняя голову и поднимая светлые брови. — Только попробуй заявиться к ней без спросу. Я тебя придушу. Кристоффер безбоязненно шагнул вперёд, хлопая друга по плечу и широко улыбаясь своей обыкновенно счастливой улыбкой, которая, надо сказать, ещё раз убеждала Ховарда в том, что даже самые страшные его угрозы никогда не действуют, исходя от человека с такой миролюбивой внешностью. — Твои методы не меняются, — воскликнул он. — Свену ты сказал то же самое, стоило ему заикнуться о романе с твоей сестрёнкой. Ховард промолчал, пропуская слова Кристоффера мимо ушей. Почему-то каждый человек в этом чёртовом мире считал нужным напомнить ему о том или ином событии, которое он так или иначе разделил со Свеном. Словно его имя и не было столь важно, а стало лишь приставкой к имени Короля. Впрочем, не то чтобы он сильно возражал... — Крис, — вздохнул Ховард устало, — правда, не обижайся, я должен собраться перед этой гонкой. И я уже пообещал Симену. Но так и быть, в Хамаре... — Ховард на секунду прервался, глубоко вдыхая, словно собирался озвучить важное решение, — будешь жить со мной. Кристоффер снова улыбнулся, на этот раз шире прежнего (хотя, казалось, куда ещё шире), и собрался было что-то сказать, но Ховард прервал его резким жестом. — Но только при условии, что ты не насилуешь мне мозг эту неделю! Краем глаза Ховард увидел, как Кристоффер убеждающе кивает головой с наигранно серьёзным видом. Может, он и сдержит своё обещание и не станет доставать Ховарда по пустякам... хотя, если честно, ему со слишком большим трудом в то верилось. Что ж, по крайней мере, он дал парню не только шанс, но и цель, ради которой стоило работать над собой. Войдя в салон, Ховард устроился поудобнее на месте у окна и включил негромкую музыку в наушниках. Огни маленького голландского города сверкали ровным, успокаивающим светом, и норвежец не заметил, как его висок коснулся холодного оконного стекла, а его сознание погрузилось в долгожданную дремоту...

***

После нескольких часов внутренних усилий, обжигающего коктейля из упорства и физического напряжения и холода льда голод дал о себе знать как нельзя настойчиво, и Свен припустил в столовую сразу же, как только смыл с себя пот и натугу. Обеденный зал полупустым, что было вполне объяснимо, учитывая то, что время ужина едва настало, и большинство спортсменов присоединялось к уже принимающим пищу гораздо позже начала. Свена же такой расклад вполне устраивал: еда, только-только выставленная на выбор, была ещё горячей, а лучшие куски и порции ещё не успели разобрать утомлённые и изрядно проголодавшиеся друзья-соперники. Что ж, подумал Свен, даже здесь он всех обставил. Голландец не торопясь прошёлся между столами, стараясь выхватить куски поаппетитнее, и, убедившись, что его внутренне эго не желает больше того, что уместилось в тарелку, уселся за дальним столом, удовлетворённо принимаясь за еду. Конечно, блюда, приготовленные в таком количестве, в первую очередь старались утолить физический голод более сотни спортсменов, и потому едва ли могли сравниться с теми шедеврами кулинарного искусства, которыми Свен мог насладиться в дорогих ресторанах, но всё же, стоило признать, ужин оказался совсем, совсем не плох. Вскоре он заметил, как у кофейного аппарата появились ещё две фигуры в оранжевом, и Свен окликнул их, подзывая к себе. Он не ошибся: высокую и статную фигуру Кьельда он бы не спутал ни с кем, а Яна Смекенса невозможно было не узнать из-за простого факта: даже стоя на ступень выше остальных на пьедестале, он умудрялся быть ниже тех, кто стоял по обе стороны на менее почётных местах. Вместе с Кьельдом к Свену вернулись и мысли. Мысли о действующем пари и о том, что он не видел в зале ни одного норвежца. Свен молча поприветствовал друзей взглядом, наблюдая, как Кьельд отправляет в рот кусок нежирного мяса. — Неплохо, неплохо, — промямлил он с набитым ртом, не отрываясь от еды, — я думал, будет хуже. — Не налегай сильно, — насмешливо отозвался Свен. — В комбез не влезешь. Придётся команду менять. — Напомни-ка, ты именно поэтому к нам ушёл? — улыбнулся Кьельд, и Свен рассмеялся, коротко бросив что-то вроде «иди ты». Всё-таки Кьельд, несмотря на всё, оставался ему близким и позитивным другом, с которым они проводили немало времени вне трека. Свен оказался втянут в непринуждённый разговор обо всём на свете, даже не заметив, как зал потихоньку запестрел красным... Свен замолк, подсознательно всё ещё слушая болтовню друзей, но не вдаваясь в её смысл. Конечно же, он сразу нашёл Ховарда в вечно шумной и дружной компании норвежцев. Он, как всегда, раздавал своим друзьям приятные улыбки и, тихо посмеиваясь, отвечал им по-норвежски, но стоило ему отвернуться, как уголки его тонких губ снова опускались, придавая выражению лица задумчиво-умиротворённый вид. Но мысли Свена оказались прикованы не к этой черте Ховарда, а к факту, что он пришёл не один. Глупо было, с его стороны, думать иначе, но отчего-то голландец полагал, что удача улыбнётся ему, и Свен сделает что-то, что будет считаться выполнением условий спора, но при этом не будет замечено окружающими. Сейчас же Ховард находится в самом центре круга своих друзей, несколько из которых отличались особой подвижностью, а один конкретно взятый персонаж — ещё и чрезмерной болтливостью, поэтому задача резко усложнялась. К тому же, что он мог сделать? Шанс был дарован, Свен мог начинать выполнение миссии уже сейчас... вот только не мог и предположить, с чего начать. Когда Свен в третий раз не откликнулся на заданный ему вопрос, Кьельд обернулся, проследив глазами, к чему был прикован взгляд Свена. Ян обернулся следом, не понимая, куда так пристально смотрят его друзья, но тут же расплываясь в улыбке, припоминая вчерашний вечер. Кьельд щёлкнул пальцами перед глазами Свена, получая в ответ фирменный взгляд из разряда «ты идиот или как?». — Неужели, я думал, мы тебя потеряли, — усмехнулся он. — На принцессу свою пялишься? — А ты не завидуй сильно, — со свойственным ему сарказмом ответил Свен, запуская в рот ещё кусочек мяса. — Не боишься, что принц будет ревновать? Кьельд поднял перед собой, словно сдавался, и Свен снова посмотрел в сторону норвежских друзей, уже выбиравших столик. Ховард так и не заметил его, хоть Свен и приметил, как тот озирался по сторонам, очевидно, как раз-таки в поисках друга, что заставило голландца мысленно улыбнуться. Наконец компания определилась с выбором, судя по жесту Сверре, и дружно направилась ко двум сдвинутым вместе столам недалеко от входа. Ховард последовал за остальными, и когда самые шустрые уже отодвигали стулья, чтобы расположиться поудобнее, Свен заметил, что обе руки его норвежского друга были заняты... В голове внезапно просветлело, и Свен отложил вилку, вставая с места. Если бы не пристальный взгляд Кьельда, заинтересованного каждым шагом друга, он бы даже победно воскликнул от гениальности своей идеи. Она казалась настолько замечательной и одновременно отвечающей всем требованиям и тонкостям, что Свену всё ещё слабо верилось в её существование. Всё-таки здорово быть любимцем удачи. Словно боясь упустить свою идею, Свен уверенным и быстрым шагом направился к столу норвежцев, желая одного — не упустить момента. Ховард стоял спиной к Свену и уже собирался поставить свои тарелки на стол, чтобы усесться, как стул около него заскрипел ножками по идеально вычищенному кафелю, и он обернулся. Свен стоял позади, улыбаясь приветливо, — в первую очередь Ховарду, которому досталась большая часть его улыбки, а затем и всем остальным, чтобы не показаться в чужих глазах невежей, — и придерживал спинку стула руками, отодвигая его от края стола. Ховард вопросительно, но с ответной невольной улыбкой глядел на друга, пытаясь понять, что значило его действие, но тот, похоже, просто наслаждался моментом. Он знал, что там, с оставленного столика, за ним наблюдают две пары жадных до зрелищ глаз, и потому старался выжать из ситуации как можно больше удовольствия. — И... — робко начал Ховард, всё ещё прищуренно глядя на Свена и пытаясь понять, что он задумал, — что это значит? Свен усмехнулся, взглядом показывая Ховарду, что стоит уже поставить несчастную посуду и развернуться к столу. А дальше — дело одного Свена. — Я ушёл после тренировки, — сказал он, — не предупредив. И вот пытаюсь исправить ситуацию. Ховард окинул Свена таким недоверчиво изумлённым взглядом с головы до пят и обратно, что в голову голландца неволей закралась мысль, что выглядит он сейчас в своих выдуманных оправданиях-причинах очень даже смешно и нелепо. Когда момент слишком затянулся, Свен нетерпеливо выдохнул. — Ну что, будем стоя есть, или ты всё-таки присядешь? Ховард выгнул брови, искренне стараясь принять происходившее за должное и не вдаваться в корни такого странного поведения. В конце концов, его лучший друг — не кто иной, как Свен Крамер. От него можно ожидать чего угодно. Норвежец быстро освободил руки, делая маленький шаг к столу, и Свен помог ему усесться, задвигая за ним стул и вызывая лёгкий прилив смущения. Когда после этого голландец не ушёл, а, облокотившись на спинку, наклонился к Ховарду, своё смущение стало некуда девать, и тот быстро принялся за еду, игнорируя двусмысленные взгляды своих норвежских друзей. Ситуация казалась Ховарду до ужаса абсурдной, ведь это он, как мужчина, должен совершать такие вежливые поступки, причём в отношении женщин... здесь же другой вполне адекватный, взрослый мужчина (будь он тысячу раз Свен Крамер) сам задвигал стул за другим адекватным и взрослым мужчиной, к тому же за собственным лучшим другом. В конце концов, Ховард просто запутался в собственных мыслях, предпочитая сослаться на самую первую — от Свена Крамера можно ожидать чего угодно. И не ждать никаких веских тому причин и объяснений. — А я думал, ты позвонишь, и мы сядем вместе, — тихо поговорил Свен так, чтобы его слова слышал только Ховард. — Договаривались же вроде... — Мы договаривались просто встретиться на ужине, — ответил ему Ховард, не желая, чтобы этот разговор был услышан, и с каждым сказанным Свеном словом всё больше предаваясь раздумьям. — Что и случилось. К тому же я искал тебя, но не нашёл. — Твоя взяла, — усмехнулся Свен, ловя на себе пристальный взгляд Сверре и Ховарда-младшего. Парочка моментально уткнулась обратно в тарелки, заставив Свена пообещать себе, что заставит ещё побегать младшего Педерсена на треке. — Но завтра твои отговорки не прокатят. Ховард тихо рассмеялся, наконец поднимая глаза на Свена. Кажется, тот был намерен стоять до конца. В прямом смысле слова. — Слушай, говори прямо, чего ты хочешь? — спросил Ховард, не в силах скрыть улыбку. — Говорю прямо, — не растерялся Свен, — завтра чтобы я видел твою задницу сидящей передо мной за столом. Ховард на мгновение задумался. — А как же твои друзья?.. — А что мои друзья? — ответил Свен, подмигнув Ховарду. — Мои друзья останутся за другим столом. Нам же есть о чём поговорить? Пока Ховард пребывал в коротком раздумье, Свен добавил: — Ни за что не поверю, что я не прав. Ховард развернулся ко Свену торсом, с сожалением понимая, что их разговор всё равно не остался без внимания, и резко выдохнул. Свен долго смотрел на друга, словно давая понять, что будет стоять над душой до тех пор, пока тот сам не согласится. Хотя подсознательно Ховард прекрасно понимал, что все эти промежуточные фразы были сказаны и Свеном, и им лишь для проформы. — Уговорил, — коротко улыбнулся он. — Ещё не отвяжешься. — Ещё чего удумал. — Свен легонько взъерошил волосы на голове Ховарда, как делал всегда в минуты особой радости или довольства, и Ховард позволял ему этот жест. Ведь именно он, словно по негласному правилу, означал, что их дружба была чем-то особенным, и давал Ховарду шанс почувствовать себя не просто очередным знакомым в жизни Свена. В такие минуты он чувствовал себя кем-то по-настоящему важным... вот только сказать об этом никогда бы не решился. Может, чтобы не показаться занудным, а может, просто зная, что Свен чувствует это без слов. — Тогда не буду отвлекать, — улыбнулся Свен и направился обратно, глядя на довольно улыбающихся друзей по команде. Он мог ожидать чего угодно от того, что собирался сделать, и, в итоге, его мысль сыграла ему на руку. Атмосфера между двумя друзьями, казалось, только помогала Свену, и совершить задуманное оказалось не просто невероятно легко, а, к огромному удивлению Свена... приятно. Свен улыбнулся самому себе, усаживаясь за стол. Наверное, ему и правда стоило бы радовать близких ему людей почаще. Ведь это, оказывается, так просто.