Невидимый

Новогодняя вечеринка получилась совершенно грандиозной. От былого уюта и узкого круга родных не осталось и следа. И если Рождество голландские ребята проводили в семейном обществе, то на Новый год было решено гулять до самого утра, не заботясь ни о чём, кроме состояния своих бокалов, которые обязательно должны быть всегда полными. Парни и девушки из голландской конькобежной команды единогласно решили организовать самую зажигательную вечеринку года, и потому, учитывая размах мероприятия, выбор места сразу же пал на дом Свена. Однако, едва представив, как его драгоценного имущества — не важно, простого бокала, дорогущей плазменной панели или же даже банально пола — коснётся хоть какой-то частью тела Йоррит, Свен сразу же поспешил придумать иное место для их празднества. Он просто не сможет простить себе, что добро, нажитое годами упорного труда, может быть просто-напросто разбито, разорвано или испорчено пьяно неуклюжим Йорритом. А пить они все собирались много. К сожалению для Свена, другого подходящего места так и не нашлось, а потому, убедившись, что за его долговязым соперником будет внимательно присматривать специально прилетевшая из Америки невеста, он скрепя сердце дал согласие. В ту ночь никто из них не сомкнул глаз. Алкоголь лился рекой, и поначалу бдительный к сохранности своего дома Свен сам забылся в радости, веселье и всеобщем нетрезвом ликовании и позабыл, почему вообще пытался отказаться от столько прекрасного события. Шампанское и пиво, под утро неотличимые друг от друга и потому легко мешающиеся вместе, обострили его чувства, и он мог поклясться, что где-то к раннему утру он мог отчётливо уловить витающий в воздухе запах едкой страсти. Конечно, ребята не скупились на сопровождающих: по большей части, ими являлись их девушки, а так как комнат, где можно укрыться, в доме Свена было предостаточно, но и ждать тоже было ни к чему. Как истинный хозяин вечеринки, Свен продержался до конца, и только когда до изнеможения измотанный Кьельд улёгся спать прямо на полу, где уже, подложив взятую с дивана подушку под голову, пьяно дремал Ян, Свен позволил себе присоединиться к ним. Следовать их примеру, однако, он не стал. Каким-то образом диван остался свободным, и Свен просто рухнул на него, не различая ни цветов, ни очертаний, ни звуков — совершенно ничего, и мир для него растворился в небытие. Только телефон тихонько тренькнул в спёртом воздухе, оповещая хозяина о сообщении. Но Свен к тому времени был уже далеко за пределами реальности... Ему редко снились сны, и тем более — когда у него выдавался настолько насыщенный вечер. Он был из тех людей, чьи сновидения зависели от дневной нагрузки: чем она больше, тем меньше шанс увидеть во сне что-нибудь приятное (а то и вообще хоть что-нибудь) — а учитывая, что вся жизнь Свена почти полностью состояла из убийственных тренировок, всё, чего он желал от сна — это, собственно, сам сон. Он не заботился о том, что привидится ему в ночи и привидится ли вообще, он лишь желал пару-тройку дополнительных часов простого отдыха в постели, которых всегда не хватало, и, наслаиваясь друг на друга, они создавали сутки недосыпа. Но случались ночи, когда разум Свена расцветал, являя ему сны, которых не увидеть человеку с рутинной работой. Такие сны приходили редко, а потому были намного ярче и реальнее тех, что видел человек, имеющий шанс любоваться картинами сознания каждую ночь. И в такие ночи... Свену часто хотелось не просыпаться вообще, лишь бы остаться в этом воображаемом мире надолго. То, что в новогоднюю ночь случаются чудеса, говорят недаром. И именно этой ночью, когда Свену в самую последнюю очередь приходила мысль о сновидениях, он загрезил — так, что, очнувшись, он ещё очень долго чувствовал трепет в своём теле от одной лишь мысли о том, что ему привиделось, и не мог выбросить из головы идею, что этот сон не был реальностью. Покинув пределы реальности, Свен очнулся на другом берегу, причём как в прямом, так и в переносном смысле. Кромешная тьма рассеялась, и изумленный и ничего не понимающий голландец раскрыл глаза, пытаясь привыкнуть к свету, однако долгое время лишь защищался от невероятной силы его сияния, пытаясь прикрыть сощуренные карие глаза рукой. Всё кругом чудилось ему сплошной массой, бесконечным пространством ослепительно белого цвета, посреди которого, поддерживая локтем вес своего торса, лежал он сам. Каким-то непостижимым для Свена образом этот свет заставлял его чувствовать себя совершенно беспомощным посреди рассеянного в квантах света мира, не в силах даже просто раскрыть глаза, чтобы столкнуться с этой новой, неизведанной землёй лицом к лицу, но увы! — кажется, этот мир никогда не слышал о коньках и величии его персоны. А потому он лежал посреди неизвестности, принимая в душу законы нового мира, впуская в неё осознание того, что теперь вся прошлая жизнь не имеет значения... В этот момент его ослепленные глаза начали улавливать едва прорезающиеся на горизонте очертания, рассеянные, словно дымка, и сердце голландца ёкнуло, стоило ему понять, что он снова видит цвета. Его чувства пробуждались вновь, и холодные пальцы снова показались Свену своими, способными ощущать, осязать, принимать миллионы поверхностей и чувств на свои тактильные рецепторы. Свен неуверенно подвигал рукой, стараясь медленно сжать пальцы, чтобы снова ощутить запотелые ладони, но вместо этого они увязли в чём-то сыпучем и постоянно меняющем форму, словно песок... И ощущение не подвело его. Спустя минуту, когда его взор стал чистым, а тело вновь обрело способность подчиняться велениям разума, Свен оглянулся вокруг. Он действительно очутился на другом берегу, сплошь усыпанным светлым, почти белым песком. И его босых ступней едва лишь касалась морская волна. Внутренний голос твердил ему встать, и Свен подчинился, не в силах задумываться над смыслом того, что делал. Это море до боли напоминало ему воды покинутого Северного моря: оно бушевало и ласкало берег одновременно, оно вздымалось синей грудью к нему и разбивалось о смертельный край, уходящий глубоко под воду, заставляя Свена чувствовать мельчайшие капли, оседающие на коже. Вот только это море, куда ни посмотри, не имело конца, точно как и песчаный берег, уходящий далеко-далеко и сливающийся с небом где-то, где в оставленном мире Свен мог бы видеть горизонт. Свен был один в этом молчаливом мире, где только ветер шептал ему в уши свои древние песни, а он роптал, чувствуя себя совершенно покинутым на безымянном берегу безымянного мира. Он отвёл взгляд от всепоглощающих глубин моря, чтобы взглянуть на самого себя. Его ступни утопали в вязком мокром песке, ощущая, как волна окатывает их холодным касанием, а тело было облачено в чёрное. Чёрная рубашка, похожая на ту, что Свен надевал каждый раз, как хотел добиться жаркой ночи от незнакомки, облегала тело, а ноги обхватывала мягкая ткань свободноватых чёрных брюк, трепеща на ветру. Всё это казалось Свену некой рефлексией на собственную жизнь, вот только он не мог найти нужную грань соприкосновения двух реальностей, которая объяснила бы всё. Что ж, кажется, он застрял здесь надолго, а значит, времени всё обдумать будет предостаточно. Пока что Свен видел лишь один правильный путь — вдоль побережья. И он тронулся с места, подгоняемый ветром в спину и не сводящий глаз со свинцово-изумрудных волн, то ли приглашающих в свои объятия, то ли грозящихся похоронить его под своей толщей. Совсем скоро Свен потерял ощущение сновидения, начиная верить в реальность происходящего. И ему впервые стало страшно — страшно по-настоящему, не сравнимо с тем, что он испытывал перед гонками. Свен понял, что уже никогда не сможет вернуться на лёд. Никогда не почувствует это замирание сердца, когда все его чувства работают сверх нормы и заточенное лезвие толкается от гладкой поверхности. Никогда больше не увидит друзей, не посмеётся с Кьельдом, не выйдет из себя от язвительных колкостей Йоррита, не проедется по мокрым дорогам с Ваутером. Больше никогда не забежит в родительский дом, чтобы разделить момент такой редкой встречи с мамой. Никогда больше не почувствует всплеска адреналина, когда тело пронзают волны удовольствия от близости с кем-то. Уже никогда не сможет даже приблизиться к этому трепетному моменту с тем, о ком сейчас тосковало его сердце, наверное, больше всего... Свен ругал себя. Ругал за то, что пренебрегал встречами с любимой матерью, вместо этого загоняя себя в рамки мнимых удовольствий. За то, что срывался на друзей временами и клял Йоррита, который, на самом деле, казался ему неплохим парнем, только гордость мешала в этом признаться. За то, что так долго метался, не видя истинной судьбы у себя под носом. В этот момент его сердце замерло, и его удары заглушил шум прилива. На самом краю берега, где-то, где земля встречалась с небом, он заметил нечто белое, и чем ближе Свен подходил к этому силуэту, тем отчётливей различал в нём фигуру человека. Человек! Значит, здесь всё же есть люди! Живые люди из плоти и крови, с мыслями, чувствами, разумом! Он даже не успел понять своего счастья, как ноги сами понесли его вперёд, превращая шаги в бег. Но приблизившись до предела, когда между ним и незнакомцем, облаченном во всё белое, оставалось не меньше пары метров, он внезапно остановился, не веря своим глазам. Эта сильная спина. Эти светлые волосы. Этот спокойный, тихий образ, такой отличный с происходящим вокруг. «Ховард...» — сорвалось шёпотом с губ Свена, и мужчина обернулся, встречаясь с глазами голландца своим ледяным и горячим взглядом. Ховард смотрел на Свена, и с каждым ударом его взбудораженного сердца он начинал понимать, что больше не хочет возвращаться. Этот взгляд, по пронизывающей силе равный с силой волны, заставлял его чувствовать себя ничтожным пред этой силой, и её не хотелось подчинять. Он подминал под себя многих, он пренебрегал чувствами сотен людей, выставляя только свои на самое важное место, но чувства этого человека... Им хотелось верить. Им хотелось отдаться, захлебнуться в них и слушать, слушать, как собственное дыхание сливается воедино с тем, другим. Ховард смотрел на него, а Свену казалось что он смотрит насквозь, обнажая всю его сущность. И, чёрт возьми, Свену хотелось утонуть. Утонуть в нём и не возвращаться. — Ты узнаёшь меня, Ховард? — сказал он во влажный воздух, делая шаг навстречу, и его норвежский друг улыбнулся ему в ответ. — Конечно же узнаю, Свен, — и слова разбились вместе с приливной волной на тысячи брызг. Свен позволил себе приблизиться к Ховарду настолько, что между ними оставалось пространства не больше, чем в одну ладонь. Ему казалось, — может, так и было, а может всё же только казалось, — что Ховард мёрзнет на пронизывающем ветре, и потому подумал, что от его общества ему станет хоть немного теплее. Он всегда казался таким холодным... — Что ты тут делаешь? — спросил Свен, не представляя, какой ответ хочет услышать. Ховард только спокойно улыбнулся, не делая шагов назад, что подарило Свену какую-то надежду. — Не знаю, — пожал он плечами, и Свен не стал удивляться этим словам. — Я могу сказать, что ты тоже не знаешь, но мы всё же здесь. Ты и я. — Ты и я, — повторил Свен, словно заклинание, пробуя слова на вкус, стараясь к ним привыкнуть. Он всегда думал, что эта фраза таит в себе только обязательства и вечную подотчетность друг другу, но никогда не полагал, что повторять её снова и снова в голове станет так... приятно. — Да, ты и я, — сказал Ховард и обратил взгляд на море. — Я, если честно, тоже удивлён увидеть тебя здесь. Я думал, что застрял здесь в одиночестве. — Я тоже, — улыбнулся Свен, протягивая руки и кладя их на плечи норвежца, стараясь не выдать своего трепета и привыкнуть к этому касанию. — Наши мысли схожи. Ховард, однако, продолжал смотреть вдаль, словно не замечая порывов друга. — Могу поспорить, — сказал он. — Схожи, но не полностью. Ты ведь чувствовал себя неловко, когда очутился здесь, я прав? Одиночество не для тебя. Тебе нужен кто-то, иначе тебе кажется, что тебя все оставили. Свен не сводил взгляда с повернутого в профиль лица друга, едва подавляя желание прижать его к груди. Вместо этого он слушал его... — Я не такой, — продолжал он. — В Норвегии я часто уезжал на неделю или две в Берген... или на фьорды... снимал домик на берегу озера и оставался там совсем один. Мне казалось, что время остановилось, я был один в целом мире... и мне это нравилось. Свен снова поймал себя на мысли, какими же разными всё-таки были они с Ховардом, и сейчас даже их облачение говорило об этом. Он протянул руку, чтобы мимолетом убрать светлую прядь с лица норвежца, и тот снова посмотрел на Свена. — Но здесь ты не один, — полушёпотом сказал он, — и ты не хочешь, чтобы я уходил. — Нет, а разве должен? — ответил Ховард тихо. — Ты ведь тоже не хочешь уходить. Они стояли на берегу моря, — белое и чёрное, Огонь и Лёд, Свет и Тень, — Свен приобнимал Ховарда за плечи, а тот наконец сделал шаг навстречу, положивший конец расстоянию, и позволил себе спокойно устроить голову на груди Свена. Всё это слишком напоминало сцену из романтического фильма... и снова возвращало Свена к мысли, что он всё же лишь видел сон, потому что в реальности... Что ж, если это сон, значит, можно сделать что угодно, сказать, что угодно, и это навсегда останется в другом мире. Так, может, стоит попробовать? Хотя бы здесь, хотя бы раз... — Я, кажется, понял, где мы, — внезапно послышалось в воздухе, и Свен снова потерял былую решимость. — Где же? — спросил Свен, и Ховард оторвался от его груди, смотря ему прямо в глаза. — Мы там, где нет тебя и нет меня. В этот момент новый мир снова стал светлеть, цвета смешиваться воедино, всё больше сливаясь с белой одеждой Ховарда, и Свен испугался, что снова придётся расстаться, снова потерять его... Вдруг его снова уносит в мир, где нет ни души? Он пытался зацепиться за исчезающее в белизне тело норвежца, не замечая, как его собственное само начинает рассеиваться миллионами невесомых частиц, и, прежде чем всё вокруг окончательно растворилось, он услышал тихий отклик издалека. «Мы там, где есть ты и я».

***

Спустя два для Свен сидел на сумках в аэропорту Херенвейна, как и сотни раз прежде, но на этот раз его сердце билось в сотни раз быстрее. Все рождественские и новогодние дни он провёл буквально на собранных чемоданах, и казалось, что наступившего дня отлёта на Чемпионат мира в Россию Свен ждал гораздо больше, чем, собственно, самих праздников. Что было абсолютной правдой. Он не мог вспомнить, чем занимался в новогоднюю ночь, не помнил, как дожил до утра, не понимал, как столько людей разом оказалось в его доме, зато прекрасно помнил момент, когда душа покинула тело и перенеслась в тот, иной, мир, который в те мгновения казался реальнее настоящего и покидать который хотелось буквально переступив через себя. «Мы там, где есть ты и я...» — эти слова не шли из головы, находили его повсюду, сидели рядом с ним на чемоданах, преследовали его на паспортном контроле, сопровождали его через всю Европу и ещё полстраны необъятных размеров вплоть до холодного Челябинска, где его ждал русский холод и жаркий приём болельщиков, которые считали дни до наступления знаменательного дня. Впрочем, до самого чемпионата оставалось ещё несколько дней, и Свен понял, что раскатал губу. Для начала, помимо всего прочего, ему предстояло сразиться со сменой часовых поясов, прежде чем он сможет перейти к покорению чего-то гораздо более важного. В то время, как самолёт с голландской командой пролетал где-то над Восточной Европой, в челябинском отеле, забронированном специально для конькобежных сборных, уже вовсю кипела жизнь. И, если быть точнее, особенно бурно она кипела на одном из этажей, куда, разморённые, уставшие, но не потерявшие интереса и предвкушения уже заселялись норвежцы, на ходу распределяя номера. На этот раз Ховард решил поселиться один, чтобы как следует высыпаться перед ответственными гонками, в которых он не надеялся взять подиумные места из-за всё ещё недостаточно хорошей формы, однако не желал ударить лицом в грязь. Или в лёд, что было бы гораздо плачевнее. В отличие от Свена, для Ховарда эти, казалось бы, жалкие два дня выдались особенно насыщенными в эмоциональном плане. Его сердце постепенно принимало новые чувства, успевая бороться с придирчивым разумом, решившим внушить Ховарду, что за каких-то три недели перейти с одной стороны «фронта» на другую невозможно, что ему, отъявленному натуралу, влюбиться в мужчину нельзя, что он лишь внушает это самому себе, однако сердце... его не обманешь. А потому Ховарду параллельно приходилось принимать ещё две мысли, одна из которых твердила, что встреча пройдёт как нельзя прекрасно и он сможет вести себя адекватно рядом со Свеном, а другая... Другая жалела Ингрид, которая по старой привычке присылала Ховарду оно сообщение за другим в безнадёжных попытках что-то изменить. Скрепя сердце, Ховард отвечал ей, отвечал как можно более нейтрально, но и не сухо, чтобы девушка не подумала, что таким образом он лишь делает вид, что ему небезразлична её судьба, однако с каждым новым словом, напечатанным на широком экране, он всё яснее давал понять — назад дороги нет. Его выбор окончателен, теперь осталось только как-то дать об этом знать другому. Из мыслей Ховарда не просто вытянули, а вырвали самым наглым образом. — Ну Ховард! — послышался обиженный возглас, и бедняга Ховард, помолившийся всем богам, которых только знал, во время долгого перелёта, взмолился ещё раз, чтобы разговор на этот раз получился коротким и, желательно, только по существу. — Что «Ховард»? — сухо откликнулся он из-за спины. — Чего тебе, Крис?! — Можно к тебе? — с надеждой проговорил Кристоффер, заставляя Ховарда раздражённо сжать пальцы в кулаки. — Нет, — коротко ответил он. — Я сказал, в Хамаре. Не здесь. — Я что мешает нам начать здесь и сейчас? — воскликнул он в сердцах, не замечая многозначности слов. По компании юных друзей прокатился тихий смешок, однако Ховарду всерьёз было уже не до шуток. — Крис, твой незакрывающийся рот мешает нам, — сказал он твёрдо. — Я тебе что сказал? Ты не докапываешься до меня всё время до самого Хамара, и тогда и только тогда я пускаю тебя пожить к себе. А ты что? — А что я? — невинно открестился Кристоффер. — Я был паинькой. — Паинькой ты был шесть часов в день. Пока спал. Кажется, в тот момент у Кристоффера кончились аргументы, и Ховард расслабленно выдохнул, радуясь в мыслях, что ему не придётся продолжать этот бессмысленный обмен словами. Однако в этот момент он заслышал ровное дыхание рядом с ухом, и в следующую секунду он вздрогнул от интимности тона шёпота Кристоффера, с которым он заговорил. Не говоря уже о самих словах... — Или ты снимаешь одиночный номер, чтобы Свену было куда идти ночью, м-м-м? Ховард не удержался и со всей силы ткнул Кристоффера локтем в живот, наблюдая, как кот корчится от резкой боли. В его планы не входило покалечить друга, но отчего-то то, как Кристоффер обрёл внезапную способность молчать и потирать ушибленный живот, заставило Ховарда расслабленно выдохнуть. Он закрылся в собственном маленьком владении, уже не замечая двусмысленного хихиканья Кристоффера и всей молодой компании, бросая сумки на пол и располагаясь на свежезастеленной кровати. Сон сидя в салоне самолёта не был бодрящим, скорее, наоборот, и Ховард не стал противиться настигающей слабости. Несколько минут — и он сладко дремал, чувствуя, как сознание расплывается тёмной дымкой и уносит прочь все звуки и возгласы, доносящиеся из коридора... Проснулся он по воле собственной забывчивости, когда в кармане джинсов громким звоном разразился телефон, и бедняга норвежец моментально проснулся, ругая себя за рассеянность и привычку оставлять звук телефона включённым на ночь. На ощупь схватившись за металлический изгиб корпуса пальцами, он вынул аппарат, пытаясь проморгать заспанные глаза, чтобы различить расплывающиеся буквы на экране. То, что он прочёл, заставило его моментально позабыть про сон и спорхнуть с кровати, почти бегом мчась к лифтам. Свен отправил ему сообщение о том, что он в компании голландских ребят уже подъезжает к отелю, уже находясь в холле у стойки администратора и руководствуясь чистой логикой: Ховард наверняка устал не меньше самого Свена, а значит, ему потребуется некоторое время, чтобы привести себя в порядок и спуститься. Таким образом, Свен думал, что увидит норвежца минут так через пятнадцать, когда очаровательная русская девушка закончит сверять данные прибывших голландцев и заселит их в предварительно заказанные номера. Но сухой голландский расчёт проиграл рвущимся навстречу желаемому чувствам. Уже в следующую минуту двери лифта разъехались в сторону, и сердце Свена застучало быстрее, а потом и вовсе замерло — конечно, не в буквальном смысле, на ему показалось, что совершенно реально. Оставив Хербена присматривать за сумками, он сделал несколько шагов навстречу, прежде чем Ховард оказался в его объятиях, таких же крепких и столь же долгожданных. Но на этот раз Свену было всё равно, кто следит за ними из-за углов и пытается заснять их в столь откровенном действе. Это был Ховард, которому оставалась всего пара часов до того, как стать его Ховардом. Обернись Свен сейчас, он не заметил бы никого, кто смотрел бы на их объятия. Никого, кроме пары карих глаз его лучшего друга-оппонента, постепенно теряющего надежды на победу в затеянной им игре. Действия и жесты могут врать, но то, что Кьельд мог рассмотреть в глазах Свена каждый раз, как в разговоре появлялось имя Ховарда, уже никак не могло сойти за ложь. Свен больше не играл. Он всерьёз влюбился, а значит, у Кьельда почти не осталось шансов. Он не знал, радоваться ему за друга или же нет. Отпустить его теперь казалось немыслимым, невозможным, против этого выступали восстанием и душа, и тело, но Свен знал, что сделать это было необходимо. Необходимо, чтобы встретиться вновь, подальше от посторонних глаз, поскольку в глубине души... Свен думал об этом весь день. Взвешивал за и против, искал способы, как показать, как доказать, как заставить самую недоступную пассию в его жизни пойти на решающий шаг. И выбора, как оказалось, больше не было. Потому что когда чувства вскипают, когда имя и лицо одного-единственного человека не идут из головы, когда даже сны приводят его к одной простой истине, медлить просто нельзя. Он не знал, каким образом, не знал, как быстро, но точно знал, что либо они оба перешагнут за черту сегодня, либо останутся разделёнными до конца. Но именно для этого Ховарда стоило отпустить всего на пару часов... Он знал, что если очень хорошо попросить о чём-то русского человека, то он устроит для тебя что угодно. Тысячу раз извинившись перед самим собой за временное предательство верности объекту своих чувств, Свен растянул губы в очаровательный улыбке, которую использовал, когда действительно намеревался просить очень хорошо. Ведь девушка за стойкой администратора была такой симпатичной, такой молодой, а Свен таким горячим... Прости, дорогая, подумал он украдкой, за то, что я поиграю с тобой ради реального счастья.

***

Свену потребовалась всего пара-другая минут, несколько заигрывающих улыбок и личный автограф в блокнотике девушки, чтобы та согласилась исполнить его авантюрную просьбу, о которой, по поставленным условиям, не должен был знать никто, кроме них двоих. Ещё несколько сказанных словно невзначай комплиментов — и она оказалась в полной власти Свена, которому от неё нужен был, по сути, только способ добраться до нужного ему места, куда простым смертным вход был строго запрещён. Но так как Король трека к ним не относился, его маленькая интрижка сработала безотказно. Дело шло, как по маслу. Оставалась самая важная и наиболее трудная часть. Не потерять решимости. А ночь была такой снежной... Они встретились в условленном месте после запланированного ужина, буквально на ходу влезая в верхнюю одежду, пока сражённая очарованием голландца девушка вела их по служебным коридорам всё выше и выше... Ховард не знал, что происходит и куда на этот раз решил завести его Свен. Он лишь мысленно считал удары сердца и, сбившись в очередной раз, начинал считать заново, лишь бы отвлечь себя от дрожи предвкушения минут полного уединения посреди неизвестного ему доселе места. Когда норвежец сбился со счёта, наверное, в пятнадцатый раз, молодая девушка остановилась, обращаясь к Свену по-английски так тихо, что только он смог её расслышать, после чего она удалилась, наконец оставляя их наедине. Ховард оглянулся, провожая её взглядом до тех пор, пока её фигура не скрылась за углом коридора, и повернулся, чтобы заглянуть Свену в глаза. Вид ничего не понимающего и здорово озадаченного перешёптываниями с неизвестной ему особой Ховарда заставил лёгкий смешок вырваться из груди Свена, но голландец тут же поспешил успокоить явно разнервничавшегося друга. — Без паники, — усмехнулся он тихо, — она просто мой проводник. Я бы в жизни не протащил нас сюда без маленькой хитрости. Ховард скептически оглядел узкий коридор и ведущую наверх лестницу, в самом конце которой «красовалась» массивная железная дверь. Он мог лишь только догадываться, что удумал Свен и какое отношение к обещанному ранее в переписке сюрпризу имеет это путешествие по запретным территориям. В этот момент Свен протянул ему руку, и Ховард изумлённо глянул на него. В последний раз они держались за руки в Херенвейне... и в тот момент Свен странно дрожал. Но теперь, кажется, он наконец нашёл причину такой реакции. — Советую застегнуться полностью, — улыбнулся Свен тем временем, — там, куда мы направимся, довольно холодно. Фразы Свена лишь больше запутывали Ховарда, но тот молча подчинился, наглухо застёгивая куртку и поднимая воротник повыше, чтобы скрыть замотанную шарфом шею под спонсорскими логотипами. Коротко кивнув голландцу, он набрался смелости и вновь позволил себе почувствовать крепкую хватку Свена на своих пальцах. На этот раз Свен не дрожал, но его руки казались в тысячу раз теплее... Железная дверь тихонько скрипнула, и в лицо ударил морозный воздух, но дыхание норвежца перехватило вовсе не от ледяных поцелуев ветра. Он никогда не думал, что может оказаться настолько далеко от людей. Точнее, настолько высоко. — Ох господи... — только и смог произнести он, делая несколько шагов к краю крыши, с которой открывался, наверное, самый прекрасный вид на город из всех, что ему доводилось видеть за всю свою жизнь. Небо скрывалось за снежными тучами, пряча свои звёздные глаза, но вместо этого на двух очарованных видом друзей смотрел город, подмигивая им миллионами крохотных разноцветных глаз. Где-то в самом низу блёстки двигались с места на место, скользя по вымощенным ровными рядами огней дорожкам, где-то яркие проводники ночи, наоборот, гасли, возвещая о том, что город был жив, что многие готовились отойти ко сну. А где-то, напротив, кипела и разбрызгивала яркие краски по лицу ночного города настоящая ночная жизнь, и он спешил надеть свой лучший блестящий наряд, чтобы сразить каждого наповал... Но в такое время года он не отказывал себе в удовольствии облачиться и в роскошную снежную шубу, укрывавшую его плечи мягким белым пухом, отчего весь представший перед изумлёнными глазами образ казался особенно сказочным. Ховард молчал. Он стоял у самого края крыши, крепко держась за ограждение и не боясь смотреть вниз, и смотрел так долго и так пристально, что Свен поспешил занять место рядом с ним, не зная, какие мысли роились сейчас в него в голове. У самого Свена, вдоволь налюбовавшегося видом города, появился шанс ещё раз полюбоваться очарованным норвежцем, в своём изумлении и восхищении казавшимся таким... особенным. Свен не мог перестать восхищаться его способностью скрывать эмоции от посторонних и выплёскивать их разом в самые важные моменты своей жизни. И сейчас, казалось, в его глазах отражались все миллионы уличных огней, каждый из которых находил место в душе Ховарда. А сам взгляд этих глаз, внезапно устремившийся куда-то ввысь, уже давно нашёл место в душе Свена. Снег всё шёл и шёл, не прекращаясь, и Ховард оказался почти загипнотизирован этим зрелищем. На такой высоте облака казались особенно близкими — стоило лишь руку протянуть и достать до небес — но Ховард давно уже вырос из того возраста, в котором верить в подобные сказки всё ещё считалось нормой. И всё же с возрастом он не растерял чувства любви к таким простым вещам, и потому стоял, закинув голову высоко кверху и пытаясь найти место, где снег рождался и медленно-медленно падал на землю, преображая всё вокруг. Свен не мог и даже боялся вырывать Ховарда из зачарованного состояния нелепыми словами. Он знал многих людей, с которыми он мог говорить часами и не получить ни грамма стоящей информации. С его норвежцем всё было иначе. Он мог молчать, просто молчать долгое время, но за это время Свен погружался в такой круговорот мыслей и раздумий, что говорить что-либо казалось лишним. Так было и сейчас. Но на этот раз его решениями руководили не одни мысли, и потому они становились всё более спонтанными. — Почему ты смотришь вверх, когда под тобой такое зрелище? — тихо спросил Свен, стараясь подобрать как можно более уместные слова, но вопрос всё равно вышел неуклюжим. Когда Ховард оторвался от созерцания небосвода и посмотрел на него, помимо подпрыгнувшего сердца его поразила опаска за то, что он всё испортил. Но ответ был как нельзя приятен. — В Холе на Рождество шёл такой же снег, — сказал он, улыбаясь самым краешком губ. — А я ведь просто безумно люблю снегопады. Свен улыбнулся в ответ, мысленно подмечая, что тоже может быть вполне проницательным. Обстановка как нельзя лучше подходила для приятной беседы, и плевать на то, что здесь, на крыше, было ещё холоднее, чем на промёрзлой улице. Свен едва ли чувствовал холод. — Я провёл Рождество с семьёй, — сказал Свен. — Надоели шумные гулянки. — Однако я слышал, что на Новый год твой дом стоял на ушах, — рассмеялся Ховард. — Всё равно ты не меняешься, Свен. — Я вообще не помню, что делал на Новый год, — втянулся в беседу Свен, чувствуя, как она развязывается всё больше и больше, подготавливая почву для более серьёзных слов. — Так что будет здорово, если кто-то мне расскажет. Значит, ты слышал что-то о нашей вечеринке? Ховард коротко усмехнулся, растягивая губы в полуулыбке. — Хеге услышала от Хизер, подружки Йоррита. Ну и рассказала нам, конечно. Свен закатил глаза, заслышав столь неуместное в данный момент имя. — Ну Йоррит, конечно, расскажет... — саркастично сказал он, — он сам-то помнит что-нибудь? Да он со своей «подружкой» в моей комнате заперся, понимаешь?! Ховард не удержался и громко расхохотался, представляя, какие пируэты исполняли в новогоднюю ночь счастливые влюблённые на постели несчастного хозяина. — А ты что в это время делал? — не унимаясь, спросил он. — Свечку над ними держал? — Сдохнуть бы ему во время оргазма, — фыркнул Свен. — А если честно, то я много пил. А потом уснул как-то... Ховард заметно оживился. Хороший знак, подумал Свен... Он не должен скучать ни минуты. Чтобы Свен знал, что всё ещё не безнадёжен в попытках поймать птицу счастья за хвост. — Тебе снилось что-нибудь? — спросил Ховард, и Свен вздрогнул, вспоминая свой сон в новогоднюю ночь... К чёрту всё, подумал он. Сегодня, здесь и сейчас. Все сомнения должны раствориться, как последние слова исчезающего в белоснежном пространстве другого мира фигура его... друга? Это слово теперь казалось для Свена слишком неуместным, учитывая ту бурю чувств, что бушевала у него в груди. — Да, снилось, — ответил он и подвинулся ближе, принимая позу Ховарда в каких-то сантиметрах от него. — Это был очень... странный и приятный сон. По тому, как норвежец прислушался, Свен понял, что ему стоит продолжать. — Я видел берег, — начал он, проводя рукой перед собой и рисуя воображаемую кромку воды, — и море. Бесконечное. Но сначала — только свет. Из-за него я долгое время не мог видеть, а потом обнаружил, что мои ноги увязли в мокром песке. И я был одет в чёрное, с ног до головы. Хотя нет, вру, на ногах как раз у меня ничего и не было. Ховард молча слушал, облокотившись о заграждение и смотря на Свен парой глубоких голубых глаз, в свете огней казавшихся ещё ярче даже в самой кромешной темноте... — Я сразу понял, что был один, — продолжал он, — но когда пошёл вдоль моря, то увидел там... тебя. — На этих словах брови Ховарда коротко вскинулись, и на его губах заиграла заинтересованная улыбка. — И... что же я там делал? — улыбчиво спросил он. — Ты сказал, что не знаешь, — рассмеялся Свен. — Я тоже не знал. Но именно это свело нас на том берегу. Мы не знали, зачем пришли туда и как очутились, а главное — зачем... и мы исчезли вместе. Ховард молчал какие-то несколько секунд, и Свену показалось, что его последние слова скрывали нечто, что не стоило упоминать... однако волновался зря. Ховард распрямился, вдыхая морозный воздух полной грудью и слегка морщась от его колючего касания в горле. — Интересный сон, — промолвил он на ветер, — мне редко такие снятся. Хотя мне вообще редко что-либо снится. Чаще всего я слишком устаю для снов. На мгновение между ними повила звенящая тишина, словно каждый обдумывал следующий шаг. Невинные разговоры не могли продолжаться вечно, Свен это понимал и потому решил сделать шаг вперёд к своей черте. Сегодня, здесь и сейчас. — Как Ингрид? — выдавил он из себя, чувствуя, как эти короткие слова слишком долго томятся в горле и почти царапают его, вырываясь через силу. Ховард снова посмотрел на него, в изумлении изгибая бровь. Он не знал, что ответить. Для начала, он не знал, что делать с обжигающим чувством, которое возникло в груди при упоминании Свеном этого имени. Зачем он говорит о ней так много? Чего пытается добиться? Он же расстался с ней... специально, чтобы не думать о том, что могло бы быть. И норвежец вздохнул, обращая взор куда-то вдаль. — У нас ничего не получится, — вздохнул он, не представляя, сколько радости принесли эти слова в душу Свена. Он едва удержался, чтобы не закричать. Вместо этого Свен решил сыграть обеспокоенность. — Почему? Ты же говорил, что вы... — Свен, прошу, не притворяйся, — внезапно уверенно сказал Ховард, и голландец даже притих от такого упорства. — Я, чёрт возьми, знаю тебя как облупленного. Думаешь, я не вижу, как у тебя из всех щелей счастье прёт от этой новости? Да, решение затронуть эту тему было явно не самым умным. Оно было неосторожным, и теперь он не знал, как выкрутиться. Ведь Ховард казался таким серьёзным... — Скажи, Свен, ты ведь с первой минуты хотел, чтобы я сказал тебе это, да? — Ховард теперь смотрел Свену прямо в глаза, смотрел насквозь, и на какое-то мгновение ему вновь показалось, что он вернулся в свой сон, где облачённый в белое норвежец лишил его рассудка одним лишь взором. — Я... — замялся он, не ожидав такого поворота событий, — я просто... нет, Ховард, не хотел. — Тогда почему, чёрт возьми, ты так радуешься? — всплеснул руками он. — Или это мысль о моём провале тебя так возбуждает, или... Свен подвинулся ещё ближе, сокращая расстояние между ними до почти полного отсутствия, чувствуя, как от этой близости перехватывает дыхание, а в тёплой куртке даже на морозе становится как-то жарковато. Иного способа обезопасить себя и заверить Ховарда в отдаче он просто не видел. — Не горячись, Тень, — улыбнулся он. — Просто скажу тебе откровенно. С твоих слов она мне не понравилась сразу. Не знаю, какой она была и есть на самом деле, но знаешь... — Свен остановился, подбирая нужные слова. — Мне кажется, тебе нужен кто-то более... пылкий. Ховард фыркнул, закатив глаза. — Да-да, осталось только подождать ещё пару лет, пока мне встретится кто-то «пылкий» — саркастично передразнил он, и Свен не скупился на успокаивающее похлопывание по плечу и теплые улыбки. — Не волнуйся, — сказал он, чувствуя, как всё внутри сжимается от рождающихся слов, — мне кажется, ты недалеко от цели. — Тебе легко говорить, — со вздохом сказал Ховард, — ты ведь Свен Крамер. Посмотрел туда — девчонка тебе все двери открыла, улыбнулся той — она к тебе уже бежит, подмигнул третьей — она готова под тебя лечь. Но я не ты, Свен... Острое желание обнять норвежца, как в своём сне, одолело Свена, но он не знал, как намекнуть Ховарду на то, чего хочет... тем временем он оказался с ним рядом настолько, что их плечи соприкасались, и даже сквозь плотные слои одежды Свен мог почувствовать тёплое давление на своей руке. Он наклонился, поворачиваясь к лицу задумчивого Ховарда, чтобы говорить тише. — Ты, наверное, подумаешь, что я идиот, — сказал Свен полушёпотом, — но настоящую близость, такую, какой она должна быть — с чувствами — я вижу только в редких случаях. Во сне, Ховард. Во сне мне кажется, что мы с этим человеком неразделимы, а когда просыпаюсь, то снова оказываюсь один. Ховард горько усмехнулся, избегая томного взгляда Свена, потому что знал, что посмотреть значит всё сказать без слов. — Так используй же свои чары, чёрт возьми, — бросил он в воздух, лелея новые слова, которых не желал ни слышать, ни говорить, но если вдруг удастся услышать такой желаемый ответ, его риск будет оправдан. И сердце норвежца замерло, когда он робко произнёс: — Найди себе кого-то... тебе станет легче. — Зачем? — послышался моментальный ответ. — Зачем мне кто-то? Мне не нужен кто-то. Если бы душа была стеклянным изваянием, то Свен мог бы слышать, как она рассыпается на тысячи осколков буквально на глазах. Надеяться было не на что. А что он хотел услышать? «Эй, Ховард, я всё понял, давай встречаться?»? Или ещё что-либо столь же глупое и немыслимое. Нет, нет... этому не бывать. «Конечно, Свен Крамер, — пронеслось в мыслях Ховарда, — зачем тебе добиваться кого-то? Все сами должны ложиться под тебя». Он распрямился, снова устремляя взгляд высоко-высоко, где снег брал своё начало. Вот бы стать одной из этих снежинок, подумал он, и не чувствовать ничего, кроме собственного холода. — Мне только... — послышалось сбоку, и слова застряли у Свена в горле, как только он понял, что хочет сказать, — только один... нужен. Слова растворились в замёрзшем воздухе, обернувшись клубами пара. Ховард продолжал смотреть ввысь, но на этот раз не решаясь обернуться, чтобы встретиться взглядом с тем, о ком он думал всё это время, с тем, кто заставил его чувствовать себя так особенно, кто, на самом деле... впервые добивался его и потому заставлял чувствовать себя таким важным в чьей-то жизни. И это напряжение становилось всё ярче, давило со всё большей силой, заставляя кровь с бешеной скоростью перегонять адреналин по телу, а сердечный ритм зашкаливать. И Свен оказался не в силах справляться с настигшим апогеем. Он протянул руку, неуверенно кладя её на бедро Ховарда и вздрагивая от смелости собственного действия. Внезапно всё вокруг потеряло былое значение. Время остановилось, раскидывая перед ними бесконечность. Всё стало слишком ясно, слишком понятно, и клубок мыслей в голове Свена распутался за долю секунды, вытягиваясь в единую тонкую ниточку, протянутую он его сердца к сердцу того, кто набрался решимости заглянуть в глаза Свена, который смотрел в ответ дольше позволенного, дольше обычного... И это казалось единственным правильным решением. Его рука покоилась на бедре Ховарда, и, не получая никакого отказа и всё больше утопая в голубой глубине его глаз, Свен мягко скользнул второй ладонью вдоль его плеча, пока пальцы не коснулись шеи норвежца, скрытой за воротником куртки. Ночь выдалась такой снежной... И снег всё падал и падал, забирая с собой все сомнения. Свен подался вперёд, даря кроткое касание губами в висок, которого успел дотронуться в порыве прощания в Херенвейне и которое после этого ещё долго вспоминал, мечтая превратить его во что-то более глубокое. Ховард едва заметно вздрогнул, и его руки легли Свену на грудь, не отталкивая, а напротив, принимая каждое его касание в ожидании, от которого разрывалось сердце. — Один ты, — шепнул Свен в сократившееся до бессмысленности расстояние между ними, и подался вперёд, нежно прижимаясь губами к его губам. Свен потерял ощущение реальности. Ничего в этом мире теперь не казалось так важно, как разделять поцелуй на двоих, на двоих, забывая обо всём на свете и желая лишь одного — чтобы этот миг длился как можно дольше. Первое касание губ показалось Свену слишком невесомым, слишком робким, хотя именно в этот поцелуй он желал вложить как можно больше мягкости, и потому он вжался в губы Ховарда чуть сильнее, наконец чувствуя их как нельзя ясно. Он предполагал, что Ховард только кажется холодным снаружи, но никогда не мог подумать, что целовать его окажется насколько горячо, хотя их поцелуй всё ещё напоминал самый невинный. И Свен наслаждался этим. Наслаждался каждой долей секунды, проведённой в столь прекрасной связи, в которой не было ни грамма лжи, похоти и жажды — лишь искренность и долго скрываемая нежность одолевали ими. Свен оторвался лишь на миг, чтобы набрать в лёгкие побольше воздуха, и моментально прижался к губам Ховарда снова, чувствуя, как тот скользит руками выше по его груди, обвивая пальцами шею Свена, и от этого движения Свен почти сошёл с ума. Он слегка приоткрыл губы, и Ховард поддался, раскрываясь ему навстречу и сливаясь с ним в их первом по-настоящему любовном поцелуе. Поцелуй был сладким до одури, слегка влажным и горячим от бешеного сердцебиения, разогревавшего их тела до предела. Свен никогда не думал, что станет получать столько наслаждения, просто целуя кого-то и не заходя дальше. Он неволей поймал себя на мысли, что ему хотелось пробовать его губы на вкус снова и снова, пока хватает воздуха, пока длится эта ночь и они могут стоять здесь, вне досягаемости от любопытных глаз, где существовали только они вдвоём. Свен оторвал пальцы от бедра Ховарда, чтобы нежно коснуться ими раскрасневшейся щеки норвежца, который теперь целовал его в ответ столь же пылко и тепло. Кожа Ховарда буквально горела под длинными холодными пальцами, и Свен слегка углубил поцелуй, прижимая его тело ближе, чувствуя его всё ярче... Он ошибся лишь в одном. Вкус ананаса уже давно растаял на его губах, но касаться их снова и снова, трепетно и долгожданно теперь было необходимо, как воздух. Ховард сам стал его воздухом, но теперь он кончался у обоих... Момент длился вечность для них, и оторваться друг друга стало возможно лишь на пару миллиметров. Свен не раскрывал закрытых глаз, чтобы сохранить это чувство, сделать его сильнее, преумножить... и почувствовал даже не глядя, как Ховард тихо улыбается, перебирая пальцами по горячей шее своего голландца, назвать которого другом у него теперь просто не поворачивался язык. — Вау... — еле слышно выдохнул он в губы Свену. — Так вот, значит... Свен не смог не улыбнуться в ответ — лишь краем губ — и глянул на него из-под полуприкрытых век, ласково поглаживая его по щеке. Он не разобрал, что бормочет Ховард, но одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что всё свершилось. — Что? — спросил Свен легким шепотом, не особо интересуясь смыслом сказанных Ховардом слов и просто желая почувствовать его губы снова. — Ничего, — шепнул Ховард, и на той крыше они больше не заговорили. Они оставались на заснеженной высоте ещё очень долго, разделяя поцелуи над уснувшим городом, чьи огни горели для них двоих, и не решаясь прерываться. Никто не желал становиться инициатором завершения их ночи, и пусть часы твердили своё точное время, пусть голландская и норвежская команды ломали головы, гадая, куда могли бесследно исчезнуть два их ярчайших представителя, только всё это оказалось пустым для них. Свен и Ховард целовали друг друга самозабвенно и бесконечно нежно, понимая, что это могло случиться с ними ещё много лет тому назад, и словно желая восполнить упущенное в тщетных поисках время. А ночь была тихой и снежной...