Невидимый

Свен не знал, сколько еще после рокового момента они провели на крыше, но когда на обратном пути он посмотрел на часы, то они показывали не много не мало около полуночи. Что значило, что они выбились из общего хода времени почти на полтора часа. Голландец уже в красках представлял, с какими расспросами на него накинутся друзья, как только его фигура появится на этаже. Он не сомневался, что Ховарда поджидала точно такая же участь, но, если быть откровенным, это обстоятельство заботило его меньше всего. Свен с трудом вспоминал, как решился на поцелуй с Ховардом. Он даже не знал, решался ли на него вообще, потому что всё в тот момент казалось таким... правильным, даже если где-то на краю сознания проскакивала отчаянная мысль, что он торопится, что его игра больше не была игрой и что он, в конце концов, целует парня. Однако первое же касание к губам норвежца развеяло все его сомнения, и он не знал, сколько времени они стояли почти на самом краю крыши, сорвавшись с края своих страхов и стремительно падая вниз... По-другому свои ощущения Свен просто не мог описать. Зато он прекрасно помнил каждую секунду, проведенную в непосредственной близости с Ховардом, когда сохранять расстояние показалось ему самой невыносимой вещью в мире. С самой первой секунды, с первого мгновения, когда они перешагнули порог и оказались в месте, увидеть которое норвежец просто не ожидал, Свен все чаще ловил себя на мысли, что рядом с ним он чувствовал себя совсем другим человеком. Нет, конечно, он все еще оставался тем Свеном Крамером, готовым бросить вызов всем и всему, что так или иначе норовило встать на его пути, он всё так же готов был генерировать остроумные фразочки и натягивать очаровательно самодовольную улыбку по поводу и без повода, но рядом с Ховардом нужда в этих действиях пропадала сама собой. И когда Свен хотел говорить, он говорил, не задумываясь над словами, когда хотел улыбаться — делал это так, чтобы очарованный происходящим Ховард мог прочитать в ней причину, почему Свен решил укрыть их с ним так далеко от посторонних глаз. А потом норвежец говорил сам, и Свен слушал, но вскоре даже его слова оказались лишними. И тогда голландец по-настоящему перестал оценивать собственные мысли, прежде чем произнести их вслух. Он не заметил, как сам оказался в самом страшном плену, из которого оказалось просто невозможно выбраться... Не то чтобы ему, конечно, хотелось. Ховард смотрел куда-то ввысь, стараясь скрыть внутренний трепет перед тем, что было ясно обоим, как солнце в жаркий полдень, вот только мысль все еще была невозможной. И Свен не стал медлить, ведь, как уже стало понятно, он позабыл об их ценности. Он протянул руку, и не мог не вздрогнуть от того, каким горячим ему показалось это касание, даже если тело Ховарда обтягивал толстый слой одежды. Один взгляд его холодных глаз, и голландец навсегда позабыл о выдумке, сочиненной собственными мыслями, что эти глаза были холодны, как лед. Он мог поклясться, что еще никогда не встречал человека с настолько прожигающим, проницательным взглядом, скрывающим столько тайных желаний и чувств, которые они оба скрывали столь долго... А потом Свен уже прижимал его тело к себе, и все его чувства растворились во всеобъемлющем трепете его собственного тела, долгожданной ласке и тонких губах, прижимавшихся к его собственным, о касании которых он, оказывается, мечтал так давно. Губы Ховарда были влажными, что поначалу удивило Свена, учитывая пронизывающий мороз воздуха, и лишь спустя время вспомнил о привычке норвежца кусать губы каждый раз, когда он был взволнован чем-либо. Свен просто потерялся - потерялся в мягкой, еще неуверенной, внимательной ласке Ховарда, который, казалось, пытался удостовериться, что Свен действует осознанно, что этот первый поцелуй не станет их последним через секунду, что он не оторвется от него в непонимании и шоке. И этого не последовало. Напротив, Свен лишь прижался ближе, накрывая его губы в очередной раз, и Ховард, будучи не в силах больше сдерживать рвение своего сердца, раскрылся. И Свен понял практически сразу, отчего поцелуи превратились в гораздо более чувственные и осознанные, что его чувство взаимно. Он не только влюбился в Ховарда, но и сумел влюбить его в себя. И от этой мысли все его существо отдавало безумно сильной дрожью. Обратный путь проходил в молчании, потому что слова казались обоим бессмысленными. И хотя в их действиях всё ещё не было укрепившейся однозначности, а мысли кидало из крайности в крайность, то заставляя укорять себя за необдуманный шаг, то заставляя поверить в его необходимость, сердце Свена впервые за всё это время было блаженно спокойно. Если, конечно, тот сладкий трепет можно было назвать спокойствием. Минуя служебные коридоры и пути, они не произнесли ни слова до самого лифта, лишь только изредка поглядывая друг на друга. И в эти мгновения, когда их взгляды встречались, Свен с невероятным облегчением замечал, что в глазах Ховарда не находилось и малейшего места для опаски и сожаления. Он смотрел прямо, может быть, ещё слегка смущённо из-за воспоминаний об ощущениях, всё ещё живших на его губах, но выглядел... счастливым. Слава богу, подумал Свен, что в коридорах в такое позднее время не было ни живой души, иначе, заметь их кто-то в таком очарованном и воодушевлённом состоянии, все карты моментально бы раскрылись. Стоя внутри лифта, Свен вновь почувствовал острый запах лёгкого напряжения, ударяющегося о тесные стены лифта и не имеющего возможности вырваться наружу. Это напряжение, впрочем, приняло на сей раз особую окраску — это было то напряжение, когда в голову не шла ни одна угнетающая мысль, заставлявшая сердце тревожно сжиматься, и, в противовес, им одолевали новые желания, которые жаждали моментального выхода, всплеска, свободы. Он всё ещё не мог осознать случившееся, понять, что оно реально, как по телу вновь пробежала нетерпеливая дрожь, побуждающая сделать ещё что-то, что угодно, что заставило бы Ховард снова ответить ему взаимностью, облегчить его желания, помочь почувствовать себя нужным кому-то по-настоящему. Куртки на обоих были уже давно расстегнуты, Ховард, помимо этого, держал свою верхнюю одежду на локтях, спустив её с плеч, не зная, куда ещё деть её. Цифры этажей на табло стремительно сменялись друг другом, пока, в конце концов, лифт не замедлил хода и не остановился до конца. Свен смотрел на Ховарда, стоящего в жалкой паре сантиметров от него в ожидании момента, когда двери откроются, и понимал, что сейчас самое время наконец сказать что-то хотя бы на прощание, если не в знак объяснения всего. Ховард тихо улыбался, чувствуя на себе пристальный взгляд Свена, и даже не пытался отвлечь его молчаливое, но такое пристальное внимание. Он понимал, прекрасно понимал, что творится сейчас в душе у Свена, полагая, что их эмоции в ту минуту были абсолютно схожи, и потому не спешил покидать лифт. Свен заметил это по тому, как норвежец протянул руку к панели на стене и зажал кнопку задержки лифта. И пусть никто в эту минуту не стоял этажом выше, тщетно дожидаясь прибытия лифта, пусть не осталось никого, кто мог бы хоть краем глаза заметить их здесь даже мельком, Свен понимал, что таким образом Ховард просто желал лишний раз обезопасить их обоих. Вот только... от чего? В этот момент норвежец развернулся лицом к Свену, всё ещё пристально глядящему на него, и коротко улыбнулся. Двери не желали открываться, удерживаемые по желанию Ховарда, и Свен терялся в догадках, что может скрывать эта теплая улыбка за собой. — Ну что, — проговорил он, разрушая атмосферу затянувшегося молчания между ними, — увидимся утром? Свен растянул губы в лёгкой улыбке, не в силах сдержаться, чтобы не потрепать Ховарда по волосам — совершенно привычно, совершенно ненавязчиво, так, как делал это тысячи раз до сегодняшнего дня. И был уверен, что отныне сделает еще не одну тысячу раз, только с несколько иным чувством. — А есть другие варианты? — сказал он, убирая руку от светлой макушки норвежца, и в этот момент его ладонь перехватили его тёплые пальцы. Свен вздрогнул — не столько от неожиданности, сколько от невероятно глубокого чувства, с которым Ховард вёл пальцами по ладони Свена, скользя ими между пальцами голландца. Он бы не позволил ни одной девчонке совершить подобный шаг, но Ховард не был одной из них, кроме того... он сам желал того, что сейчас творил Ховард, и от одной мысли об этом его существо замерло. В этот момент норвежец сомкнул их ладони, и губы Свена вновь оказались во власти касаний губ другого. На этот раз его целовал сам Ховард, по собственной воле, по желанию своей души, и поцелуй получился почти невесомым, словно легкое касание. Он лишь накрыл его губы, оставляя на них влажный, поблёскивающий в свете диодных ламп след как напоминание о себе на долгую ночь до самого утра. Уже через мгновение этот контакт был разорван, и норвежец шепнул что-то похожее на «спокойной ночи» в просвет между ними, прежде чем выпорхнул из лифта и скрылся в коридоре этажа. Свен же остался стоять посреди кабины, молча глядя, как фигура Ховарда исчезает за задвигающимися дверями. Он осторожно облизнул влажные губы, всё ещё не веря в реальность происходящего и в то, что что-то в новом этапе их жизни может вообще пойти не так.

***

— То есть ты хочешь сказать, что просто так пропал на два часа и вернулся поздно ночью? Думаешь, мы идиоты и так просто тебе поверим? Ховард сидел за столом в обеденном зале челябинского отеля и изо всех сил старался уплетать свой завтрак молча, не отвечая на уже порядком надоевшие, но, к собственному опасению, безумно проницательные вопросы друзей. Он не знал, как они узнали, во сколько вернулся в свой номер Ховард, не понимал, от кого они могли это узнать и как сумели догадаться. Однако результат был налицо: его тайные похождения теперь были у норвежских ребят как на ладони, и они манипулировали бедным Ховардом, как только могли. Тот тщетно пытался подбирать слова и стараться игнорировать совершенно правдивые домыслы. Что бы ни творилось у него в сердце и как бы возвышенно он ни чувствовал себя, об этом ещё не стоило не знать никому. До поры до времени, как говорится. Ночью он почти не думал о том, что произошло, потому что сердце твердило, что свершилось то, к чему они шли так долго и так упорно. Это заключение было совершенно логичным и, по правде говоря, Ховард даже начинал жалеть, что не пришёл к нему ещё несколько лет назад... В какой-то момент он просто выбросил все проблемы и сомнения из головы и задал себе единственный имеющий смысл вопрос — как он почувствовал себя в тот момент, когда Свен поцеловал его впервые? Ответ лежал на поверхности. Он ликовал. Ликовал телом и душой, и на фоне этого чувства вне дилеммы растворились. Ему внезапно стало всё равно, что ещё совсем недавно они были друзьями, что Свен, чёрт возьми, был одного пола с ним, что эти рождающиеся новые отношения — близость между двумя легендарными конькобежцами, которым журналисты смотрят чуть ли не в рот и за которыми охотятся папарацци. Ховард просто поверил, что они со Свеном смогут найти выход из всех ситуаций, если только... если только будут действовать вместе. В конце концов, вчерашняя ночь расставила всё на свои места и сказала всё без всяких слов. Другими словами, ему было хорошо. А раз так, зачем отвергать очевидное? Если после того, как они расстались у лифта, Ховарда ещё мучили своего рода опасения за то, не обернётся ли откровение Свена против самого Ховарда, не объявит ли он его ошибкой при новой встрече, то наутро все оставшиеся сомнения исчезли. Ховард спустился на этаж, когда все остальные ещё только приводили себя в порядок, но, окрылённый, он управился со сборами гораздо быстрее обычного и потому теперь спокойно ходил между столами в зале, где кроме него находилось несколько человек персонала и трое парней из канадской сборной, страдающих от перемены часовых поясов и потому поднявшихся так рано. Кажется, им и дела не было до норвежца, и потому он тоже не обращал внимания на них, занимаясь выбором выпечки на завтрак. В этот момент пара крепких рук обвила его со спины, и Ховард почти выронил тарелку из рук от того, каким разрядом отозвалось это касание во всём его теле. Ну конечно же он узнал эти руки и это дыхание, разбивающееся о его шею и заставляющее его чувствовать себя слегка неловко. Ховард резко покосился на канадцев и, убедившись, что они даже не замечают его присутствия, смог расслабиться. Свен зарылся носом в светлые волосы норвежца, и тот тихо вздохнул от того, каким особенным показался ему этот незамысловатый жест Свена. В то же время, он обнадёживал и давал понять, что намерения Свена никак не приняты им за ошибочные. Ховард тихо улыбнулся, еле слышно произнеся: — Доброе утро. Свен подарил ему едва заметный поцелуй в макушку, оставляя его в своих руках ещё на какое-то время, прежде чем отпустил, заметив оживление в зале. Он знал, что их действия остались незамеченными, не Ховардом, однако. С какой-то стороны норвежец не желал, чтобы Свен отрывался от него так скоро, едва прочувствовав всю особенность его касания, но здравый смысл твердил, что так надо. Если они не желали сенсаций прямо перед Чемпионатом Европы. И потому Ховард тепло улыбнулся Свену, коротко кивая в знак обоюдного чувства, которое хотелось, впрочем, выразить несколько иначе. — Доброе, Хов, — и он снова удалился, спеша поскорее присоединиться к возникшим практически из ниоткуда друзьям, чтобы не быть атакованным их расспросами. Стоило ли упоминать, что этот пункт так и остался невыполненным? Ховард ещё долго сидел за столом, пытаясь увиливать от прямого ответа на прямые вопросы, изредка кидая взгляд к дальней стене, за которой со своими друзьями сидел Свен. Отчего-то это помогало норвежцу искать ответы. Некоторое время спустя их пути снова пересеклись, на этот раз в заполненной конькобежцами раздевалке, где Свен опять сверлил взглядом переодевающегося Ховарда и нарочно влезал в комбинезон как можно медленнее. Глупо, конечно, было рассчитывать на то, что Ховард поймёт его безмолвный намёк, но когда тот наконец понял, почему Свен не следует за своими друзьями на лёд, посылая ему молчаливые двусмысленные взгляды, он кинул своим друзьям что-то на норвежском, после чего они зашагали на овал без Ховарда. Ещё несколько минут спустя раздевалка опустела, и Свен встал, не желая терять ни мгновения драгоценного времени. В любой момент чья-нибудь рассеянная персона могла заявиться в душную комнату вновь, разыскивая бутылку с водой или полотенце, не важно, за чем, главное, что момент, которого Свен ожидал так долго, мог быть испорчен. И потому он без лишних разговоров притянул норвежца за талию, ловя тихий вздох, слетевший с его приоткрытых губ от неожиданности, и в следующий момент снова слился с ним в трепетном, ласкающем поцелуе. Свен не думал о времени, но предполагал, что их связь длилась всего несколько секунд, так как на большее рассчитывать было просто опасно. Однако этих секунд оказалось достаточно, чтобы утолить желание хоть на малую долю и дать Ховарду понять, что с этих пор такие неожиданности станут мелькать в его жизни гораздо чаще. Ховард, кажется, хотел что-то сказать, но слова вновь растворились вместе с ним в кольце рук Свена, и он счастливо улыбнулся. Им было хорошо вдвоём. Оба понимали это и не желали заводить серьёзных разговоров только ради того, чтобы прийти к этому заключению словесно. В тот день на тренировке Ховард летал по треку, и тренеры засомневались, была ли вообще у него какая-либо травма совсем не так давно. За ужином парни из голландской команды собрались вместе, и Свен, насильно подавлявший острое желание бросить всё и выудить Ховарда из норвежских лап его всезнающих друзей, чтобы снова уединиться, всё же присоединился к ним. Не стоило подавать им лишний повод подозревать его в том, что его игра набрала немыслимые обороты и вообще, по сути своей, перестала быть игрой. Узнай они сейчас, это, конечно, привело Свена к досрочной победе... и наломало бы дров на фронте личной жизни. И хоть Свен точно знал, что смог бы играючи отбивать колкости друзей и домыслы прессы по поводу его отношений (ещё и повернуть их догадки против них же и выйти единственным победителем), то он всё ещё сомневался, что Ховард способен выдержать этот натиск. Возможно, он даже не определился с тем, как называть новое чувство у себя в голове, не говоря уже о том, чтобы разболтать о нём всему миру. Свен ел в тишине несколько счастливых минут, пока его персону снова не застали за некой отрешенностью. — Ты чего молчишь, дружище? — Кьельд похлопал Свена по спине, отчего тот чуть не подавился, но сказать об этом не успел. — Проблемы на личном фронте? Свен закатил глаза. Опять одно и то же. Кьельд вообще меняет пластинку когда-нибудь? — Или... это успехи в делах любовных так на тебя влияют? — неожиданно продолжил Нёйс, вгоняя Свена в лёгкий ступор. Нет, не может быть, чтобы он знал. Свен не говорил никому о том, что случилось, и был на тысячу процентов уверен, что Ховард также скрывал это. Да и если бы он и решился поделиться счастьем, то максимум со своей сестрой, точно не с голландцами — если только Ховард не решил записаться в камикадзе после откровения. Тогда ему нечего терять. — Чувак, на фоне твоих успехов со своей рукой мои успехи ничтожны, — в свойственной ему манере съехидничал Свен, улыбаясь смешкам парней. Кьельда сарказм Свена едва ли задел — они привыкли друг к другу и знали, что их слова не направлены на то, чтобы оскорбить друг друга. Скорее, их словесные поединки тоже считались частью игры. — Мне кажется, ты себя недооцениваешь, — усмехнулся он. — Вряд ли бы норвежцы вламывались на наш этаж поздно ночью с требованием отдать Ховарда живым, если бы твои успехи были так ничтожны, как ты говоришь. Свен недоуменно глянул на Кьельда, встречая его хитрый взгляд на себе. Этот эпизод в их игре он как-то не планировал. Свен снова уткнулся в тарелку, решив брать крепость Кьельда прямотой своих слов. К чёрту всё. — Никаких пикантных подробностей не жди, мой рукоблудный друг, — заявил он. — Это в спор не входит. — Погоди-погоди, так пикантные подробности всё-таки появились? — оживился Кьельд. — Свен, ты меня поражаешь. Чем, чёрт возьми, вы занимались битых два часа вчера ночью? Свен снова повернулся к другу, растягивая губы в победной улыбке. Вот он, час его триумфа. — Я сорвал куш, дорогой, — усмехнулся он, — на что можешь готовить свою задницу, скоро на ней будет красоваться моё имя. У тебя больше нет шансов. Хов поддался, парень в моих руках просто тает. Я выиграл, Кьельд. На мгновение над столом повисла выжидающая тишина. Казалось, все собравшиеся пытались осмыслить слова Свена, понять, действительно ли они были правдой... Вряд ли бы кто-нибудь смог прийти к по-настоящему правильному ответу. Существовал ли он вообще? Кьельд едва заметно вздохнул, пожимая плечами. — Что ж, — сказал он, — не празднуй слишком рано. До конца спора ещё три дня. Кто знает, что может случиться? Свен лишь фыркнул, приняв слова Кьельда за попытку оправдать поражение. Он не мог и представить, что в его игре появились новые, совершенно неожиданные элементы. Этим же вечером почти сразу после ужина, наплевав на все предрассудки и сомнения, Свен сам зашёл за Ховардом в его номер, предложив бросить всё и хорошенько расслабиться в ближайшем клубе, где никто не знал о том, кто они и кем являются. Поняв, что отпираться бессмысленно, Ховард сдался. Кроткий поцелуй напоследок, и они незаметно вылетели из отеля навстречу своей внутренней свободе и наслаждению. Наслаждению друг другом вдали от посторонних глаз.

***

Темнота клуба опьяняла. Опьяняла настолько, что едва его ноги переступив порог ночного заведения, его тело моментально погрузилось в великолепную, обволакивающую, жаркую негу, даже не вкусив обжигающей страсти алкоголя. Свену нравилось это чувство. Нравилось ощущение эйфории, покоряющей сознание и заковывающей его в свои тиски, нравилась стремительность нетрезвых движений, выделываемых людьми на задымлённом танцполе. Ему нравилось чувствовать этот тонкий запах терпких напитков и мускусного пота, смешанного с дорогими духами, флюиды пьяной страсти вперемешку с желаниями и ярким, ни с чем не сравнимым ощущением свободы и независимости. Здесь время словно останавливалось. Здесь люди могли позабыть про обязательства, про рутинные заботы, здесь стирались границы между статусом, положением, даже между языками, на котором говорили собравшиеся в клубе. Конечно, в этом месте почти отовсюду слышался протяжный русский, но кое-где Свен не смог не уловить английские слова и звуки языка, который так и остался для Свена загадкой. Он не так часто захаживал в клубы, когда конькобежная жизнь заносила его в Россию — впрочем, это обстоятельство едва ли касалось её столицы, где Свен наизусть знал чуть ли не каждое ночное заведение — но сегодня ночью решил сделать огромное исключение. Что ж, последнее время ему всё чаще стало казаться, что почти каждый день в его жизни превратился в сплошное исключение из собственной жизни... но не то чтобы ему это досаждало. Сегодня его чувства взыграли с особой силой. С силой, которую он не мог ни внятно описать, ни представить, однако мог объяснить. Впервые за столько месяцев он не искал своего счастья здесь, в залитом туманным светом, рассеянным в дымке и жаре разгорячённых тел, зале, не желал прибиться к одному из них на долгую бессонную ночь, чтобы наутро всё потерять. Своё счастье он теперь крепко сжимал за руку, не смея отпустить от себя ни на шаг и, тем самым, успокаивая его в несвойственной для него обстановке. Ховард больше не озирался по сторонам, как бывало прежде, когда неугомонный, падкий на новые ощущения Свен затаскивал его в очередной бар или клуб за незабываемой ночкой. И Свен мог почувствовать это, даже не глядя, по тому, как уверенно Ховард шагнул в яркую темноту и вскоре скрылся где-то в сияющей синеве света. Никто из них не задавал вопросов. Свен просто доверился чувствам, а Ховард, в свою очередь, решил довериться Свену, больше не чувствуя границ. Слишком многое изменилось за эти несколько недель, чтобы строить стены вновь — это понимали оба и потому не пытались оградиться. Кроме того, ни один из них не мог сказать, когда в своей жизни испытывал больше эмоций, чем сейчас... и Свен провожал норвежца взглядом до тем пор, пока его фигура не потерялась в толпе, словно в небытие, успев запечатлеть на себе краткий миг его голубого взора. Свен купил им обоим выпить — чего-то не сильно крепкого, чтобы не превратить полный душевных открытий и таинств ночь в обычную пьянку, но в то же время обжигающего кровь невысоким, но всё же градусом, чтобы немного растопить свои чувства. Свен знал, что только они сегодня смогут ему помочь в том, что он задумал. Голландец нашёл Ховарда сидящим на небольшом диванчике за столом у темной стены, совсем недалеко от места, где била ключом сама жизнь этого места, где бурлила страсть танца и закипала в жилах опьянённая кровь. Ховард встретил его пронзающим взглядом, смотрящим не на Свена, а словно сквозь него, отчего по его телу снова пробежали одному ему заметные мурашки. Но он почти не заметил их. Последнее время один только вид норвежца, появляющегося в поле его зрения всё чаще и чаще, заставлял его вздрагивать так часто, что он постепенно привык к этому пробирающему до самого сердца чувству. Холодное стекло глухо ударилось о столешницу из искусственного камня, и звук растворился в гудящих басах ритмичной музыки. Ховард смотрел, как Свен молча подвигает наполненный бокал к нему, а потом игнорирует свободный диван напротив столика, усаживаясь непосредственно на свободное место рядом с норвежцем. Тот не возражал, вместо ответа охватывая изящную ножку бокала холодными длинными пальцами и смотря на Свена — всё так же сохраняя молчание, которое казалось обоим самой лучшей из фраз. Шум музыки заглушал не только все остальные звуки. Он притуплял чувство осторожности, здравую осмотрительно, вместо этого выставляя напоказ самые заветные желания, самые страшные мысли, все чувства, которые разум так тщательно и всё же тщетно пытался скрывать. Свен снова был неосторожен, но на этот раз ему казалось, что его неосмотрительность не только позволительна, но и совершенно безукоризненна. Ховард вновь был одет в белое — по крайней мере, белой была футболка на его сильном теле, а Свен, словно по сговору, надел чёрную, снова уравновешивая чаши весов их противоположностей, которые, устанавливаясь на идеальном уровне, рождали идеальную гармонию между ними. И эта гармония была столь чиста, столь ясна, что понять ее они оба могли без слов, но зачастую это пугало. Вовсе не из-за её неестественности, скорее наоборот — потому, что достичь её не доставляло ни Свену, ни Ховарду никаких усилий. Один взгляд, одно касание, одна молчаливая улыбка — и невысказанные слова становились буквально ощутимы. Так было всегда, но с тех самых пор, как Свен впервые осмелился перейти черту дружбы, такая гармония стала основой всего их существования. Свен снова смотрел на Ховарда, точнее, в его глаза, глядя, как те чуть расфокусированно смотрят на него в ответ, увлекая в ледяную пучину взора. Он знал, что давно уже потерял способность смотреть в эти глаза, не испытывая никаких совершенно полярных чувств. Они варьировались с такой частотой, что кружили голову Свену, не выпившему ещё не капли, и сейчас, сжимая в руке влажный бокал, он в очередной задумался — стоило ли вообще начинать? Ведь никто не знает, до какой степени может взыграть его разум и на какие поступки обречёт, позволь он ему расслабиться под воздействием градуса. В этот момент что-то в голове предательски щёлкнуло, и одного взгляда Ховарда — такого таинственного, бесконечно долгого взгляда — вдруг стало не хватать, и Свен позволил себе сократить и без того ничтожное по всем меркам расстояние между ними, подсев ближе. Он приподнял бокал перед собой в качестве молчаливого знака, что собирается выпить, и сделал первый небольшой глоток — совсем мизерный, просто чтобы смочить пересохшее горло и попробовать напиток на вкус. Сладко, конечно же. Свен любил сладкое, хоть и нечасто имел шанс побаловать себя этим вкусом. Впрочем, это тоже едва ли было правдой, учитывая все ночи, когда он буквально тонул в сладости ощущений... Свен мысленно приметил осмотрительность Ховарда, выбравшего неотдалённое, но максимально затемнённое место, где их едва ли кто заметил. Специально же или нет, голландец не знал, но это было не так важно. Внезапно сладость на его собственных губах стала угасать, но терять её вновь не хотелось настолько, что он подался вперёд, не встречая отказа со стороны норвежца. Ладонь Свена незаметно скользнула по его колену, отдавая часть будущих ощущений через это касание по всему своему телу к телу Ховарда. Казалось, ничего в жизни не было столь важно, как ответная игривая ласка его... его норвежца. Его Ховарда. Свен не учёл одного — Ховард тоже был не прочь поиграть иногда. И потому стоило расстоянию между их губами сократиться буквально до нескольких миллиметров, как растянувшиеся в загадочной полуулыбке губы Ховарда накрыло холодное стекло, опаляя свежестью напитка. Свен не смог сдержать хитрой улыбки, глядя, как Ховард игриво вскидывает светлые брови. Что ж, эта игра была ему по душе. Воздух между ними в мгновение ока оказался пропитан таинственным напряжением, не поддававшимся описанию. Оно не давило на них, не заставляло сердца тревожно сжиматься, но разгоняло кровь до такой степени, что стук колотящегося о рёбра сердца, наверное, мог заглушить бой басов в колонках. Свену казалось, словно Ховард каким-то образом смог разгадать его давний замысел, рождённый неделями назад в Херенвейне, когда голландец согласился поставить на карту чувства своего лучшего друга... и никогда бы не подумал, что попадётся в свою же ловушку сам. Теперь Ховард играл с ним. Играл намного искуснее, чем сам Свен, словно знал, какую правду он скрывает, и потому желал просто-напросто обыграть его. Бокалы опустели наполовину, и это стало заметно по тому, как изменился взгляд Ховарда. Свен не был уверен, что в его собственных глазах нельзя было прочесть никаких новых чувств, пробудившихся под влиянием алкоголя, но отчего-то играющая где-то на фоне музыка показалась ему безумно заводной, и по телу пробежала легкая дрожь, побуждающая подняться. Подчиниться этому велению оказалось проще простого — намного проще, чем оторваться от голубых глаз Ховарда, в синем свете неоновых ламп казавшихся ещё ярче. Ещё одно молчаливое предложение — протянутая рука в знак приглашения последовать за ним в гущу толпы, с которой они смешаются, в которой они растворятся, став единым целым с двигающимися в одном ритме телами, вдыхающими один воздух, живущими в одном порыве. Что-то на задворках очарованного и постепенно рассеивающегося вместе с квантами света в дымке вокруг танцпола сознания всё ещё твердило Ховарду о его непреложных истинах, об основах его существования, благодаря которым Ховард Бёкко был Ховардом Бёкко, никем иным. Оно пыталось докричаться, заставляя отказаться от затеи Свена провести ещё полночи в душном танце. Но тщетно. Они разбивали свои стены, стирали границы одну за одной, и Ховард рискнул. Он взялся за протянутую руку Свена, и в следующую секунду их след простыл в темноте, устремляясь к свету. Свен провёл его через гущу людей, не различавших ни силуэтов, ни посторонних движений, чувствующих лишь собственную отрешённость от мира. Там, на небольшом более-менее свободном клочке земли, было слишком далеко от края танцующей толпы, чтобы их могли разглядеть издалека, и достаточно тесно, чтобы их лица не признали вблизи. Хоть где-то куча пьяного народа играло Свену на руку. Улыбнувшись Ховарду, он уже приготовился поймать ритм, как композиция внезапно прервалась, сменяясь совершенно иной, в которой не оказалось и намёка на прежнюю. Раздирающие воздух ритмы и звуки канули в Лету мгновенно, оставляя от них лишь тихий след застывшего напряжения, которое теперь чувствовали не только двое стоявших почти в центре зала, но отчего-то именно в этом месте оно сгустилось настолько, что стало трудно дышать. Мембраны колонок вновь дрогнули, наполняя душный воздух вкрадчивыми, неясными звуками, больше напоминавшими обрывки мелодии, чем полноценные ноты. В них была своя недосказанность, и Свену показалось, что эта песня — и пусть она не была знакома ему уже с первых нот — написана именно о нём, о всей его жизни, о том, в какую историю он попал и как далеко зашёл. Обо всех словах, что он не мог сказать тому, кто стоял перед ним, почти вжимаясь в его тело и не в силах пошевелиться. Ховард всё ещё боялся, и хотя звуки новой песни не были угнетающими, не били по перепонкам с оглушительной силой, они не могли заставить его душу уйти в полёт. Он лишь задышал чаще, на какое-то мгновение почувствовав себя потерянным, но на этот раз Свен был рядом. Слишком близко, чтобы дать ему уйти. Наконец он смог расслышать первые слова, звучавшие, подобно сопровождению, лишь намёком — этот девичий голос не то что не напоминал женский, а даже не мог называться человеческим вообще, настолько проникновенно и растворённо он звучал. И в то же время казалось, что в самом сердце у этого голоса тикал таймер неразорвавшейся бомбы, готовой сработать уже в следующее мгновение и унести их души прочь навечно. Свен протянул руки, касаясь ладонями напряжённых плеч Ховарда, и склонился над его ухом, шепча так проникновенно, словно он пытался повторить неземной тембр голоса певицы. — Расслабься, — выдохнул он, обжигая кожу норвежца дыханием, и тот не смог побороть новую волну накатывающего напряжения, на этот раз от близости Свена. — Просто расслабься и отдайся мне... я сделаю всё за тебя. Ты мне веришь? Слова звучали безумно двусмысленно, и Ховард не знал, к чему готовиться и что именно имел Свен под словом «отдайся», но что бы ни говорили мысли, тело твердило одно — не послушать Свена сейчас значит потерять нечто важное, что, возможно, уже никогда не повторится. Они разбивали свои стены, стирали границы одну за одной... Ты освещаешь мою тёмную сторону, малыш... Свен почувствовал на своей шее глубокий выдох Ховарда, и в следующий момент его плечи расслабленно опустились. Знак был понят без слов — норвежец больше не желал сковывать себя рамками. И Свен начал действовать, вновь смотря в его глаза. Он приподнял голову Ховарда за подбородок, чтобы встречать его взгляд прямо, и плавно двинул бедрами под музыку, замечая увлечённые огоньки в глазах напротив. Певица всё музыкально шептала слова на придыхании, пробуждая какие-то совершенно неприемлемые фантазии, местами даже слишком эротичные, чтобы смотреть на происходящее со спокойным сердцем. Ховард не сводил глаз со Свена, однако совершаемые им плавные движения совсем не смущали его... наоборот, его сознание оказалось завороженным этим зрелищем. Он никогда в жизни не мог наблюдать за тем, как двигается Свен в тёмных ночных клубах, когда музыка забирает душу, но то, что он видел теперь, назвать танцем у него просто не поворачивался язык. И пусть он смотрел лишь ему в глаза, но зато мог буквально почувствовать, как пластично изгибается его сильное тело в такт, как руки медленно соскальзывают с плеч, обвиваясь вокруг его талии и забирая в теплый плен хватки вспотевшую ладонь. Наступила мгновенная тишина, голос растаял в темноте, оставляя едва слышимый отклик в воздухе, но оба чувствовали, что этот и есть то затишье перед бурей, которой разразилось всё пространство в следующий миг. Теперь вкрадчивый шёпот обернулся пронизывающим до самых потаённых уголков души зовом, и все чувства обнажились, ложась грудью на лезвие голоса. Свен резко вжал тело Ховарда в себя, прижимая его за талию одной рукой, а второй вытянув руку норвежца в сторону. Ховард не смог сдержать лёгкой дрожи, чтоб пробежала вдоль его позвоночника от такого движения, но эта близость моментально заглушила всю неожиданность. Расстояние между ними исчезло, теперь только едва различимый просвет между губами выдавал его жалкие остатки, которые, однако, всё ещё были нужны, чтобы поддерживать натянутую атмосферу между ними — натянутую настолько, что, казалось, ещё немного, и она лопнет, словно перетянутая струна. А слушать этот голос оказывалось всё более невыносимо. Он взывал к ним обоим, и Свен пытался сохранить родившиеся в этом порыве чувства, в буквальном смысле заставляя Ховарда позабыть про чувство подотчётности в своих действиях и просто забыть обо всём. Расслабиться и отдаться... Свен переплёл их пальцы, ловя губами тяжёлый вздох Ховарда, и неожиданно поменял позицию, сплетая пальцы и второй руки с пальцами Ховарда, разводя руки по сторонам. Краем сознания он улавливал смысл слов, и не заметить лёгкого возбуждения в глазах норвежца было невозможно. Он тоже понимал слова этого призыва и не мог не искать параллели между ним и действиями Свена, который становились всё более откровенными. Твоя любовь оживляет мою душу... Голос вновь затих до выворачивающего душу наизнанку шёпота, и Свен решился зайти дальше. Теперь Ховард был в его руках, и именно в них он чувствовал себя в безопасности. Его пальцы теперь скользили по расслабленным рукам Ховарда, оказываясь на плечах, и норвежец осмелился оторваться от взгляда Свена, зачарованно глядя на то, как горячие палы теперь скользят по его груди, обвивая её вновь, чтобы лечь на спину и заставить тело слегка прогнуться назад под надёжной поддержкой Свена. Мысли потеряли своё значение, все слова растворились, и только их сложный, спонтанный и невероятно проникновенный танец остался с ними. Ховард чувствовал, как горячее дыхание в очередной раз опаляет его губы, чувствовал чуткие пальцы, проводящие дорожки по шее, заставляя Ховарда прикрыть глаза и медленно закинуть голову вверх, открывая путь касаниям Свена. А потом вновь был лишь крик самого сердца голоса певицы и руки Свена, скользящие по бедрам Ховарда, заставляя их плавно двигаться в такт, призывая разум навсегда забыться в этих откровенных мгновениях. Твои глаза — прекрасное зеркало... Сплетённые пальцы, сбитое дыхание, плавные и обоюдные изгибы тел, кожа, горящая в тех местах, где касался Свен... В какой-то момент он оказался за его спиной, чувственно и одновременно крепко прижимаясь грудью к ней, и руки Ховарда вновь оказались ведомыми Свеном, впрочем, как и всё тело, которое теперь напрочь отказывалось возвращаться к реалии мира и полностью подчинялось голландцу. Свен потерял голову, потерял чувство контроля. Он заставлял Ховард плавно вскидывать руки вверх, проводя по ним ладонями вплоть до талии, чертил влажными пальцами немыслимые узоры на плечах, вновь накрывал ладонями ладони норвежца и проглаживал ими напряжённый живот, срывая с его губ тихие вздохи. Он даже не знал, дышал ли вообще. Весь мир погрузился в белый свет прожекторов, освещающих танцпол, где, казалось, не осталось больше никого, кроме них двоих. И его не стало. Зато родились двое. Ховард смотрел на Свена, повернув голову вбок, чтобы видеть его, и понимал, что это его конец. Больше не было пути назад, и больше не было того Ховарда Бёкко, которого знали все и в которого так долго верил он сам. Всё его тело словно оказалось в огне, и каждая клетка жаждала касаний, прикосновений, не желая подчиняться разуму и желая только сделать тело ведомым. Ведомым Свеном. В голове стало безумно пусто — он даже не знал, что такое возможно — оставляя место только для чувств и желаний. Скажи ему кто-то после всего случившегося, что он не танцевал со Свеном Крамером, а переспал с ним этой ночью, он бы поверил без толики сомнений, потому что... потому что если их танец не был сексом, тогда почему же так страшно хочется разрядки, почему хочется сжать полностью обладающее им тело в объятиях и больше не отпускать? Твоя любовь оживляет мою душу... Голос отдавался в каждой клетке их тел, Свен медленно, чутко гладил руками спину Ховарда, распластав пальцы по горячей даже через ткань футболки коже, выдыхая в разгорячённую шею. Их движения стали почти синхронными — Свен задавал направления, а Ховард слепо подчинялся, точнее, просто сливался воедино с ним, словно становясь продолжением его собственного тела. И я знаю, что это для тебя превыше всего. Им казалось, что так и должно быть. Что жизнь встала на свои места, подарила им шанс. И когда руки одновременно взмывали вверх, а губы вновь сливались в жарком поцелуе, ни один из них больше не сомневался в своей судьбе. Ховард не знал, сколько времени было на часах, когда он перешагнул порог своего номера. Реальность и мечты смешались, на его губах всё ещё играла томная полуулыбка, а всё тело отказывалось возвращаться во власть собственного разума, всё ещё мысленно сливаясь в танце с телом Свена, направляющего его. Он полагал, что его возвращение останется незамеченным, и потому, когда в двери постучали, он вздрогнул от неожиданности. Неужели... Нет, Свен не мог спуститься к нему, они же только что разошлись по своим комнатам. Но если всё-таки это Свен, тогда... что может понадобиться ночью зрелому мужчине от человека, в которого он влюблён? В голове Ховарда стало блаженно пусто и он, прикусив губу, решил отворить двери. Каково же было его удивление, когда на пороге он не увидел Свена, зато узрел кое-кого гораздо более неожиданного в столь запутанной ситуации. — Хеге? — проговорил он, понимая, что сейчас звучит безумно глупо, но не в силах ничего поделать. — Что ты тут... — Наконец-то, — спокойно сказала она, и этот тон не мог не насторожить Ховарда. Впрочем, как и всё происходящее. Он, конечно, всегда бы рад своей драгоценной Хеге, но сейчас её визит явно не был продиктован просто привязанностью к брату. — Я ждала, когда ты вернёшься. Ховард резко отвёл глаза, прокручивая в голове слова оправдания. — Ах, прости, — промямлил он, почёсывая затылок. — Я был... мы с ребятами... — Я знаю, где ты был, — твёрдо сказала она, загоняя сердце Ховарда куда-то в пятки. — Я видела, как вы со Свеном убегали из гостиницы чуть ли не в обнимку. Немая сцена, словно в кино. Стук сердца Ховарда, слышимый, наверное, в родной Норвегии. Взгляд глаза в глаза, за которым с одной стороны прятался страх разоблачения, а с другой — решимость и жестокая правда. — Ох, Хеге, мы просто решили пройтись, — затараторил Ховард, прекрасно понимая, что несёт полную чушь и его сестра прекрасно чувствует это. — Если бы я знал, что тебе что-то нужно, ты бы сказала, и я... — Хов, — выдохнула она. — Прекрати. Нет смысла отпираться... я всё знаю о вас. О вас со Свеном. И потому я должна сказать тебе нечто важное. Ховард не мог решить, кричать ли ему от счастья или же бежать со всех ног, но одно знал наверняка. Не нравилось ему всё это.