Сказки острова Буяна

      Чуден остров Буян при любой погоде, и в дождь, и в вёдро, и когда снегом избы по оконца заваливает, и в весеннее половодье, когда разливаются Белая река да река Смородина. Особенно чуден он в начале Кветня, недаром так названного. Полнится весенняя земля цветами разными, сады — будто облаками белыми да розовыми накрывает, а уж пахнет как цветом вишневым да яблоневым — того и вовсе не передать. Чуден остров Буян, да не до красот его царю Роману и королю Ингольву. Ходят оба-два, ровно тучи грозовые, по дворцу, челядь пугают. То не ворог лютый на Славь сбирается, не Змий с Черной Горы налетает, то царица Леда от бремени разрешиться готовится. Тяжко ей, страшно: не одно дитя и не два царица супругам подарит — тройню носит. Тряхнул буйными кудрями царь Роман, в очи Ингольву заглянул: — Полечу я за реку Смородину, ладо мой, на поклон к бабке Яжине. Батюшка сказывал, она и деда моего принимала, и батюшку, и меня самого. Нешто в помощи Ледушке откажет?       Кивнул Ингольв, руками плечи Романовы сжал. — Лети, конунг мой, да поторапливайся. Я рядом с Ледой побуду, чтоб не боялась она.       Взмахнул царь-чародей крылами огненными, помчался пуще стрелы каленой, шибче ветра студеного. Велик остров Буян, оттого Большим он и прозывается. Да ежели за реку Смородину переехать по калинову мосту - не в Слави окажешься. Сходятся там три дороги посредь темного лесу: налево пойдешь — в Навь забредешь, головушку сложить; направо пойдешь - в Правь попадешь, к богам на поклон, прямо пойдешь - в Славь вернешься, ровно и не ходил никуда. А назад от камня дорожного пути и вовсе нет. Реку Смородину ни зверю перерыскнуть, хоть на вид она курице по колено, ни птице перелететь, хоть и не шире сорока саженей. Течет в реке Смородине не вода — слезы горючие, всех сирот да вдов, сколь их на свете есть.       Не стал и царь Роман реку перелетать, оземь на своем берегу грянулся, к мосту калинову человеком подошел. Кинул он в воду кольцо золотое да кольцо медное, серебряное же перед собой метнул. Покатилось колечко по мосту калинову, по тропинке нахоженой, до камня убитой. Да не человечьи на ней следы, а все зверей невиданных, слыхом не слыханных. Храбр царь Роман, смел, да за рекой Смородиной и ему не по себе. Шел он долго ли, коротко ли, за серебряным колечком, вышел к перекрестью дорог, а дальше колечко в траву соскочило, меж иван-чая и ромашек к опушке лесной покатилось. А на опушке стоит изба, да не простая - сложена та изба из дубов столетних, стоит на двух пнях сосновых, да таких, что и шестерым добрым молодцам не охватить, кора на тех пнях — будто чешуя на куриных лапах, корни, как когти, в землю врылись. На крылечке, что не по-людски, к опушке, а к лесу повернуто, греется кот черный, с молодого бычка ростом — глаза смарагдовые, когти железные, на шее ошейник с яхонтами, к ошейнику цепь в руку толщиной, из чистого золота. Идет по цепи кот-Баюн направо — песнь поет, налево — сказку заводит, к крылечку никого не пускает. Увидал он колечко серебряное, замурлыкал, хвостище трубой вздернул, за колечком в траву поскакал да царя Романа и пропустил. Взошел тот на крыльцо, кольцом медным стукнул, а из избы ему голос отзывается: — Тьфу-тьфу, чую дух людской да пламенный! Сто лет никого не бывало, а тут сам пришел! Вошел царь-чародей в избу. Видит - лежит на печи волотка старая, богатырка могучая, да одна нога у нее живая, а вторая сухая, костяная. — Челом тебе, Яжина Кощеевна, бью! — Никак, самого Финиста Ясна Сокола правнук припожаловал?       Слезла старуха с печи, на клюку опираючись, глянула сурово. — Помню, помню я, как ко мне Финист пришел, опосля него Северьян примчался, да и Никитий, батька твой ко мне за подмогой поспешал. И тебе за тем же старая Яга потребна, видать? — усмехнулась волотка. — Верно, Яжина Кощеевна. Жена моя да Ингольва-Волка, Леда-Лебедушка в тягости, скоро от бремени ей разрешаться, да боимся мы - тройня у нее, как бы не вышло худа.       Тут старуха аж руками всплеснула, клюку откинула, принялась в короб железный мешочки с травами да кореньями колдовскими метать, под нос себе бурча да ворча. — Ступай, милок, вперед, домой возвращайся, я уж своим ходом прилечу.       Еще раз поклонился царь Роман, из избы вышел да к камню перепутному отправился, а там дорога прямая, обратно в Славь, к мосту калиновому, к реке Смородине привела.       Только успел царь Роман на балкон любимый опуститься да человеком оборотиться, как загремело, загудело, застучало в небесах что-то. Это баба Яга в ступе летит, пестом погоняет, помелом след заметает. Опустилась ступа на широкий двор, захромала волотка во дворец, слуги ей двери с поклонами распахивают. Сильная чародейка Яжина Кощеевна, недаром на границе трех миров дом ее стоит. Мать у нее Лада Ясная, богиня плодородия да любви, отец - Кощей Бессмертный, был он когда-то человеком, да чарами недобрыми суть свою изменил, бессмертным стал, повелителем преддверия Нави, куда души разбойные, злые да черные уходят вместо того, чтоб в ирий подняться, а оттуда по Древу Мировому снова к жизни в Слави вернуться, к новому рождению. Увидал однажды Кощей красавицу-Ладу, влюбился в нее да и украл, в черный замок свой увез. Лишь тогда, когда боги Прави всем миром к нему явились, согласился ее на время назад отпускать. Так и повелось, что осенью Лада к нему сходит, до весны в Нави живет, а как ночь на убыль пойдет - назад возвращается, весну на землю приносит, все живое ей радуется, любить да размножаться торопится. Дочь же их ни в одном мире жить не может, вот и пришлось ей на перепутье всех трех дом ставить. И с темным чародейством Яжина зналась, отец научил, и с материной наукой накоротке была - первая в мире повитуха — это она, да не только людям помощница.       Скоро сказка сказывается, да нескоро дело делается. Как ночка ясная на землю опустилась - застонала, забилась Леда-Лебедушка. Баба Яга отцов будущих из горницы выставила и велела на двор идти, а то и на ристалище, чтоб зазря не метались, челяди же наказала все окна и двери распахнуть, узлы распустить, замки раскрыть. А сама над Ледой, как орлица над орленком, закружила, травы ей заваривала, поила, заговоры читала. Всю ночь да утро ясное, да день светлый царица мучилась, перед закатом же народила первенца, Сияном нарекла. Как зорька вечерняя небо позолотила, дочка на свет появилась - Заряна. А как месяц ясный на небо выплыл - второй сыночек народился, Мёнидом названный. Как баба Яга справу свою справила, детей обмыла да спеленала, да матери к груди приложила, вернулись отцы счастливые, повитуху богатыми дарами одаривать: медом хмельным, караваем пышным, золотом светлым да серебром звонким. Выпила Яжина Кощеевна чарку, хлебом да солью причастилась, на Романа-царя да Ингольва-короля глянула. — Денег мне от вас не надобно, а как войдет царевна в пору, отдадите вы мне ее в ученицы. Лишнему учить ее не стану, но травному мастерству да заговорам женским обучу. Такая моя плата.       Склонились перед нею оба мужа, на такую плату согласились. Влезла старая волотка в ступу, громким голосом гаркнула, молодецким посвистом присвистнула, пестом в землю ударила и полетела за реку Смородину, домой.       Чуден остров Буян при любой погоде, много на нем дивных мест да прекрасных видов, много рукотворных чудес. Но славнее всего остров Буян не ими, а детками царскими. Светел Сиян, будто солнышко, кудри золотом горят, очи же соколиные, в Романа. Смел и добр царевич, в ученьи прилежен, с родителями учтив, с сестрой и братом ласков. Мёнид чернокудр да зеленоглаз, нравом буен, на каверзы горазд, в ученьи колдовском прилежен, да все больше не по делу да без толку шкодит. А Заряна в Ингольва и глазами и волосом пошла, нравом же в мать, своего не упустит, обиды никому не спустит. Летят годы, как птицы перелетные, зиму весна сменяет, весну лето красное, за ним осень богатая, а там и снова зимушка белая приходит. Ходит на златой цепи кот Баюн, направо идет - песни поет, налево - сказки сказывает. И я там был, на опушке сиживал, сказки те слушал да на ус мотал.