Radioactive.

Очнулся я уже в реанимации, но это не стало новостью для меня, потому что когда ты заболеваешь чем-то, будь то астма, туберкулёз или ты стал инвалидом после аварии, больницы становятся твоим домом. В мою руку была воткнута трубочка с иглой, которая, через определённое время, впрыскивала мне обезболивающие. Рядом с кроватью сидел Зейн, положив голову на кровать и накрыв своей рукой мою, он дремал. Я, чуть приподняв руку, которая не хотела меня слушаться, запустил пальцы в его волосы, поглаживая их. Хоть он и спал, его мышцы были напряжены, будто он даже во сне боялся чего-то. Через какое-то время он разлепил глаза, сонно моргая. На его щеке отпечатались следы измятой простыни, но он улыбнулся. – Хэй, – тихо, более низким, чем обычно, голосом, произнёс он, а затем сжал мою руку в своей, поцеловав её. – Я испугался... Я обессилено улыбнулся [должно быть выгляжу я как воскресший труп] и откинулся на подушки, закрыв глаза. Зейн сидел со мной до обеда, пока не пришла мама и не попросила его выйти. Она села у кровати и, улыбнувшись, потрепала меня за щёку так, как делала это в детстве. – Малыш, — сказала она. В её голосе было беспокойство. – Они прекращают химию. Хоть она пыталась показать, что это ничуть не трогает её, но было видно, что эта новость будто ударила её под дых и затем ещё безжалостно о землю. Метафора. – Хорошо. Я знал, что рано или поздно так будет, – пожал плечами я. Гораздо более удивительным было бы то, что у меня улучшения. – Что скажешь Зейну? – спросила она, всё так же смотря на меня. Я вздохнул. Зейн. Он – главная метастаза в моей жизни, самая смертельно опасная метастаза. – Ничего. Пока ничего не скажу, – ответил я, прикрыв глаза. – Но так же нельзя... – возразила мама. – Можно! – повысил голос я. – Можно, мам. Я скажу ему, и он перестанет бороться, перестанет бороться он – не смогу бороться и я! Мама с шумом выдохнула воздух, пытаясь не заплакать. – Ты стал таким взрослым... – произнесла она, сжав мою руку в своей. – Да, когда умираешь, начинаешь становиться мудрее на удивление быстро, – засмеялся я, хотя смеяться-то было не над чем. – Поправляйся, малыш. Мы с папой и вишнёвым пирогом ждём тебя дома, – улыбнулась она. Поцеловав меня в лоб, она вышла из палаты и разрешила войти Зейну. – Что-нибудь принести? – спросил Зейн, войдя. – Просто ляг со мной, – улыбнулся я, немного подвинувшись.Зейн улыбнулся, показывая свои великолепные зубы. Да, даже его зубы были идеальными, казалось, что он рекламировал зубную пасту на протяжении всей жизни. Зейн лёг рядом. Мы переплели ноги и он позволил мне положить голову на его плечо. Я лежал так, говоря с ним о том, что он делал в школе. Он рассказывал, что врезал одному парню за то, что тот не уступал место девушке, о том, как прогулял урок, проспав его в машине. Я смеялся, хоть и понимал, что эти два дня он провёл со мной, в реанимации, и никуда не уходил. Это можно было понять по тому, как от него пахнет. От него пахло больницей и потом, запах его парфюма почти выветрился, оставшись лишь на горловине его футболки. Но мы смеялись, надевая маски. Оба пытались доказать друг другу, что всё хорошо. Выписали меня через два дня, хотя хотели продержать в больнице ещё дольше. Просто им не понравилось, что один из пациентов начинает орать матом. Ну а что мне оставалось? Больница хоть и второй дом, но она уже осточертела. Я лежал на кровати, не отойдя от обезболивающих, когда Зейн вкатил в мою палату коляску. Надо же, какое удивление... врачи сочли, что я слишком болен, чтобы ходить. Хотя, в этом есть один плюс – они не лишили меня обезболивающих. – Пойдём-ка на ручки, – сказал Зейн, обхватывая своей рукой мою талию, чтобы поднять. Он поднял меня с удивительной лёгкостью. Я поцеловал его в шею, вдыхая снова появившийся запах его духов. Он засмеялся, посадив меня в коляску и, закинув на плечо рюкзак с моими вещами, выкатил меня из палаты. Зейн медленно вёл машину, не выпуская из своей руки мою. Поразительно... только сейчас замечаю, какой он красивый. На его лбу залегла морщинка, которая говорит о его беспокойстве, а глаза устремлены на дорогу и длинные ресницы, обрамляющие их, роняют тень, делая цвет его глаз темнее. Из орехового в насыщенно-карий. Он улыбается, замечая мой взгляд. – Не пялься, Хоран, — говорит он, улыбаясь. – Ты настолько красив и жалок, что отвлекаешь меня от дороги. Я ухмыляюсь, выпуская его руку. Перемещаю свою руку на его колено, поглаживая его, потом поднимаюсь чуть выше. Он закусывает свои пухлые губы, пытаясь смотреть только на дорогу, но то и дело переводит глаза на меня. Поднимаюсь ещё выше, начинаю мягко поглаживать его в районе промежности, и тут он сдаётся: резко тормозит, выдыхая воздух и, отстегнув ремень, перебирается на моё сиденье: – Что же ты делаешь? – шепчет он, сломанным от возбуждения голосом.Я трусь носом о его нос, а он, подавшись вперёд, целует меня, закусывая мою губу. Он спускается к моей шее, оставляя на ней бордовые пятна, потом засасывает кожу у ключицы и возвращается к губам. Его язык проходится по моему нёбу, щекоча его, а он властно двигает губами, не позволяя разорвать поцелуй. Потом я всё же разрываю его, произнеся: – Не сегодня. Он скулит, слезая с меня, возвращается на водительское сиденье и, пристёгиваясь, недовольно ворчит. – Паршивец! Сначала завёл, а потом снова своё "не сейчас, не сегодня"... Он ведёт машину уже более резко и продолжает ворчать, игнорируя мои смешки, но, тем не менее, позволяет мне сплести наши пальцы. – Самый настоящий паршивец! – повторяет он чуть громче. Не могу описать словами то, на сколько я зависим от него. Я знаю, что он не обиделся, он просто любит поворчать. Улыбаюсь, думая об этом. Он – лучшая метастаза в моей жизни.

***

"Михаил Булгаков говорил: «Праздничную полночь иногда приятно и задержать», что ж, думаю,что он прав, я буду задерживать свою "полночь" настолько, насколько смогу" – Niall.