каждая Ночь заканчивается Рассветом

      Рисование всегда помогало мне ненадолго забыться. Забыть о болезни, смерти, приступах и прочей ерунде, которая никак не скрашивала мою жизнь. Как бы я не пытался доказать самому себе, что рак предначертан мне судьбой и всё такое, я не мог убедить себя в том, что умирать не страшно. Я боялся, хоть старался и не показывать этого.       Я любил проводить время в этом пустынном парке. В том самом, где я пару дней назад познакомился с Фрэнком. Здесь практически никогда не было людей. Только прохожие, которые вечно куда-то торопились, буквально пролетая мимо этого замечательного места. Мне нравилась перспектива того, что об этом месте никто не знал, ведь я мог спокойно проводить время наедине с природой и альбомом в руках. Но иногда мне становилось грустно от того, что люди не замечали красоту, которая находилась буквально у них под носом. В парке было реально красиво. Особенно на закате и рассвете. Солнце только собиралось просыпаться, а я уже здесь.       Хочу запомнить каждый штрих, что преподносит нам природа. Рассветы, закаты, яркое солнце, тучи, свет луны. Вы даже не можете представить, как это всё ценится, когда новость о том, что ты не протянешь даже до своего следующего дня рождения, не выходит из головы. Поэтому всё, где я только могу видеть красоту или какую-нибудь изюминку, я пытаюсь запечатлеть не только в своей памяти, но и на листах альбома. Чистых листов там как раз достаточно. Альбом закончится вместе с моей жизнью.       Линия за линией, штрих за штрихом. Вот и ясное небо на листе, скоро будет солнце…       — Бу!       Я подпрыгнул на месте, проведя лишний контур на когда-то ясном небе. Я обернулся. Ну, конечно же!       — Господи, Фрэнк, — вымолвил я, пытаясь восстановить дыхание. – Ты меня до чёртиков напугал и… блин! Я испортил рисунок! Из-за тебя, между прочем.       Я убрал альбом в сумку, не желая показывать свои рисунки всяким там Фрэнкам. А он бы это попросил. Я уверен.       — Привет, Джер, — как ни в чём не бывало, поздоровался парень и опустился рядом со мной на скамейку. — Как дела?       — Было хорошо, пока здесь не появился ты, — съязвил я.       — Ой, да ладно тебе, не дуйся, — улыбнулся Фрэнк, повернувшись лицом ко мне. — Это же всего лишь рисунок. Его можно подкорректировать, кстати. Хочешь, я помогу тебе в этом?       — Не хочу.       — Ну ты и задница, Джерард, — хмыкнул Фрэнк, качая головой. — Ты чего так рано тут?       — А ты? — Ответил я вопросом на вопрос.       — Я всегда через этот парк хожу. Ближе до университета как бы.       — А, — вымолвил я. — И как? Нравится учиться?       — Играть на гитаре мне нравится больше.       — И никакого от этого дохода, — сказал я, доставая из кармана пачку «Мальборо».       — Когда я играю в метро всё, чего я хочу от людей, так это видеть их улыбки, когда они слышат мою музыку, а не мелочь, которую они кидают музыкантам, будто хотят, чтобы те заткнулись.       — Хм, типа тебе нравится сеять добро и всё такое?       — Ага, типа того.       Солнце уже давно полностью показало себя, пока Фрэнк сидел рядом со мной. Я курил, он молчал, смотря куда-то вдаль, которая расстилалась перед нами, и периодически улыбаясь. Да, я мельком наблюдал за ним, и он оказался довольно симпатичным парнем, знаете. Мне нравились его широкие скулы, которые так четко и изящно выделялись. Он посмотрел на меня, встречаясь со мной взглядом, и улыбнулся шире. Он постоянно улыбался!       — Кхм, — я стыдливо отвёл глаза. — Слушай, Фрэнк, ты, наверное, уже опоздал на первую пару.       — Да пустяки! — Воскликнул он. – А ты? Ты никуда не торопишься?       — Нет.       — Ну и хорошо, значит, у нас будет больше времени пообщаться.       Я взглянул на него, улыбаясь. Мне кажется, или этот парень буквально заражал оптимизмом всех вокруг. И меня в том числе.       — У тебя красивая улыбка, Джер, — выпалил Фрэнк. — Почему ты так мало улыбаешься?       — Я, эм… я, — промямлил я, не зная, что ответить.       — Ладно. Ты рисуешь, так ведь?       — Ну да, — быстро же он менял темы разговора. Сначала говорил, какая у меня красивая улыбка, потом поинтересовался моими навыками. Что бы это значило?       — А ты нарисуешь меня?       И тут я чуть не проглотил сигарету, не подавился собственной слюной, а после не задохнулся от кашля.       — Ой, да ладно тебе, Джер, будто ты ни разу никого не рисовал.       Я откашлялся и уставился на него, сверля серьезным взглядом. В уголках глаз скопились слёзы от резкого кашля.       — Серьезно?! — Воскликнул он. – Никого не рисовал? Вау! Тогда я буду первым, кого ты нарисуешь.       — С чего ты взял, что я вообще возьмусь рисовать твой портрет?       — Ну ты что? Давай так: я напишу для тебя песню, а ты нарисуешь моё милое личико. По рукам?       — Я что, имею дело с самовлюбленным индюком? — Хмыкнул я, вызвав у парня какую-то половинчатую улыбку. — И да, писать песню для меня – это как-то слишком, что ли.       — Ничего не слишком. Ну так?       «Мне нравятся твои скулы. Я бы с удовольствием нарисовал их», — подумал я.       — Я подумаю, — сказал в итоге.       — Окей. А теперь идём в кафе. Я ведь так и не рассказал тебе об уникальности капучино. Идём.       Солнце только проснулось, а мы уже сидели в пустой кафешке, смеясь над сонным официантом, который спотыкался о собственные ноги, когда обслуживал нас. Утро ведь только началось.