Сказки острова Буяна

— Ну, все, теперь его точно казнят, не помилуют, — мечась под дверкой, бормотал себе под нос Мёнид.       Потом обернулся вороном и взлетел, отыскивая, куда там поволокли это синеглазое недоразумение, ничегошеньки самостоятельно сделать не могущее. Лететь пришлось недалечко, Иванушку, скрученного, как колбаса в коптильне, уже ставили на колени перед каким-то толстяком в ночной сорочке и парчовом халате, зато с дорогой чалмой, украшенной смарагдами и павлиньим пером, на голове. Чалма сползала, открывая лысину, толстяк зевал, прикрывая рот пухлой ладонью, не знавшей ни труда, ни меча. Зато, стоило ему рассмотреть Иванушку, позевота мигом слетела, глаза, как черные жужелицы, заблестели. Мёнид, пятнадцать лет видевший своих отцов, ни разу не замечал меж ними таких масленых взглядов. Да, бывало, смотрели так, что не вставай меж ними — молоньей пришибет, желание остаться наедине читалось на раз. А вот похоти не было никогда. Сейчас Волку хотелось слететь и выклевать бесстыжие зенки султану за то, что пачкал совершенно чистого душой царевича этими взглядами, будто уж раздел и разложил. Тьфу! Забирать его надо, и быстро. Он прислушался, понял, что мальчишка рассказывает султану всю цепочку своих злоключений. Стыдить его Сулейман не стал, огладил реденькую козлиную бородку, призадумался. — Ну, вот что, мальчик. Я тебе отдам мою жемчужину, легконогого Зефира… «Конечно, отдашь, зачем тебе конь? — подумал Мёнид. — Ты в седло и со стремянным не влезешь с таким-то пузом!» — …ежели ты отправишься на далекий остров Гебрис и привезешь мне оттуда дочь тамошнего царя, златовласую Мелис.       Волк мысленно застонал. Дальше он знал: снова плыть на далекий остров, снова ему искать, как пробраться мимо стражи и украсть, только теперь уже не птицу или коня, а человека. Да-а-а, батюшка Роман выбрал ему достойное наказание. И ведь не отвертеться теперь, взялся на гуж — не говори, что не дюж. Придется заканчивать начатое. Бросить добровольно, ну, почти добровольно взваленное на шею ярмо в виде глупого мальчишки, который, по сути, старше на две зимы, а по правде выходило, что младше, как есть, младше. Мёнид себя рядом с ним чувствовал умудренным годами старцем. Ну, или хоть старшим товарищем. Порой хотелось обернуться собой или батюшкой, нарвать крапивы придорожной да всыпать Иванушке так, чтоб не сиделось долго. Потом он понимал, что царевич не виноват в том, что он такой бесхитростный и глупый, виноваты те, кто ничему не учил его. Тотчас вспоминалось, что вот уж его-то, Мёнида, всему учили, и государственным наукам, и чародейским, и что вышло? А то, что за год в чужой земле забылось все, и отцовские наставления, и матушкины слова. Ничем он не лучше Ивана выходил.       Волк-ворон встрепенулся: стража зашевелилась, веревки с Иванушки сняли. Ой, обороните, боги Прави, чтоб не опоили дурачка сейчас! Оборонили: не стал султан мальчишку ни поить, ни кормить, велел вон проводить. Ворон снялся с оконца и полетел следом, а за воротами дворцовыми первым делом обернулся в купца какого-то и принялся трясти царевича, как грушу: — Я тебе что велел, несчастье ты ходячее!       Иванушка голову повесил, слезы закапали, к груди его прижался: — Ой, ругай меня ругательски, Волченька, только не отпускай! Как же я испугался!       У Мёнида и руки опустились. Ну, как его — такого — ругать-стыдить? — Ты почто узду лапать полез?! — Так конь недоуздок порвал…       Вот и гадай теперь, то ли удача у царевича такая, то ли случайно все вышло. Правда, Роман-отец говорить любил, что случайность – это когда один раз, два раза – уже закономерность. Третьего раза Мёнид допускать не хотел.       Скоро сказка сказывается, да нескоро дело делается. Ждать попутный корабль пришлось долгонько, почитай, седмицу в караван-сарае прожить пришлось. А там купили место на большом, трехпалубном корабле. Иван таких никогда не видал, Волк же навидался всяческих, так что, обернувшись человеком, часами рассказывал ему про паруса, да про пушки, да про то, как так корабль идти может, ежели ветер не тот. Терпеливо рассказывал, хоть жглось и давило чужое обличье.       Долгим и путь на остров Гебрис выдался, и шторм пережить пришлось, и непогоду. Северный остров Гебрис, суровый, но не настолько, как Скъеллдаг. И леса там сосновые, красноствольные, и горы в шапках белоснежных, и поля есть, и реки с озерами. Не меньше Большого Буяна остров. А стольный град Гебриса не так, как Дуброва, на берегу, до него еще добраться надобно. В горной долине спрятан, ровно гнездо орлиное.       Лето жаркое началось да к середине пришло, когда добрались они до цели. Еще в порту заприметил Волк корабль довгарский, сговорился с хозяином, что дождутся их с добычей да в султанат доставят в целости и сохранности. Так что об обратной дороге Мёнид не думал, только о том, как девицу Мелис скрасть. Двух лошадок местных Волк из табуна свел, на них и до стольного града добрались. Оставил он Иванушку в ближнем к городу леске: — Тут сиди да не смей с места двинуться. Девку я сам красть пойду, сегодня же нам в порт путь держать.       Царевна Мелис по саду с мамками да няньками гуляла. Поглядел на нее Мёнид, на ветке вороном сидючи: ничего такого в ней нету, разве что косы: и впрямь золотые, в руку толщиной. Так сестра у него еще красивее, а ежели на улыбку ее глянуть – так и вовсе звездочка ясная, заря вечерняя. Эта же губы недовольно кривит, все ей не так, все не эдак. Сама ни платочка не поднимет, ни листочка в книге не перевернет. Да, такой только в султанском гареме жить. Улучил минутку Волк, когда царевна всех своих мамок прочь разослала, кого за полушалочком, кого за яблочком, прянул в сад волком, ухватил ее, через спину перекинул и помчался прочь, она и сойкать не успела. А в лесу уже Иван-царевич ждет, на коня ее сажает, сам на другого садится, рядом Волчище Серый скачет, глазом смарагдовым на нее косит да клыки вострые кажет. Смирнехонько доехала царевна, на кораблик-шнеку взошла, глаз не поднимая — Волка боялась.       Поднялся переполох в царстве Гебрийском, да поздно: никто царевну не видывал, слыхом не слыхивал, куда пропала — бог весть, да только в саду следы лап волчьих нашли, а следы те с миску суповую. Порешили, что съел царевну волк, покручинились — да и забыли. А то ее, занозу такую, вспоминать еще!       Долго ли плыли, коротко ли, а завиднелся вдали остров Мирзали, заблестели купола да полумесяцы над мечетями. Тут-то царевна в голос плакать принялась, долюшку свою горькую оплакивать, Иванушку просить-молить султану ее не отдавать. А у Ивана-царевича сердце доброе, и он закручинился, стал думать да гадать, что ж делать. Нельзя урок султанский не исполнить, ждет его уже король Демьян с конем дивным масти игреневой, а там и царь-батюшка с пташкой чудной, жар-птицей прозываемой. Пришел царевич к Волку, рядом сел, руки в шерсть густую запустил: — Что ж делать мне, Волченька? Жаль девицу-красавицу старику отдавать. И глаза у него недобрые.       Вздохнул Мёнид, за ухом почесал, за другим поскреб. — Что ж, помогу еще тебе, царевич. Да смотри же, наказ мой в точности исполни, иначе быть беде неминуемой.