Невидимый

Ховард лежал в своей кровати среди погружённых во тьму ночи стен и мысленно считал тихие вздохи Симена во сне. Заснуть он не мог. Он уже дошёл до трёхсот двадцати семи, когда его занятие показалось ему невероятно глупым, и Ховард обратил внимание на опутавшие легкие занавески сети тонких теней, покачивающихся вместе с поддуваемой каким-то совершенно эфемерным потоком воздуха тканью. Её мерное, едва уловимое глазом покачивание напоминало норвежцу ход его мыслей — тот ход, который не заставлял разум вскипать от настойчивости дум или искать какие-то ответы, но своей монотонностью и постоянством, с которым всё новые размышления всплывали в сознании, не позволял закрыть глаза и уйти в мир снов. Впрочем, ответы в голове Ховарда стали бы не лишними, тем более, что он всё же пытался их найти. Он не мог заснуть, потому что чувствовал, словно что-то изменилось. Он не мог понять, что именно: физическое состояние, новые эмоции, встреча со старыми друзьями, которых он не видел много месяцев — но каждый раз, как новая догадка приходила в его голову, он яро отметал её. Нет, его тело тут было явно ни при чём. Ховард подумывал, что, возможно всему виной именно чувство долгожданной свободы от мысли, что его колено нуждается в постоянном контроле, что он не может набрать скорость на гладком треке, опасаясь за едва сросшиеся связки, что он вынужден придерживаться своего рода ограничений ради собственного самочувствия и гарантии, что конькобежное будущее не закроет свои двери прямо перед его носом. Сейчас же нужды остерегаться больше не было, Ховард уверенно набирал былую форму, искренне надеясь вернуться на пьедесталы и стараясь не обращать внимания на скептически настроенных обозревателей, и наконец мог разогнаться настолько, насколько того требовала душа. Однако сладкая боль в теле обычно заставляла норвежца спать без задних ног, и потому он вычёркивал эту причину из своего воображаемого списка. Волнение и трепет перед забегами тоже не могли считаться главными виновниками бессонницы. Да, конечно, здравая толика беспокойства и чисто спортивного чувства ответственности за себя и за своё место не покидала его душу ни на минуту: с ней он засыпал и просыпался, с ней он нарезал круги по овалу и растягивался на кровати после изнурительного дня на стадионе, но чтобы мысли о новом старте бегали по кругу, словно он сам в минуты полного сосредоточения сил, Ховард не мог припомнить. Возможно, когда он был ещё юниором, каждый старт отличался особенной бурей эмоций и тревоги, возможно, это же касалось и тех редких дней Олимпиад, но сейчас случай к тому не располагал. И список Ховарда становился на одну строку короче. Впрочем, шаг за шагом, мысль за мыслью, он постепенно подбирался к тому, что в его мысленном списке уже давно было обведено буквами пожирнее и выделено воображаемым маркером в качестве особого пункта. И, надо сказать, все остальные причины на фоне этой просто меркли, но приступить к её обдумыванию сразу же, так лихо пропустив мимо все остальные, казалось Ховарду непозволительным. Иначе зачем же его сознание заставило строить целую пирамиду из всех нелепых причин? Заставило и всё-таки продолжило твердить, что Ховард занимается этими лишними раздумьями лишь для проформы, ведь главная причина казалась не то чтобы странной, совсем наоборот, но какой-то... слишком подозрительной. Ховард подумал о проведённом со Свеном вечере, и именно в то мгновение его душа встрепенулась, отзываясь в теле странной лёгкостью и даже неуместной бодростью. Что ж, он не был идиотом и сам прекрасно заметил, что всё шло не так, как обычно. Нет, конечно, отношения между ним и Свеном никогда не отличались логичностью и не поддавались никаким объяснениям. Но то, что Свен делал сейчас, не мог понять даже сам Ховард. Они знали друг друга немногим больше десяти лет, что не много не мало составляло почти треть их насыщенной жизни, и за это время Ховард успел изучить своего лучшего друга вдоль и поперёк. С самой первой встречи, когда Свен впервые предстал перед ним не в качестве отъявленного конкурента и неумолимого соперника, а простым парнем из Херенвейна, с которым оказалось очень интересно проводить вечера, общаться на досуге и точить коньки, переговариваясь обо всём на свете, он увидел в нём что-то, что было скрыто от всех остальных массивными слоями напускного тщеславия и наглости. На людях Свен оставался неизменным вот уже много лет: самоуверенный взгляд невероятно тёмных, почти чёрных глаз, прищуренных от природы, из-за чего постоянно казалось, что его взгляд насмехается над всеми, на кого обращается, уверенная походка, вечно расправленные плечи, делающие его фигуру больше и слегка массивнее, отчего казалось, что этому человеку в буквальном смысле всё по плечу. Впрочем, так и было. Ховард уяснил это с первой минуты: Свен из тех, кто ставит цели и добивается их любой ценой. И ради этого он готов был носить свою самодовольную маску хоть всю жизнь, вот только для тех, кто для него обрёл особый смысл, надевать её не приходилось. И тогда Ховард видел того Свена, с которым он был знаком вне холода льда и жара напряжения. Который мог искренне смеяться и трепать его за волосы, запутывая в коротких прядях пальцы и неволей вызывая у самого норвежца такую не свойственную для него улыбку во все тридцать два. Улыбку, похожую на улыбку его друга. Которую он, сам того не замечая, перенимал, когда тот находился рядом, словно тень копирует очертания освещённого светом тела. Для всего мира он оставался Свеном Крамером, самым титулованным чемпионом, самым прославленным конькобежцем, великим спортсменом и идолом, но Ховард без тени смущения называл его Свеном, не забывая прибавлять всяческие глупые имена и названия, чтобы вызвать у него хитрую улыбку и традиционно остроумный ответ, который, в свою очередь, заставит улыбнуться Ховарда. И уж конечно, они будут ждать своей следующей встречи, планируя её в подробностях в Сети, в основном в то время, когда все вокруг уже давно видели третий сон. Так было всегда, и не важно, сколько часов, дней, недель или месяцев они находились в разлуке. Слова «разлука», казалось, для них не существовало вообще, потому что стоило им разъехаться по разные стороны, как телефон Ховарда начинал бесконечно трезвонить, оповещая о новых сообщениях, а в сообщениях Свена постоянно появлялись новые фотографии его норвежской Тени. Они всегда были на связи, и Ховард знал, что если Свену вздумается позвонить ему в три ночи, достать из-под земли или отвлечь от приятного флирта, он это сделает, сопровождаемый тихой руганью Ховарда, но, в итоге, будет принят со всеми своими желаниями. А увидев друг друга вживую, Свен обязательно запустит руку в светлые волосы Ховарда, создавая на голове беспорядок, и похлопает того по спине, после чего они, как и десять лет подряд, станут тренироваться, гулять, смеяться и сражаться до тех пор, пока снова не настанет время разойтись до новой встречи. Ховард уже давным-давно перестал считать их совместные вылазки за пивом или количество покорённых вместе метров, однако ещё ни разу он не замечал подобного поведения за Свеном. Их первый разговор в этом сезоне на тренировке внутри овала не обещал ничего подозрительного. И даже тот факт, что Свен задвинул за ним стул, словно за девушкой, тоже не вызывал у Ховарда сверхъестественных вопросов. Однако на следующий день Свен практически предугадал все его действия и подоспел предоставить желаемое, стоило Ховарду только начать задумываться о том. Поступки Свена проявлялись в мелочах, но не заметить их было слишком трудно. Словно внутри Свена пробудилось чувство какой-то странной заботы, вот только Ховард не видел, чтобы она распространялась на кого-то кроме самого Ховарда. Не то чтобы он не был благодарен ему за приятную поддержку и помощь в каких-то мелочах, но источник её оставался для Ховарда загадкой. Загадкой, которую он не знал, как разгадать, но ещё и сомневался, стоило ли даже пытаться докопаться до правды. Но даже всё это меркло перед тем, что случилось практически пару часов назад, когда Ховард ещё сидел напротив Свена, красиво сжимающего длинными пальцами наполненный бокал (сразу видно, что голландец — частый гость в дорогих заведениях, судя по манере держать фужер и по сорту вина, которое он выбрал и которое Ховард едва ли вообще когда-либо пробовал) и мало-помалу замечал, как снова уходит от мира, погружаясь в мир для них двоих с головой. В мир за жизненными проблемами, конькобежными титулами и мировой известностью, а мир, где они могли делиться друг с другом всем, чего пожелает душа, и не бояться, что уже наутро вся страна будет знать об этом. Однако вино оказалось и правда отменным, и Ховард точно мог сказать, что не только не знал его вкуса раньше, но и не получал приглашения разделить бокал-другой вместе... со Свеном. Они, бывало, пили вместе, когда оба находились вдали от тренеров и напряжённости, но обычно всё ограничивалось недорогим пивом и закусками из ближайшего маркета, но сейчас... Дорогое вино, роскошная атмосфера и этот долгий взгляд Свена на него не давали Ховарду заснуть, заставляя проводить параллели между тем, как они обычно проводили время, и тем, как они провели его этим вечером. Разница между «обычно» и «этим вечером» определённо была, но норвежец не мог и предположить её причину. Но ещё удивительнее оказалось понимать, что такое новое времяпровождение ему совсем не противно. Наоборот, оно только стало толчком к раскрепощённости и полнейшей отдаче, от которого по нутру растекалось безумно приятное чувство. О да, он видел, что тем вечером Свен практически не сводил с него глаз, и временами это заставляло Ховарда нервничать и отводить взгляд, делая вид, что он не смотрит в ответ. Но посмотреть хотелось, и созданная Свеном атмосфера вынуждала Ховарда подчиняться своему до невозможности странному желанию, и тогда он понимал, что отворачиваться ещё раз ему уже не хотелось. Что-то странное творилось вокруг, что-то не давало ему спать, и если бы Ховард знал, что этажом выше предмет его раздумий тоже не может заснуть, то не стал бы удивляться. Там, наверху, в своем номере, Свен тоже ворочался с одного бока на другой, не в силах выкинуть воспоминания о проведенном с Ховардом вечере из головы, но сон не шел к нему совсем не по тем же причинам. В отличие от пытающегося докопаться до истины норвежца, Свен точно знал, что делает, и уж тем более, зачем. Хотя, если сказать откровенно, некоторые поступки совсем не входили в его планы. Он едва ли собирался окончить свой день там, в небольшом ресторане на нижнем этаже, но, однако же, все случилось именно так, и Свен раз за разом старался понять причину такого решения. Возможно, ничего необычного в том не было: слова Ховарда всего-навсего затронули личностные качества и национальные черты истинного голландца, коим Свен являлся и на бумаге, и в душе, и, тем самым, пробудили в его взрывном характере такое свойственное Свену чувство демонстрации своих возможностей. Быть может, всему виной стало чувство достоинства, требовавшее от Свена во что бы то ни стало доказать норвежцу, кто есть кто и что его слова звучат как вымысел, неважно, сказаны они в шутку или всерьез. Но существовал и другой вариант, но Свен всячески искал пути его обхода, потому что он не мог быть правдой. Что если его душе просто захотелось сделать Ховарду приятно? Что если она устала от вечного соревнования со всем и вся вокруг и решила повести Свена за тем, на что действительно стоило обратить внимание? И Свен обратил. Глупо было это отрицать. Он провел, наверное, весь вечер, впервые в жизни не вставляя слова поперек фраз Ховарда и не пытаясь перетянуть тему разговора на себя любимого. Впервые в жизни он слушал его, лишь поддерживая его реплики и развивая разговор, ведь глубоко в душе он знал, что ему не хватало его спокойного голоса. А еще той нескрываемой радости на его лице, которую он мог буквально читать в его глазах, когда их взгляды вдруг соединялись, и Ховард, к удивлению и одновременному желанию Свена, даже не пытался прервать этот зрительный контакт. Однако Свен знал, что даже не этот факт мешал ему уснуть. Все случившееся теперь казалось лишь задним фоном того, что на самом деле будоражило сознание. В тот момент он смотрел на Ховарда и не мог объяснить, почему его сердце трепетно подпрыгнуло, ударяясь о ребра, но принося в душу совсем не боль.

***

На следующий день всё повторилось. К тому моменту, как Свен и несколько его не выспавшихся друзей (что можно было сказать и про самого Свена, ведь не сумев угомонить свои мысли, он сумел заснуть только спустя долгое время и, в итоге, проспал в общей сложности часа четыре) спустились в обеденный зал, норвежцы уже успели оккупировать свой привычный стол. Свен сразу же свернул с пути, направляясь в их сторону, чтобы найти Ховарда, и обнаружил его у стола со свежей выпечкой, где тот стоял, раздумывая над тем, на что же из всего ароматного свежего великолепия должен пасть его выбор. Голландец мог буквально почувствовать на себе мелкую дрожь, в котором за долю секунды содрогнулось тело Ховарда, когда рука Свена легла ему на плечо. Эта реакция заставила его на мгновение замешкаться, подсознательно пропуская через себя мысли о том, что раньше такое его движение не отзывалось настолько странной реакцией тела друга. — На твоём месте я взял бы круассаны, — словно невзначай сказал Свен из-за плеча Ховарда, спеша убрать с него свою ладонь и подавить неуверенные нотки в голосе. — Они выглядят свежее. Ховард молчаливо повернулся, двигая плечами так, словно ему на мгновение стало холодно и он пытался согреться. Эта дрожь оказалась некстати... Норвежец провёл секунду, собираясь с мыслями, которые внезапно разбежались по углам и теперь не желали возвращаться на свои места, взбудораженные такой неожиданной реакцией собственного тела, и поднял глаза, улыбаясь другу так, чтобы скрыть внутреннее замешательство. — То есть теперь ты ещё и кулинарный эксперт? — сказал Ховард, и Свен с улыбкой заметил на небольшом блюдце в его руках два тёплых круассана, на которые указывал Свен несколько секунд назад. — Талантливый человек талантлив во всём, — гордо воскликнул Свен, выбирая и себе выпечку по душе. — Как ты? Спал хорошо? — Хорошо, — ответил Ховард, не в силах ответить правду. — Ты? — Тоже неплохо, — отозвался Свен, находясь не в лучшем положении. А что он мог сказать? Я не спал полночи, думая о нашем вечере? Я не мог уснуть, потому что думал о тебе? Эти фразочки идеально подошли бы для какой-нибудь коммерчески успешной мелодрамы, и Свен стал бы прославленным сценаристом. Вот только как бы он ни старался выкинуть их из головы, даже это не стало бы доказательством того, что он не проводил часы, пытаясь придумать новое совместное занятие. — Врёшь, — внезапно сказал Ховард, и Свен в лёгком недоумении глянул на друга. — Ты не спал до трёх ночи. — Откуда... то есть, с чего ты взял? — Я тоже сижу в Фейсбуке, Свен, и прекрасно вижу, кто и в какое время ложится спать, — рассмеялся он, заставляя Свена прикусить язык. — Очень умно, Тень, — иронично передразнил он. — Погоди-ка, а ты как узнал, что я не спал до трёх? То есть, ты тоже был на ногах, обманщик! Ховард спокойно пожал плечами. — Я не мог заснуть, — сдался он, следуя за Свеном, который с обложенной маленькими булками тарелкой направился к столам. — Симен так громко храпит? — Свен незаметно свернул в сторону, оставляя своих друзей сидеть по другую сторону зала, что не прошло мимо Ховарда. Но удивлённо покосился на друга, оглядываясь, чтобы разыскать взглядом норвежскую компанию, но понял, что Свен отдалился от того места слишком далеко. — Да нет, — ответил он в лёгком трансе, глядя, как голландец устраивается за небольшим столиком. — Я думал. — Думал, — повторил Свен, пристально глядя на Ховарда в надежде на бессловесное понимание. Оно сработало, и Ховард, ещё раз глядя в сторону оставленных друзей и решив не объяснять им ничего, уселся напротив Свена, понимая, к чему он вёл. — И о чём же ты думал три часа после нашего расставания? — Я... — Только говори правду! — прервал его Свен на полуслове. — Ты же знаешь, всё, что происходит... — ...с нами, остаётся с нами. Знаю. Слышал, — усмехнулся Ховард. — Как скажешь. — Ну так что? — Свен запустил в рот небольшой кусочек, глядя, как Ховард мысленно мечется между тем, с чего бы начать. В эти моменты он казался Свену особенно таинственным, будучи погружённым в свои множественные раздумья. Тогда на его лице изображалось то спокойствие, которого так не хватало Свену в его повседневности, и лицевые мускулы его легонько дергались, когда он обдумывал ту или иную фразу, прежде чем сказать её по-английски... Свен резко встряхнулся, прогоняя эти мысли из головы. К чему бы это любование?.. Ховард кратко вздохнул, понимая, что от правды теперь ему точно не убежать. Интересно, Свен случайно попал в слабое место Ховарда, или он действительно заметил замешательство друга, по которому и сделал выводы? — Что ж, как скажешь. Только, чур, ты тоже рассказываешь, почему не спал. Свен увлеченно двинул бровями. Эта игра была ему по душе. — Слушаю. — Так вот... Знаешь, я думал о всяком, — начал Ховард издалека, искренне стараясь избежать пристального взгляда Свена, от которого уже в который раз становилось не по себе. — Сначала о вчерашнем вечере. Да-да, и не надо так лыбиться, — Ховард с укоризненной улыбкой окинул довольного Свена взглядом, — я знаю, что это накормит твое эго, но мне правда понравилось. Я даже думал сказать тебе спасибо... — Но не сказал. — Потому что просто знал, что на следующий день ты придешь и будешь вот так нагло улыбаться! — рассмеялся Ховард. — Зато ты понял, что голландцы очень даже щедрые. Ну признай, я доказал это. — Один вечер — не показатель, — вызывающе фыркнул Ховард. — Я бы поверил, если бы ты всем своим друзьям такие посиделки устраивал. — Зачем мне все? — ответил Свен. — Я вижусь со "всеми", как ты говоришь, чаще, чем мне иногда хотелось бы, Ховард. Я дома не провожу столько времени, сколько с ними. И знаешь, у нас проходит столько совместных мероприятий, что я давно перестал их считать. — Понимаю, — к удивлению Свена согласился Ховард, — иногда мне тоже хочется убежать от всех. Нет, ты не подумай, они классные ребята, они мне как семья, и я их правда люблю, но знаешь... Просто иногда хочется видеть кого-то еще. Не кого-то, с кем можно было бы передохнуть час-другой и всё такое... а кого-то, с кем можно уехать на рыбалку в Берген, или прыгнуть со скалы на Люсефьорде. Свен вздохнул с ненавязчивой улыбкой, откусывая от булки ещё кусочек и смачно пережёвывая его. — Да-да. Внезапно Кьельд становится слишком настырным... — ...Кристоффер — слишком шумным, — подхватил Ховард, вызывая в глазах Свена игривый блеск. Кажется, в тот момент они оба подумали об одном и том же. — Ваутер — слишком привязанным. — Сверре — слишком увлечённым своим Лорри. — Но ты всё равно их любишь. — Точно как и ты своих. — И всё равно хочется сбежать ото всех так далеко, как возможно. — Зачем так далеко? Я знаю конкретное место. — Обычно я думаю о норвежской дыре, где один ничем не примечательный норвежец играет в одиночку в свои дурацкие видеоигры, пока никто не видит. — Или о ком-то, кто в моменты, когда ничем не примечательный норвежец мёрзнет в своей норвежской дыре, сидит на заднице в Нидерландах и кадрит девчонок. — Ты понимаешь, почему я сделал это для тебя? — Я понял это сразу, и только потому и пошёл. Свен широко улыбнулся, не находя других слов для того, чтобы продолжить этот совершенно завершённый разговор. Ну конечно же он знал. Он знал это вчера, позавчера, неделю, месяц, год назад, и едва ли когда смог бы отказаться он его общества. Ховард редко с кем позволял себе говорить то, что действительно творилось у него на душе, но Свен поставил условие, и Ховард не стал ему противиться, чему голландец был несказанно рад... и за что был безумно благодарен. Ему самому донельзя надоела ложь вокруг. Лживые улыбки, за которыми скрывается только фанатичное обожание, лживые слова ради автографа а фотографии, лживые касания его многочисленных партнёрш, преследующие похоть, не более, лживые слова, сказанные для проформы. В его жизни было так мало правды, что он сам зачастую переставал верить себе, но сейчас, когда момент стал снова слишком неловким, когда оторвать взгляд от холодного, но безумно глубокого взгляда Ховарда оказалось сверх дарованных сил, Свен перестал думать об этом. Ховард же смотрел на него в ответ, словно пытаясь найти причину такого поведения друга, которого раньше за ним не замечалось. В этот момент до него неясно долетели его слова: — Теперь ты... — Что я? — Почему ты не спал? — спросил Ховард, и Свен резко отвернулся, укоряя себя за свою неосторожность. Что-то изменилось... Что-то заставило его во второй раз поймать себя на своей невольной слабости. Пора взять себя в руки, Свен Крамер. Свен мельком взглянул на часы. Возможно, уходить сейчас будет не самым вежливым шагом в его жизни по отношению к Ховарду, но команда не станет ждать его одного. — Хочешь поговорить об этом сегодня вечером? — вырвалось из уст Свена, и тот вздрогнул от того, как неконтролируемо его мысли стали вырываться словами и материализовываться в дела. — Вечером? — К чёрту всё, Хов. Поехали, прокатимся на двух колёсах. Я знаю хорошие места, здоровские маршруты. Встретимся в пять у входа и погоним подальше отсюда. Не на Люсефьорд, но как можно дальше. Поехали. Поднимаясь с места, Свен мог только видеть, как норвежец расплывается в той самой улыбке, когда кто-нибудь говорил о том, что по-настоящему дорого его сердцу и без чего тот просто не мог прожить. Он молчал с секунду, после чего негромко ответил: — Поехали. *** Прошло девять месяцев с тех пор, как Ховард исчез за дверьми автобуса, готового отправить всю норвежскую команду в аэропорт, где ближайший рейс до Норвегии унесёт её в родные края. В тот день солнце светило особенно ярко, к удивлению Свена, в душе которого тогда крылись совершенно противоречивые чувства. Но сейчас улица медленно погружалась в ранние сумерки, и воздух сковала противная слякоть, на которую ни один здравомыслящий человек не выйдет добровольно, если в том нет особой нужды. Солнца было не видать весь день: его, как и всё небо над Нидерландами, сковали промокшие и наполненные влагой тучи, готовые вот-вот обрушить на маленький городок свою природную мощь. Сегодня ночью небеса вряд ли взглянут на уснувшие улицы своими ясными глазами-звёздам и едва ли получат ответный взгляд миллиона светлых глаз — окон домов, из которых по-домашнему тепло будет струиться яркий свет ламп. Было нечто завораживающее в этом молчаливом диалоге света в ночи, но сегодня город не услышит ответа. И небо будет плакать по утерянному шансу новой встречи, омывая его своими слезами. Свен, впрочем, снова, как и девять месяцев назад, испытывал чувства, совершенно противоположные погоде. Он, в противовес скучающему городу, как раз-таки ожидал своей встречи, и ждать слишком долго её не пришлось. Ховард появился несколькими минутами позднее Свена, одетый в утеплённую верхней спортивной курткой велоформу и ведя за собой спортивный велосипед. Недостатка в спортивном инвентаре, а уж тем более в велосипедах в Нидерландах — в Нидерландах! — не то что не было, об этом не могло идти и речи, а потому Ховард выглядел вполне довольным. Это нескрываемое счастье Ховарда заставило Свена снова улыбнуться. В который раз за день. — Ну что, — сказал Ховард, застёгивая на голове шлем. — Поехали? Свен оттолкнулся от земли, устраивая ступни в педалях, и с этого момента время потеряло ход. Он молча вёл Ховарда за собой, выруливая на велосипедную дорожку, и их путь теперь лежал прямо, не сворачивая в стороны. Это был один из любимых маршрутов Свена, протянувшийся на несколько километров вдоль самых длинных улиц Херенвейна, и нравился он ему именно за это. Его всегда увлекала ночная жизнь. Вид города, сменившего обычные одежды на сшитые из цветных огней и света фонарей наряды, кружил ему голову, увлекал за собой и каждый раз заставлял поддаться искушению и упасть в его завлекающие объятия ночных заведений, громкой музыки и забытья. Свен не знал другой жизни. Он жил вместе с ритмом города, верил, что именно в ночи творится его настоящая, не запылённая дневной рутиной жизнь. И потому катить по прямой дороге было спасением для очарованного разума голландца. Очарован он был сегодня сполна, но едва ли мог признаться себе, что не видом погружающегося во тьму и новый свет города. Он с трудом подавлял отчаянное желание смотреть на крутящего педали в непосредственной близости Ховарда, который не отставал от Свена ни на метр, ни на полметра. Что говорить, в этом деле ему, как и многим другим конькобежцам, не было равных, и не заметить, что ощущение этого полёта сквозь воздух по гладкому асфальту, чувство напряжения в икрах и ветра в ушах значило для Ховарда гораздо больше, было невозможно. И Свен не заметил, как оказался очарован. Очарован этим упорством, за которым, возможно, он ещё скрывал легкую, уже только изредка отдающую в колено боль, а возможно, и счастье, которому, в силу нордического сдержанного нрава, не мог дать полной воли. Но это было не столь важно, нежели то, что творилось у него на душе при виде норвежца, и это не могло не радовать... и не пугать одновременно. Когда ветер слегка успокоился, Свен наконец свернул с пути, краем глаза наблюдая, что норвежец следует его примеру. Он не считал минуты и часы, но ему казалось (если отбросить чувство того, словно они катались вечность), что они ехали не менее часа, успев добраться до конца дороги и проделать полпути назад. Ховард смутно понимал, куда нелёгкая понесла его голландского друга, но не верить ему казалось абсурдом, и тот решил просто посмотреть, куда, в итоге, приведёт его судьба. Где-то неподалёку показался опустевший парк, и Свен ехал по сужающимся дорожкам, пока не ударил по тормозам около свободой скамьи, коих вокруг было множество, но остановиться Свен решил всё-таки не у первой попавшейся, зная, что на то есть причины. Он слышал, как Ховард, утомившись, пытается отдышаться и падает на холодную скамью, на ходу снимая с себя шлем и позволяя несильному, но мерзловатому ветру взъерошить волосы. Свен опустился рядом с другом, вытягивая ноги и устало откидывая голову на спинку. Свет стоящего рядом фонаря осветил их фигуры, от которых на поверхность крашенного дерева упали две тени. С минуту между друзьями царила полная тишина, пока со стороны Свена не послушался тихий смешок, на который Ховард поспешил оглянуться, и уже в следующую секунду из груди обоих вырвался искренний смех, смешанный со вздохами и шумом гнущихся под ветром голых ветвей. Атмосфера между ними определённо была теплее окружающей их непогоды. — Это было здорово, — отозвался первым Свен, утирая пальцами мокрый лоб. — О да, — пытаясь подавить новый приступ смеха, сказал Ховард. — Хотя у вас тут очень мерзко. — Зато не жарко. — Ага. Свен долго смотрел ввысь, пытаясь разглядеть среди сгустившейся облачной массы хоть какие-то просветы. Тяжёлое дыхание Ховарда сбоку удивительным образом заставляло его самого дышать ровней. — Ты обещал рассказать... фух... — прервал молчание Ховард, обрывая фразы на то, чтобы восстановить свои ритмы, — почему ты не спал... Свен так и не оторвался от созерцания неба, продолжая смотреть в толщу туч. — Ты удивишься, — проговорил он, — но я тоже думал. — О чём же? — О том, что, чёрт возьми, в моей жизни так мало правды. Вечно куда-то спешу, вечно чем-то занят, всё в этой жизни расписано по секундам. Я даже, чтобы вырваться сейчас с тобой на заезд, переговорил с целым штабом. Это мерзко. — А не перепил ли ты случаем вчера? — хохотнул Ховард под ухом. — Чего это тебя на философию потянуло? На тебя не похоже. — Ты же знаешь, меня вечно тянет на философию, когда я с тобой. На этих словах Свен наклонил голову, встречаясь взглядом с улыбающимся норвежцем, который принял позу Свена и теперь смотрел на друга, заставляя его улыбку постепенно сползать с лица. Её место заняло то выражение лица, которое неволей появляется, когда в голову приходит осознание чего-то, на что ты долгое время искал ответ, и сейчас он наконец замаячил где-то на недалёком горизонте, до которого, кажись, рукой подать... Свен путался в догадках, из-за физической ли перегрузки так стучит его сердце или всё-таки по какой-либо другой причине? — Знаешь... тогда я признаюсь, — снова заговорил Ховард. — Я тоже был с тобой не конца честен. — Правда? В чём же? — Когда говорил сегодня про свои мысли ночью. Там было ещё кое-что... я думал сказать, но потом засомневался. Свен присел ровнее, внимая словам друга. — Говори. — Я знаю, тебе, может, это чуждо... но я волнуюсь перед завтрашней гонкой. — Все волнуются, — развёл руками Свен. — И я волнуюсь, иначе... иначе не может быть. Иначе тебе просто всё равно, если ты не волнуешься. — Нет, понимаешь, это не то волнение. Я думал об этом ещё в самолёте, потом в аэропорту, и вот прошлой ночью... — Голос Ховарда становился всё более неуверенным, и Свен подсел чуть ближе, чтобы дать понять другу, что всё в порядке и он поддержит его в чём угодно. — Не бойся. Скажи мне, в чём дело? — Вдруг они забыли меня? — наконец сказал Ховард. — Ну... знаешь, я облажался в прошлом сезоне, пропустил два месяца нового, так, может, я уже просто пустое место? — Да ты издеваешься, Ховард, — сказал Свен, и норвежец поднял на него глаза. Обычно Свен называл его полное имя только в минуты, когда был особо серьёзен в своих словах. — Да у тебя поклонников больше, чем у вашей королевы. Ты серьёзно думаешь, что люди забыли тебя только потому, что ты показываешь результаты временно ниже обычных? — Свен, посмотри на Сверре! Посмотри, куда он поднялся! Посмотри, насколько выросла армия его фанатов! — воскликнул Ховард. — Посмотри на Лорри, он всё сильнее в спринте, посмотри на Эспена... они все стали лучше. Я теперь не только-только пришедший в сборную парень. Я теперь самый старший. Публике нужны новые лица. — Если бы публике действительно нужны были новые лица, они забыли бы о Йохане Улафе Коссе, о Фалько Зандстре, об Адрианусе Схенке, обо всех. Ховард, твоё состояние наоборот заставило всех поволноваться! Ты только представь, как трепетно они ждут тебя после девяти месяцев разыскивания статей о тебе и вычитывания новостей о твоём состоянии! Они ждут твоего обещанного реванша, Тень. Только задумайся. Представь, как взорвётся арена. Ховард тихо улыбнулся Свену, стараясь выразить своей улыбкой ту благодарность, которую невозможно было высказать словами. — А твоя семья, — не унимался Свен, — родители, Бьорнар, Хеге — Хеге! Она вообще тебя будет прямо на овале поддерживать! — Точно, — оживился Ховард. — Кстати, они обещали прийти смотреть на нас всех в Хамаре вместе с Ингрид. Свен внезапно стал серьёзным. Что-то он не припоминал родственников Ховарда с таким именем. Может, у него есть какая-нибудь внебрачная сестра? Дочь? Нет, это вообще какой-то пьяный бред. У него ведь не то что жены, даже девушки нет. — Ингрид? Девушка Бьорнара, да?.. — Ах, нет, — засмеялся Ховард. — Я совсем забыл сказать. Помнишь ту девушку с завитыми волосами, которая подносила цветы на награждения в Викингскипете? — Ну помню, и что? — настороженно сказал Свен, чувствуя, как всё расположение духа проваливается куда-то вместе с настроением. — В общем... как бы сказать... — замялся Ховард на мгновение. — Я ей вроде бы как нравлюсь. Свен усмехнулся, но на этот раз с тяжёлым сердцем. Подозрительно тяжёлым. — Ты нравишься тысячам девушек в Норвегии и за её пределами. Многие из них желают от тебя детей, Хов. Я не удивлён. — Нет, ты не понял, — замотал головой Ховард. — Мне кажется, она мне тоже нравится. Слова гулко отозвались у Свена в голове. Он мог поклясться, что весь мир в тот момент как-то поблёк. Сердце вновь подпрыгнуло, как в прошлую ночь, но на этот раз с каким-то не совсем приятным чувством. Свен не мог понять, что происходит. Слова Ховарда страшным эхом повторялись в мыслях, заседая глубоко внутри и заставляя всё нутро тревожно сжиматься от странного рода уныния. И, самое главное, он не мог понять, почему его слова сыграли с ним злую шутку. Почему вместо того, чтобы искренне порадоваться за вечно одинокого друга, в его голове засело прочное желание увезти его подальше от этой неизвестной девушки, затащить его в глухую комнату и запереть его на сотни замков, чтобы не отдавать никому. Почему вдруг на душе стало так... тяжко? — Мы договорились встретиться в Хамаре, — тем временем весело продолжал Ховард. — Ты знаешь, она живёт за городом, и ей трудно приезжать часто, поэтому приходится заранее обговаривать эти моменты... Свен? Свен, всё в порядке? Свен молча посмотрел на Ховарда, не говоря ни слова, на какой-то ещё более-менее незамутнённой частью разума понимая, что надо ответить хоть что-то, пока Ховард не заметил неладное. Он выдавил кислую улыбку, впервые не желая улыбаться вовсе, и ответил: — Да, всё просто супер. Нам надо вернуться. Нас будут искать. Всю обратную дорогу Свен старался не смотреть на Ховарда, опасаясь, что в противном случае он может сорваться. И он отказывался смотреть на него, пока не сумеет разобраться в том хаосе, что творился в душе. Всё-таки погода не врала насчёт его состояния. Хоть кто-то был с ним честен.