Сказки острова Буяна

      Теплы весенние денечки, светлы лунные травеньские ночи. Да коль на сердце боль-тоска ядовитой змеей, и в палатах белокаменных худо будет, и в лесу под кустом. Мёнид, как со двора царского убежал, куда глаза глядели, только на другой день к Дуброве воротился, на опушке рощи под ракиту лег да на костер отцов погребальный глядел, по серой шерсти из глаз слезы катились. Попрощался он с Романом-отцом, хвост поджал да и поплелся прочь. Ингольв-отец на него гейс наложил, обернуться собой Мёнид не смог, сколь бы ни старался. А вот в сестрицу Заряну, стоило про нее подумать, обернулся без труда. Долго тогда он на берегу озера сидел, отражение свое разглядывая. Попробовал в сокола обернуться — соколом и стал, как тот, с которым отец охотиться любил. Батькина Ворона вспомнил — конем обернулся, от Ворона и не отличить. Чудные дела, да дивные, поудивлялся Мёнид, водицы из озера полакал и спать лег под куст. И приснился ему Роман-отец, будто сидит он рядышком, шкуру серую гладит, улыбается отчески, ласково: «Что ж ты, сынок, неужто все наказы мои на Скъеллдаге позабыл? Иль гордыня тебе любви братней да сестриной выше стала?»       Заскулил волк, под руку отцовскую башкой подлез, носом в ладонь ткнулся. «Прости, батюшка, не ведал, что творю. Шутку сшутить хотел, думал, не дастся венец зачарованный братцу в руки без обряда».       Потрепал его Роман за ухо, по лбу крутому погладил. «Поздно уж сокрушаться. И мы с Ингольвом дурни, нужно было рассказать, какими такими чарами венец да прочие регалии зачарованы. Кто ж знал, что два несмышленыша в казну полезут без спросу и дозволу? Теперь навсегда запомни, что сталось. И впредь не позволяй гордыне собой управлять». «Я хотел, чтоб ты мной гордился, отец. Чтоб Ингольв меня равным Сияну и Заряне признал. Чтоб матушка не на одного только Сияна ласково глядела».       Покачал Роман головой, вздохнул: «Никогда я вас, детей, не делил, одинаково любил всех троих. И гордился одинаково. И чародейным талантом твоим, и оборотом полным гордился, как своим. Знать не знал и думать не думал, что ты приревнуешь. Ну, да как уж вышло. Как проснешься, сынок, ступай в царство Степана-царя. Есть у него три сына, старшие умные, а младший все в облаках витает. Может, ты ему помочь сумеешь. А по мне не плачь, малыш, месяц мой ясный».       Проснулся Мёнид, голову лапами накрыл, заскулил, заплакал. Никак не в мочь ему, мальчишке пятнадцати зим, понять, что отец уж не вернется, что не повиниться перед ним больше. Он сейчас и нагайки отцовской испробовал бы с радостью. А хуже всего было ему знать, что из-за него Ингольв-Волк любимого потерял, свет свой в оконце. Уж что-что, а это любому яснее ясного было видать: любит Волк не матушку, а Романа-отца. Отплакался Мёнид, повздыхал, брюхо от голоду бурчать принялось. Охотиться он и в людском обличье умел, и в волчьем, на Скъеллдаге научился. Изрядно побегать пришлось прежде, чем зайчишку тощего поймал. Да сколько там того зайца? На один зуб волку серому, что с коня доброго росточком.       Было у царя Степана царство большое да богатое, да трое сыновей от любимой супруги. А как преставилась царица Елена, он с ума-разума спрыгнул, как дитя малое стал. Старший, Андрей-царевич, заместо батюшки страной править стал, средний, Ярослав-царевич, воеводой при нем: на богатую землю соседи роток не раз разевали, на границах то и дело куражились. А младшенький, Иван-царевич, все с отцом возился, вместо няньки ему был. Добрый он да ласковый, никто его в наследники не готовил, наукам государственным не учил, сиди, знай, с дитятком великовозрастным, сопли утирай.       Любил царь Степан в саду посиживать, в беседке, прянички медовые кушать да сказки, что сын ему читал, слушать. Иван ему и рассказал однажды, что у короля Демьяна во дворце в клетке золоченой живет птица дивная, жар-птицею прозываемая. Ночью – ровно солнышко горит, горницу освещает, днем песни поет. Захотелось царю Степану птицу ту увидать, ногами он застучал, руками замахал — подать, мол, мне жар-птицу сей же час. Андрей-царевич на то только отмахнулся, некогда ему от дел государственных отрываться, посольство за игрушкой отцу посылать, да и получит тот птицу, день полюбуется, а на другой уж и забудет. Ярослава и вовсе в стольном граде давно не было, все по приграничным крепостям мотался, дружины проверял. Вот и сказал Андрей брату: езжай, мол, да привези батюшке хоть тушку, хоть чучелко, лишь бы меня не теребил. Ивану деваться некуда, отец уж ум проклевал: хочу птицу, и все тут. Собрался он и поехал.       Семнадцатый годок Ивану-царевичу, а он дальше площади перед палатами царскими в стольном граде нигде не бывал. На коне, как куль с сеном сидел, глаза голубые с блюдце чайное: сколько в городе народу! До ворот с грехом пополам добрался, а куда дальше – и знать не знает. Поехал по тракту, куда глаза глядят, то бишь, вперед. Дорогу у стражи вратной спросить не догадался, еды с собой взять тоже не смекнул. Только и взял, что лук охотничий да стрел чуток. Стрелял тоже так себе – в саду много не наохотишь, привык по яблочкам стрелять. Никто Ивана-царевича ничему не учил, грамоте разве что, ну так то его собственная заслуга была, уж больно знать хотелось, что за закорючки черненькие в книжках у братьев.       Долго ли ехал, коротко ли, а день к вечеру склонился, там и солнышко красное зашло. А нету рядом ни девок сенных, ни дворни, чтоб лампадку затеплить. И кресала с трутом у царевича при себе нет. Страшно ему, коню тоже страшно, лес вокруг, куда ехать? Только с тракту убитого царевич соступил – заблудился, кусты ветвями глаза норовят выхлестнуть, сучьями одежку порвать. Кой-как на полянку какую-то выбрели, Иван коня расседлал, пастись пустил, сам на плащ лег, седло под голову положил, поплакал тихонечко и уснул. Худо ему спалось, не на перине-то пуховой, не под одеялом-то шелковым. Едва-едва заря-зоряница по небу серую нить пустила, открыл Иванушка глаза, сел, оглядываясь, да так и замер: у густых кустов волчище огромный его коня доедает, урчит жадно да глазом зеленым косит. — Во-волк… — прошептал царевич. — Ну, волк, — облизав морду, ответствовал Мёнид. — Ты это… за коня прости, больно голодный я. — Ой, говорящий волк!       Мёнид поглядел на него, поглядел, скривился жалостливо: недаром батюшка его на подмогу царевичу послал. Что там это дитятко великовозрастное добыть сможет? Станом как девица тонок, в русых кудрях веточки да хвоя запутались, глазища голубые перепуганные на пол-лица, руки дрожат, даже за лук охотничий взяться не могут. — Тихо ты, несчастье роковое, не стреляй, еще сам застрелишься. А я тебе пригожусь. — Да чем ты мне пригодишься, — махнул рукой Иванушка, уронив лук. Губы его подрагивали, но сдерживался пока, не ревел.       Мёнид призадумался, потом оскалился в усмешке, напугал царевича, кажется, еще пуще: — Ты на волке верхом катался когда-нибудь? Нет? Ну, вот и прокатишься. Вставай, давай, умывайся. Вон, за кустами родник. А коняга твой старый, жилистый был, ну да из него еще мяса можно вырезать поснедать. Царевич побледнел, торопливо замотал головой: — Не, я не голодный. — Угу-у-у, я и слышу, — ухмыльнулся Волк. — Кишка кишке стучит по башке. Ну да дело твое.       Когда Иван-царевич соизволил в ледяной водичке пальчики помочить, да по лицу грязь развезти, Мёнид осведомился: — Так куда путь держим, царевич? — а узнав, что в соседнее королевство, чуть не принялся биться головой о сосну: ехал Иван, как оказалось, совершенно в противоположную сторону. — Вот же беда-огорчение. Ну, полезай на спину да держись… Да не за уши, ты, несчастье!       Скоро сказка сказывается, а бежит Серый Волк еще скорее. Леса в один скок перелетает, реки хвостом заметает, не успело солнышко на закат повернуть, как уж и стольный град королевства Визбории показался. Стряхнул Волк царевича со спины у трактира придорожного, наказал: — Тут сиди, пожрать… потрапезничать себе закажи. — А у меня денег нет, — развел руками Иванушка.       Плюнул Волк в досаде великой, лапой за ухом почесал, на перстеньки Ивановы поглядел. — Перстни-то сымай да в пояс спрячь, один, что подешевше, оставь, им и расплатишься. Тьфу, одно слово — младшенький.       Сам же, купцом оборотившись, в город пошел, узнавать, где король Демьян жар-птицу держит, да как туда пробраться, чтоб чудо в перьях украсть. Темной ночью уж вернулся, волком в трактир пробрался, наверх шастнул, в комнаты. — Вставай, дитятко. На дело пойдем. Авось уже к утру дома будешь, в постельке пуховой почивать да яствами привычными объедаться.       Покуда в стольный град шли, через стену перепрыгнули да до дворца добрались, объяснил Волк царевичу, как до жар-птицы добраться. Да предупредил: — Сидит птаха сия в клетке золотой. Ты ее забери, в платок заверни, а клетку-то не тронь, а то как пойдет стук да звон, греха не оберемся.       До крыши дворцовой Волк царевича доставил, оконце слуховое показал, лапой подпихнул. И сел ждать. Да только дождался, что стража по дворцу забегала, бронями забряцала, свет в оконцах зажегся. Вздохнул Волк тяжко, лег и лапами голову накрыл: — Тьфу ты, несчастье роковое!