Сказки острова Буяна

      Из города Иванушку, как ни странно, не выкинули пинком под зад, а вывели со всем вежеством, проводили с поклонами. Едва только стража королевская скрылась, Волк выскочил из кустов. — Ну слава богам, я уж думал, тебя с плахи добывать придется. Я тебе что про клетку говорил?!       Царевич виновато свесил голову, на грязноватый кафтан закапали слезы с горох. — Она меня поклевала, а платка у меня не было… — Да на клетке плат расшитый висел же! Ой, ду-у-у… тьфу, ты. Ладно, хоть не казнили, и то хлеб. Ночью сам попробую жар-птицу эту скрасть.       Царевич замялся, носом шворгнул. — Да я… того… этого… — Что? — хвостом чувствуя неприятности, вызверился Волк.       Иван-царевич аж присел, залепетал тихо, невнятно. — А ну, цыц! Успокоился, морду вон умой, сопли подотри. Тебе годков-то сколько? — Восемнадцать скоро, — царевич послушно нагнулся над ручейком, помочил пальцы и принялся размазывать грязь.       Мёнид ругнулся, вспомнил отца Романа, обернулся им, хоть сердце будто кольчужной рукавицей сжало, ухватил царевича за загривок и макнул в воду, умыл жесткой ладонью, снова макнул. Русые кудри от воды потемнели и завились пуще прежнего, Иванушка возмущенно отплевывался и булькал, булькал и отплевывался. Мёнид отпустил его, лишь уверившись, что он чист. — Вот, так-то лучше. Подолом сорочки утрись, несчастье. Да идем уже. Я тут кой-чего припас.       По правде сказать, умыкнул, перекинувшись каким-то постреленком, и торбу, и каравай хлеба, и круг колбасы с прилавка зазевавшегося купчика, и… эх, и кошель с пояса у кого-то в толпе на базаре. Стыдно было – хоть плачь, но на одни перстеньки не проживешь. Вернее, он-то сам-один прожил бы, чай, волка ноги кормят, а несчастье это кормить чем? Грибам не время еще, ягоды деревенские уже обобрали, что приспело, да и не прокормится царевич лесной земляникой да прошлогодними орехами. И так тощ, что жердина, тут как бы и вовсе ноги не протянул с голоду. И ночевать надо где-то под крышей ему, не привычен, видать, к голой земле, еще захворает. — Ну, утерся? Сказывай теперь.       Иванушка сидел, глазел на него, как на чудо заморское. — Так вот ты какой, Серый Волк? Перевертыш?       Мёнид вздохнул: — Нет, это батюшка мой, Роман свет-Никитич таким был. Свой облик я принять не могу, гейс на мне такой. — А? — Бэ. Сказывай, что случилось во дворце.       Иванушка, снова понурившись, принялся сказывать. Вышло, что поймала его стража, к королю Демьяну на суд тотчас свела. Тот, выспросив, кто тать ночной таков, чей сын, да за каким чертом к жар-птице полез, долго Ивана стыдил, мол, приехал бы, как все добрые люди, во дворец бы к королю на аудиенцию явился, дело свое честь по чести обсказал, мог бы пташку дивную выкупить да батюшке отвезти. А раз скрасть решил, то будет ему урок: отдаст король Демьян ему жар-птицу, коль царевич к султану Сулейману отправится. Говорят, есть у оного жеребец масти редкостной, игреневой, шкура, что атлас серебряный, грива да хвост – шелк золотой, копыта точеные, подковки золоченые. Коль приведет Иван-царевич жеребца энтого, тут ему и птицу, и клетку отдадут, и к границе проводят, чтоб не зашибли ненароком дитятко неразумное. — Этот конь, наверное, как половина палат батюшкиных стоит. Как мне его добыть? —снова Иванушка носом захлюпал.       Посидел Мёнид, в затылке почесал, подумал. — Ладно, утро вечера мудренее. Сейчас на постоялый двор отправимся, поешь, поспишь сладко, а уж завтрева к Сулейману-султану поскачем. — А ты? — А что — я? Под ракитов куст лягу, хвостом укроюсь, так и заночую.       Иван-царевич только вздохнул жалостливо. Менид же не стал ему говорить, что в людском, да чужом облике ему худо, душно, тесно, будто жилочки все тянет да кости припекает. И не только в людском облике, но и в ином зверином, окромя волчьего. Так что, проследив, чтобы царевичу подали доброй еды да комнатку выделили не самую худую, ушел Волк в лес и в волчью шкуру вернулся.       Наутро же, едва солнышко из-за края земли показалось да в небо собралось, собрались и они в путь. Влез Иван на Волка, за шею его обнял и глаза закрыл: страшно ему было, когда тот бежать пустился, да так, что и дороги не разглядишь под лапами. Домчались они до берега морского, дальше Мёниду ходу нет, разве что соколом обернуться, да не унесет сокол Ивана-царевича. А птицы Рух Мёнид в глаза не видал, обернуться ею не мог. Пришлось им корабль попутный искать, и то не каждый мореход на палубу зверя лютого взять согласился бы. Долго искали, покуда не нашелся смельчак из гостей заморских, правда, потребовал, чтоб Иван на волка своего ошейник железный надел да на цепь его посадил. Взыграла, было, в царевиче-перевертыше гордость, да вспомнились ему слова батюшкины. Делать нечего, пришлось под ошейник шею подставлять. Иванушка рядом с ним все дни и ночи сидел, далеко не отходил, по шкуре косматой гладил, про дом тихонечко рассказывал, про братьев да про отца, а матушки он, почитай, и не помнил, мал был, когда царица Елена преставилась. Только и помнил, что руки у нее были нежные, ласковые, да гребешок серебряный, которым она сынку младшенькому кудри русые чесала и песенки певала. — А голос у нее — что колокольчики золоченые звенят, и глаза, батюшка сказывал, у меня матушкины.       Мёнид вздыхал — соскучился он по матери, по отцу Ингольву, да по сестрице с братом. Вот бы хоть краешком глаза увидать, как они там. Но нельзя, покуда гейс не исполнит. А как его исполнить, коль не властен он над тем, полюбит ли его кто? Да и кто бы зверя страшного полюбил? Гордость смирить и то легче оказалось, особенно, когда от тебя зависит тот, кто слабее. Плыл себе кораблик под белыми парусами, с волны на волну переваливался, как пузатая селедка: полны трюмы товаров. Прибудет в столицу султаната Мирзали, торговать гости станут. Мёнид еще подумал, что не продали б его подопечного, а то больно у капитана глаза масленые. Ошейник снять-то делов на один оборот.       Едва в гавань вошли, Иван-царевич с Волком уж у борта стояли, чуть в воду не прыгнули. Обошлось, хоть капитан и не обрадовался, увидев зверя лютого без цепи и ошейника. Сошли они на берег, тут и Мёнид маленько растерялся: народу столько, что яблоку упасть негде. Едва караван-сарай нашли, где поселиться царевичу можно, Волку же и спрятаться негде, пришлось под покрывало забиться. День просидели, ночью он на разведку ушел, над султанским дворцом соколом покружил, по султанским конюшням псом дворовым пробежался. Наутро вернулся, Ивану-царевичу все обсказал. А как ночь пала на землю, темная да безлунная, перенес его к самым конюшням, дверцу малую показал, лапой подпихнул да предупредил: — Ты на коня-то недоуздок ременной надень, а узды золотой со столба не снимай!       Притаился Волк у стены дворцовой, ждать приготовился. Была в той стене калиточка тайная, через оную слуги в город выходили, как раз коня свесть. Да дождался не царевича, а того, что звон да стук по всему дворцу пошел, стража забегала, щитами загремела. Вздохнул Волк тяжко, лбом о стену побился, приговаривая: — Да что ж за наказание мне, несчастье-то роковое!