Сказки острова Буяна

      Дивны рассветы у лукоморья острова Буяна в тихие летние денечки, когда жатва еще не приспела, а яблоки ранние уже налились. Даже на зорьке воздух напоен негой будущего жаркого дня, и так не хочется покидать постель, в которой, раскинувшись во всем великолепии сильного тела, спит твой суженый, возлюбленный и супруг. Роман свет-Никитич подпер голову рукой и любовался спящим своим Волчонком. Да что там, уже можно было бы назвать его Волком, чай, возмужал Ингольв, двадцать пятая зима минула. Уж тому восемь зим, как они вместе, а не надоест любоваться, да и любиться тоже не приелось еще. Правда, бояре уж плешь проели за женитьбу, всю душу вытеребили. Мол, коли разлучаться с супругом не желает царь-батюшка (ох и славно он в тот раз бороды поганцам проредил за одно только упоминание о таком), так хоть одна на двоих жена пусть будет. Где только такую найти, чтоб согласилась? С соседями о таком сраме и язык не повернется заговорить, не то, что сватов заслать. Да и, опять же, не глянулись им с Ингольвом девки соседские. То мелкие все, то перестарки, то норов не хорош. Роман скорее соглашался с тем, что никто третий им не потребен, да долг над ним довлел, и над Ингольвом, к слову, тоже - старый конунг Хельгир уже третий год недужен, после очередного набега вернулся раненым, так и не оклемался толком. Шлет письма с купцами, просит сына вернуться. Ингольв после таких писулек ходит, что туча грозовая. Сам царь Роман был склонен думать, что тестюшка дорогой еще и его переживет, а все его недуги суть лицедейство и желание сына уесть побольнее за неугодное родителю решение стать супругом мужчине.       Тишину утра разорвало схожее с отдаленным громом: - Леда! Леда, негодница! Где ты, тудыть тебя в качель!       Против воли Роман усмехнулся: Ледой звали приемную дочку его богатырской дружины. Летов тому пятнадцать Черномор выловил у берега лодчонку утлую, из бревна долбленую, а в ней, в корзинке, выстланной лебединым пухом, спала и пальчик сосала кроха, да "красавица" такая, что ни в сказке сказать, ни пером описать: волосенки серенькие, жиденькие, сама вся сморщенная, головенка крупная, а тельце хиленькое. Никто не польстился такое чудо в приемыши взять, вот богатыри и постановили: быть девчонке при дружине всем тридцати да трем волотам дочкой названной. Так что, когда подросшую девчушку кто из городских и задевал, она с полным правом могла сказать, что у нее тридцать три батьки, и она им ка-а-ак пожалуется! А потом, когда дружинные принялись ее оружному да безоружному бою учить, и жаловаться не стало нужды. Сама Леда с обидчиками справлялась, да еще как! Не по-девичьи ручки у нее сильны, лук боевой в пятнадцать зим попробуй-ка натяни? А она может, и стреляет на редкость метко, белку в глаз с пятидесяти локтей бьет! А уж с палицей иль с мечом и вовсе на загляденье управляется. Хоть говорил Роман Черномору не раз, что не девицу растит дядька, а смену себе. Волот только смеялся: "А что, царь-батюшка, станет Леда заместо меня, когда срок придет". Тьфу, дурень. - Леда-а-а-а! Да где ты, неугомона?!       Роман насторожился: куда это Леда могла деваться, да еще и рано на рассвете? Коль Черномор всполошился, значит, девчонка ни на рыбалку не отпрашивалась, ни в ночное с другими детьми, и дома ее нет. А коль Леда - царской дружины приемная дочка, то царю до нее тоже дело есть. Как-никак, сам ее в пеленках тетешкал, леденцы на палочках дарил, о том годе вот сережки заговоренные со смарагдами подарил. Вот пойдет он сейчас в лабораторию, да глянет, где там потеряшка нынче. Кто его знает, вчерась гости заморские из совсем уж далекой Лифляндии были, да к вечерней волне и отбыли, даже торговать не стали.       Он в самом деле встал, накинул сорочку и отправился, как был, босиком вниз, где в подземелье располагалась алхимическая лаборатория. Дворне туда ход был заказан, Ингольв, признавая свою полную несостоятельность в колдовских науках, сам не совался - для его острого нюха бытовавшие там запахи били что кулаком со всей силы в нос. Роман посмеивался и старался после работы в лаборатории сперва смыть с себя запахи алхимических экспериментов прежде чем являться к супругу. Ингольв на удивление быстро вписался в размеренный быт Буяна, вник в управление государством и с благословения супруга брал на себя большую часть государственных дел. Как говорил он сам - натаскивался, чтоб не посрамить чести конунга, при том усмехался так, что становилось ясно, что не о Хельгире речь.       Отворив массивную дверь, Роман спустился еще на три ступени и хлопком зажег свечи и бездымные факелы. Повязал голову простой полотняной косынкой, он набрал из родника, выведенного в это подземелье, воды в серебряную чашу, достал с полки ступку и несколько бутылей темного стекла, подписанных затейливой вязью старинного шрифта, и принялся толочь корни зарники, семена "вороньего ока" и еще с пяток трав. Готовые порошки он пересыпал в чашу и в маленькую курильницу на рдеющие угли. Окончив приготовления, он умылся, вытер лицо и руки рушником и перенес чашу и курильницу на низкий столик, перед которым был расстелен толстый ковер с войлочным основанием. Потом уселся перед ними и прикрыл глаза, вдыхая ароматный дым, после чего склонился над чашей, обхватив ее ладонями и думая о девочке со смарагдовыми сережками в ушках. Вода, слегка мутная от порошков, взбурлила и очистилась, успокоилась, превращаясь в окошко в мир. Роман увидел деревянную стенку, почему-то слегка качающуюся, потом услышал плеск воды и тихий всхлип. И лишь затем рассмотрел саму Леду, растрепанную, со связанными за спиной руками и ногами. Девчонка пыталась извернуться, чтоб подползти к какому-то штырю, вбитому в доски. Видно было, что сдаваться боевая воспитанница дружины не собирается, хоть глаза и заплаканные.       Где она - стало ясно, как только в поле зрения царя-чародея попали бочки и мешки со знаком, виденным давеча на парусах заморских гостей: расщепленным на концах крестом. "Ну, погодите, хитнички!" - взъярился царь. Даже убирать гадальную чашу не стал, только угли затушил и наверх рванул, брони вздевать и меч брать. Ингольв еще спал сном богатырским - немудрено, вчерась за книгами засиделся, да и ласками его Роман измучил, ну да пусть спит. Еще до утрешней трапезы Роман обернется.       Леда чувствовала, что запястья уже раскровянила, но останавливаться не думала. Позорище какое, ее, дочку дружинную, как дитятко несмышленое, опоили и увезли. Ну, дайте только руки ослобонить, ужо она им покажет, иродам! На память пришло, как глумились над ней погане, рожи свои мерзкие кривили, лапать лезли. На глаза снова навернулись слезы, но только от злости. Чести девичьей ее не лишили, и то хлеб. А что обмацали всю, так за то она им руки с корнем повырывает. Путы не поддавались. Будь они хоть веревочные, пеньковые - уже перетерлись бы, да вот беда, не веревки то были, а ремни сыромятные, три не три - толку чуть. А дома уже батьки всполошились, наверное, и дядька Черномор рвет и мечет. Ох и всыплет он ей горячих, как узнает, что у чужинцев из рук питье приняла. Ну, ду-у-ура же! Впредь умней будет, а дядькины розги ум крепко в зад вбивают, чтоб уж наверняка. Главное, освободиться и домой вернуться. Шлюпку с борта она всяко на воду скинет, на веслах ходить умеет, хоть и тяжко будет одной, да как-нибудь управится. А не управится - так поплывет, благо, что плавать ее батьки учили первее, чем ходить.       Наверху, на палубе что-то грохнуло, загомонили чужие, визгливые голоса, снова загромыхало, покатилось что-то. Показалось, что знакомый голос услышала, никак самого царя-батюшки? Да быть того не может. Что бы ему делать тут? Однако же, малую долю погодя откинулся люк в потолке трюма, оттуда спрыгнул один из лифляндцев, морда битая, из носу расквашенного руда капает. Ухватил Леду и вытолкнул ее на палубу, как куль с овсом. Она только и успела - извернуться, чтоб самой носом о доски не приложиться. Заморгала слепо, силясь рассмотреть, кто напротив стоит, да на солнце только силуэт и разобрала. - Что ж ты, Ледушка-голубушка, аки горлица в силки попалась? - а голос ласковый, и вправду, сам царь Роман явился. - Прости, государь, неразумную, - повинилась Леда, когда он путы с нее снял и на ноги поставил. Ноги не держали, в жилах аж огнем зашлось. - Батьки простят, дядька добавит. Ну-ка, обними меня, Ледушка. Домой полетим.       Она так и ахнула, когда царь ее на руки поднял, как пушинку, а за плечами его крыла огненные развернулись. А как взлетели, махнул он два раза ими, перья вниз стрелами сорвались, корабль чужой пламенем занялся. Кто жив остался, живо шлюпку на воду спустили и прочь кинулись, да только куда им плыть? На Буян ходу нет, на другие острова Буянского царства тоже путь заказан, разве что к соседям податься. Ну да то ее уже не колышет, пусть хоть утопнут, охальники!       На руках у царя было на диво уютно, будто в колыбели, измученная кратким полоном Леда пригрелась, едва не задремала, когда все тело будто студеной водой окатило, а после - огнем объяло. Да не просто к красному словцу, а в самом деле, и Роман вскрикнул - руки ему обожгло. Леда же, поняв, что жжется, извернулась и в море топориком канула. Морская водица ей с младенчества роднее земли была, да и всякая вода. Вот и нынче - охладила, пламя утишила, хоть и не уняла совсем. Дивно это было - видеть, как по коже огонь пляшет, под водой-то. Пляшет и будто ластится, обнимает, слизывает шкурку старую.       Взвихрилась вода, волной высокой плеснула, а на гребне, как пена - лебедь белая, крыльями машет, взлететь силится. Сильнее забила, от воды оторвалась, закружила в небе, вокруг царя. А тот смеется: - Ох, гляди-ко, чудо какое, диво дивное: перелиняла кургузая уточка да на лебедушку. Домой-то полетели, милая.       Таким манером и на Буян вернулись - царь-чародей попереду, за ним лебедь белая. Оземь оба ударились, обернулся царь - и онемел, рот раскрывши: стоит посредь двора девица-краса, золотая коса до земли, на лице, ровно две звезды, очи зеленые, колдовские горят, рубашонка на ней Ледина, куцая на персях трещит, едва срам прикрывает - портки-то по швам расползлись. Гаркнул царь, мигом челядь плащ его принесла, сам девице на плечи накинул, укутал от чужих очей. Тут и Черномор с дружиной у ворот объявились, дочку домой, в терем подводный увели. Остался царь Роман, как пыльным мешком прибитый, посредь двора стоять да думу думать.       Долго ли стоял, аль нет - а скоро дворня снедать позвала. За столом Ингольв и принялся выспрашивать, что его ладо не весел, буйну голову повесил. Роман греха таить не стал, поведал, что приключилось. И что девица, кою дитем на руках тетешкал, вдруг такой красавицей обернулась, что ни в сказке сказать, ни пером описать, и что ретивое взыграло, хоть на иных баб царь никогда и не глядел, и не хотел глядеть. А тут здрасьте-нате, не иначе как чары. Ингольв же головой покачал да призадумался. - Погляжу на нее, ладо мое. Коль по сердцу тебе пришлась, я меж вами не встану, тебе ярлы давно твердят жену взять. Худо конунгу наследника не родить.       Не нашелся Роман, что ответить ему, только к сердцу крепко прижал. Думал - одного любит и любить будет, да глаза прикрывал - а образ Леды, будто картинка, перед взором вставал. А что пятнадцать ей - так то для перевертыша самая пора, не даром же из девчушки в девицу перекинулась. Крепко задумался царь, Ингольв рядом сидеть не стал, корзно на плечи накинул и вон вышел. Коль решил на избранницу супруга поглядеть, так и откладывать нечего. Да сперва в казну наведался, очелье жемчужное, смарагдом украшенное, выбрал, не с пустыми же руками идти.       Дружина царская не на суше жила - волотам тяжек воздух земной, да и земля их с трудом носит. Жили они в подводном тереме, добротном, каменном, откуда раз в день выходили, чтоб обойти дозором острова, меж ними проходя по дну морскому. Могли и на суше сражаться, коль нужда выпадала, на то у них особые брони были, еще прадедом царя Романа заговоренные, волотского размеру, да на всю дружину. В бронях этих дружинники и к людям выходили. Белопер, младший из дружины, и сейчас у дорожки, что к терему вела, стражу нес, короля увидал - поклонился, в терем пригласил. Человеку туда ход был только в обручье заговоренном, Ингольву его Роман подарил сразу после свадьбы. Король глубоко вздохнул, будто нырять собрался - никак привыкнуть к тому не мог, что в воде, будто на суше, ходить можно. Но пошел вперед. Следовало все же на девицу поглядеть и у ярла Черномора выспросить, отдадут ли дочку богатыри дружинные за двух конунгов разом, аль нет.       Тяжким разговор вышел, Черномор все хмурился, глядел очами недобрыми, да Леде он не отец - дядька. Отцы же, все тридцать три, посовещавшись, ответили, что неволить дочь не станут. Как, мол, Леда сама решит, так тому и быть. Тут и девица из светлицы вниз сошла, терем ровно солнышком осияло. Ингольв рот закрыл, чуть без языка не остался. Ясно стало, чем ладо его так очаровало. И самого Ингольва-Волка будто по голове кистенем из-за угла приласкали, мигом на колени пасть захотелось, как щенку перед волчицей, брюхом по земле елозить, хвостом мести. Встряхнулся он, морок с себя скинул: давнее дело, яд Василиска, оставшийся в жилах даже после мертвой воды, не давал долго никаким морокам на нем держаться, словно с гуся вода, чары скатывались, снова на девицу поглядел: красота писаная никуда не делась, а смотрит Леда знакомо, как и прежде, да стоит, с ноги на ногу переминается - видать, всыпал таки дядька розгой пониже спины. Усмехнулся Ингольв, решил кота-Баюна за бубенцы не тянуть, поклонился: - Пришел я сватать тебя, Лебедушка, для ладо моего. Конунг Роман тебе люб ли?       Леда зарделась, слова такие услышав, голову опустила. Пока к Буяну летели, да пока от наказания отлеживалась, время подумать было, хоть и малость самая. Люб ли ей царь-батюшка? Люб, уж с год на него Леда заглядывалась, как в пору вошла. Да только сам государь на нее глядел, как на несмышленыша, не ленты дарил - стрелы каленые, полотняное очелье зачарованное, чтоб пот в глаза на ристалище не тек. Да она и девичьей справы не знает, ей милее лук да сабелька вострая, ни вышивать, ни прясть, ни ткать. У нее и сарафанов-то доселе не было, только сегодня батька Златоок на торг ходил и купил - рубашки да портки все малы стали, в грудях жмут, на бедра не лезут. Эх, какая из нее жена, да еще и царю-батюшке? - Я и рада бы, да только не приучена я к женской работе, - молвила. - На то во дворце челядь есть, - махнул рукой Ингольв. - От жены конунгу не полотна и вышивки нужны будут, а сын.       Еще пуще Леда зарделась. - Не тороплю я тебя, Лебедушка. Да только и ты с ответом не медли, - только и сказал Ингольв, подарок ей в руки вложил - в резной шкатулке, в парчу златотканую завернутой, и домой отправился.       Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Дни летошние долгими только бездельникам кажутся, тем же, у кого самая страда - короче заячьего хвоста мнятся. Летом царь Роман с супругом земли царства Буянского объездом объезжали, где какие споры разбирали, суд судили, казнили да миловали. К излету лета же, к свадебной поре домой воротились. Тогда-то бояре и отправились к терему дружинному, честь честью девицу-Лебедь сватать, поясами свадебными препоясавшись. - Ведомо нам, что расцвела в этом саду лилия беспорочная, завелась в казне у вас жемчужина несверленая, у вас товар, у нас... купцы справные, оба два.       Тем же днем сговор сговорили, Леда артачиться не стала, согласие свое дала. Без дела же не сидела - училась вышивать шелками да по беленому полотну, мужьям сорочицы оберегами расшивала. Хоть и скучное занятие - а нужное. За вышивкой обо всем и подумала, перебоялась и согласилась. А там и честным пирком - да за свадебку. Все царство Буянское три дня гуляло, меды да вина рекой лились, здравицы без умолку пелись. Не видала Славь еще свадьбы богаче, а уж супругов красивее - и подавно. И что венчали не пару, а троих сразу, прежде никто видом не видывал и слыхом не слыхивал. Ну, да чего только в Слави не бывает, чего только под солнышком красным да месяцем ясным не случается.       И я там был, мед-пиво пил, по усам текло - в рот ни капли не попало!