Сказки острова Буяна

      Чудны дела творятся под солнышком красным, под месяцем ясным в Слави. Летят года, оглянуться не успеешь - а уж кудри черные в серебре, ровно в инее. Глядит царь Роман на любушек своих, на Ингольва - Волка, что с каждой зимой все краше да милее ему, на Леду - Лебедь белую, ненаглядную, на детей своих, что не по годам, а по дням растут. Нет на Буяне, да и во всем царстве Буянском прекраснее Заряны-царевны девицы. скоро уж четырнадцатая зима ее минет, отправится Заряна в ученичество к волотке старой, Яжине Кощеевне. И жалко ему дочь любимую отдавать на долгий срок, и слово сдержать придется. Хельгир - конунг внука к себе погостить зовет, видать, придется и с Мёнидом на время расстаться. Наследником Скъеллдага Хельгир внука признать торопится, видно, чует, что скоро ему лета исчислены будут. На сына своего конунг все еще сердце держит, за отцовской воле непослушание да за то, что буянскому царю муж он венчанный.       Никогда царь Роман детей своих не делил, одинаково всех троих любил-баловал, да и учил строго, спрашивал с них тоже одинаково. Ингольв же прежде сыновей дочь выделял, отчего - и сам сказать не мог. Видно, оттого, что похожа Заряна на него больше прочих, да и льнула-ластилась не к матушке да Роману-отцу, а к суровому конунгу. Леде же Сиян больше прочих мил, старшенький, будущий наследник престола Буянского.       Маленькие детки - маленькие бедки, а как вырастут детки, вырастут и бедки. Известным шкодником Мёнид рос, коль в одном конце Дубровы "Караул!" кричат - знать, Волчонок покуролесил, а что его в то время на другом конце видали, то и вовсе не знак: сынок царя-чародея еще и не то учудить может. Да ежели бы сам куролесил, то полбеды, так ведь и брата с сестрой с пути праведного сбивал, окаянный! Кто у Марфы-ключницы кольцо с ключами потихоньку с пояса снял да на самую высокую ветку дуба в царском саду привесил? Сиян вокруг Марфы крутился, Мёнида и близко не видали. Кто у дядьки Черномора в ножны клею налил, да такого, что ни водой не размочить, ни огнем не растопить? Заряна-краса в гости к дедам ходила, и опять Мёнид ни при чем. Волчонок в то время и вовсе в царской библиотеке был, отцу урок отвечал.       Вот пришла весна, кветень цветами отполыхал, травень на дворе, самая страда, а в море кораблик заблазнился парусами белыми со звездами о семи концах. Не утерпел Хельгир, прислал за внуком Олафа-купца. Вздохнул царь Роман, да делать нечего, нужно сына отправлять, авось там ему прыти поубавят, уму-разуму научат. Так и вышло, что весной Мёнид на Скъеллдаг уплыл, а воротился лишь через год, наследником полноправным. Прежде брата старшего по всем правилам мечом препоясанным. Едва узнали родители сына: уезжало дитятко почтительное, приехал насмешник да строптивец, мимо сестры словно мимо пустого места прошел, перед братом нос задрал. — Я, братец Сиян, оборот прошел, не просто так взрослым назван.       Улыбнулся Сиян, хоть и невесело ему было. Сестрица Заряна вот в пятнадцатую весну тоже обернулась, да не лебедушкой, как матушка, а жар-птицей, видно, кровь буянских государей в ней взыграла, наследие Финиста Ясна Сокола проснулось. А он - все никак, и отец над ним бьется, и матушка учит, да видно, не судьба ему ни обернуться, ни крыла отрастить, как у Романа-отца. Ингольв же утешает, как может, он-то тоже простой человек, не дали боги ему ни шкуры волчей, ни к чарам таланта. Ну, с чарами у Сияна ладилось, правда, все больше по книгам, отец Роман мало что мог сам, больше с алхимией помогал. Вот с этим у Сияна никогда трудностей не было, слету запоминал, сколько чего сыпать и как мешать да перегонять, чтоб новый декокт получить или кристалл вырастить.       Еще Сияну было немного обидно, что отец до сих пор не озаботился его при всем честном народе наследником признать и мечом опоясать, как должно. Все ждет чего-то, али и вовсе забыл. Да и то сказать, немолод уже царь Роман, третий год, как полста лет разменял, кудри вороные седина высеребрила. Не стар еще, далеко не стар, да в роду Финистов долго отчего-то не живут, быстро отгорают. Но о том Сиян сейчас не думал даже. А думал он о том, что ему Мёнид сказал, когда по братской привычке сидели на кровати вместе, новости друг другу рассказывая и мыслями делясь. Подбивал его брат на то, чтоб в казну забраться, регалии царские поглядеть-померить. Отцы, что Роман, что Ингольв, кроме золотых обручей, никаких венцов не носили. А то и те надевать забывали. Зачем им? И без того все в Дуброве, да и на Большом Буяне царя-батюшку да супруга его любимого в лицо знают, до земли за мир и благоденствие кланяются. Но лежали в подземной казенной палате скипетр, держава да венец, дивными самоцветами да перлами изукрашенные, самого златокузнеца Ярилы работы, говорят, коими Финиста на царствие венчали. Непростые то вещи, заговоренные. Только истинный наследник может их в руки принять. Вот и подговаривал Сияна Мёнид пробраться туда да судьбу испытать. А то вдруг окажется, что не Сияну быть наследником уготовано, а - вот смех-то! - Заряне.       Сидел царь-чародей в горнице, за столом, думу нелегкую думал: о том, что угасает род Финистов, что дар солнечный, пламенный отныне по женской линии пойдет, и как оно еще у Заряны сложится, продолжится ли ветвь чародейская? И о том, что время пришло дочь в учение к Яжине Кощеевне отправлять, видно, придется ему проводить завтра дочь к Смородине-реке, за калинов мост. В горницу Ингольв вошел, за спиной встал, руки на плечи опустил. Горячие у него ладони, любит Роман, когда муж так делает. Будто солнце ясное согревает. - Устал, ладо мой? - Есть маленечко. Завтра, как вернусь от Яги, может, на охоту съездим? Сам-друг?       Любил Роман жену, но Ингольва - Волка любил, видать, крепче, иногда скучал он по тем годам, когда только вдвоем они были, жаркие ласки друг другу дарили без стеснения, ни от кого по углам не прячась. Хоть Леда и не ревновала их друг к другу, но вот так, наедине, оставались они теперь редко. - А давай, - обрадовался Ингольв.       И пусть охота та не ради дичи затевается, какая дичь весной, когда ни зайцы, ни утки не отъелись еще, а лисы едва-едва перелиняли? Склонился довгарин к мужу любимому, поцеловал в уста медовые. Сколько лет пролетело, а нет ему поцелуев слаще, нежели Романовы. А на сердце тоска змеей свилась, будто чует что, а понять ничего не может. Решил Ингольв, что это сожаление, что дочку надолго в учение отправить приходится, отмахнулся. Скоро время пролетит, вернется Заряна, никуда не денется.       Вот и наступило утро прощания, да никто слез не лил. Леда дочь благословила, наказала крепко учиться, наука-то женская нужна, да и наставница такая, что иной кто руку на отсечение готов был бы дать, лишь бы его приняли в обучение, а выбрала Яжина Кощеевна Заряну. Оборотился царь-чародей, дочку на руки взял, крылами взмахнул и полетел к реке Смородине. Леда с Ингольвом делами да заботами занялись, в царстве Буянском дел-то завсегда хватает. И никто не заметил, что двое отроков не на ристалище пошли силушку юную потешить, а мышами тихими в подземелья порскнули, ключ от казенной палаты у отца в горнице стянув.       Темно в переходах было, и светильник масляный едва-едва своды высокие освещал. Хоть детьми братья во дворце каждый закуток облазили, везде паутину да пылюку собой вытерли, а сейчас им не по себе было. Будто нехорошее что-то надумали. Да и то правду сказать, разве хорошее? Без отцовского дозволения, без спросу в казну полезли, да еще и за таким делом. Но Мёнид над словами предложившего вернуться назад Сияна только обидно посмеялся, и златоокий царевич, стиснув зубы, пошел вперед. Вот и двери казенной палаты - высоченные, из кедровых досок в две пяди толщиной сбиты, бронзовыми оковками окованы. А ключик от них махонький, в ладони помещается, да вычурный такой, с колечком, жар-птицей украшенным, с бородкой узорчатой. Вставил его Сиян в скважину, щелкнул запор тихонечко трижды, на три оборота ключа, распахнулись двери без скрипа. Зажглись зачарованные светильники по стенам, освещая ряды сундуков да мешков, да поставцы со шкатулками, да аналой, парчовым покрывалом крытый, на котором золотым яблоком сияла держава, сверкал дивным, с куриное яйцо, диамантом чеканный скипетр да манил к себе венец царский, с горностаевой опушкой, с солнечным камнем, в очелье вставленным. Загляделся на него Сиян, словно завороженный, раз шагнул, другой шагнул - опомниться не успел, как уж рядом оказался. — Ну? Не медли, братец, в руки возьми, — рядом Мёнид вьется, насмешничает: — Аль забоялся? Коль не быть тебе наследником, так венец и в руки не дастся.       Протянул Сиян руки, до венца дотронулся. Ничего дурного не почуял, только золото холодное да каменья блестят остро, будто с сердцем в такт. Взял он венец, повертел, положить уже на место думал, да Мёнид опять зудит: — Надень, верно, велик он тебе, вот отец и не хочет позора, чтоб на уши не съехал.       Фыркнул на насмешника Сиян, венец на голову вздел, в руки скипетр да державу взял. — Ну, что? Не велико ли мне, наследнику?.. - и замертво на пол повалился.       Ахнул Мёнид, к брату кинулся - лежит Сиян, не дышит, глаз не открывает, на зов не отзывается. Со страху Волчонок аж расплакался, брата ухватил да наверх поволок, и про ключ забыл, и двери не закрыл.       О ту пору Роман воротился, дочь у волотки Яжины Кощеевны в обучении оставив. Только-только ногами земли коснулся - сжало ретивое, будто стальным обручем. Тут и Мёнид с братом из подземелий выбрался, криком кричит, на помощь зовет. Кинулся Роман к сыновьям, над Сияном склонился. — Что случилось?       Волчонок перед ним тут же повинился, голову опустил, с колен не поднимаясь. — Отца и мать зови.       Сам же, пока Мёнид за Ингольвом да Ледой кинулся, засапожный нож свой вынул, жилы на шуйце вскрыл, да сыну так же, и крепко-накрепко руку к руке прижал. Сбежали вниз супруги его любимые, глянул на них Роман, усмехнулся печально: — Простите, ладушки мои. Уйти мне нынче приходится, оставляю вас. Как Сиян проснется, ты, Ингольв, его наследником наречешь. А по мне рыдать не смейте, видать, не судьба мне дольше батюшки, деда да прадеда прожить.       Сказал так и глаза закрыл, руку разжал. Не осталось на запястье у Сияна ни следа, свою кровь-руду да силу чародейную ему отец без остатку отдал. Пал Ингольв на колени, мужа любимого обнял, по имени позвал, да не дозвался. Сказал он тогда, на младшего сына глядя: — За дурость твою, Мёнид, бегать тебе отныне в серой шкуре, да служить тебе дураку какому-нибудь, пока гордость свою не изживешь. Облик свой человечий принять же сможешь лишь тогда, когда полюбит тебя кто-нибудь в зверином обличьи без памяти. Ступай нынче с глаз моих долой!       Тут гром грянул, земля сотряслась, обернулся королевич Мёнид волком серым, заскулил, хвост поджавши, прыгнул и пропал с глаз, как не бывало.       Похоронили Романа на высоком кургане над берегом моря, высокий костер сложили. Со всего царства Буянского люди шли и ехали, с царем прощались. Запалили костер Ингольв и Леда, а как отпылал он, отгорел - Сиян очнулся. В тот же день был он наречен наследником престола, да не было в его сердце ни радости, ни гордости.       Чудны дела творятся в Слави, под солнышком красным да под месяцем ясным. Рыщет по лесам и долам зверь дивный, волк серый, с коня ростом. В один скок леса перескакивает, хвостом реки заметает. Нигде ему покоя нет, а в ночи лунные слышится вой его, будто плач человеческий. Имя же ему Мёнульв, Лунный Волк.