Mayday

Он сжег свой дом… просто взял и сжег, даже не восходя даже на его крыльцо. Почему-то ему казалось, что так будет правильно. У изгоев человечества дома нет, и у него не будет, раз так распорядилась судьба. Теперь ничего не держало Человека из стали, Кларка Кента, убийцу, бич планеты Земля на ней же, голубой и прекрасной. Пока Кал-Эл лежал на лужайке, вдыхая дым пожара, в котором угадывались ноты горящих вещей (мамины занавески, пропитанные запахом пирогов и молока, вазы, лопающиеся с глуховатым звуком, папина канистра с бензином, легко и весело устроила межсекундный фейерверк) он думал о том, что уничтожить самое дорогое, что у него было, оставалось правильным решением. Не будет соблазна вернуться обратно с далеких звезд, где он теоретически желал найти себе новое жилище. Хотел… и не мог. Она смотрела телевизор, развалившись на диване, - ренгеновское зрение никогда его не подводило, не подвело и сейчас, сквозь стену белого домишки с разлапистой лианой на крыльце. На ковролине пола лежал огромный белогрудый питбуль с маленькими ушками. Почуяв запах Человека из стали, он вскочил было в стойку, но такие надоедливые псы убираются на раз – легкий свист в нужном диапазоне и собака, прижав уши, с воем ужаса несется куда-то за дом, вышибая грудью заднюю дверь. Неаккуратная псина, от рук Кента даже замок парадной не пострадал. Белая рубашка на тело. Белое белье. Белые носочки школьницы на бессердечном копе Аои Абэ. Он грубо навалился сверху, не давая ей даже вскрикнуть, позвать на помощь свидетелей мерзкой любовной истории. На стуле возле кровати валялся истрепанный журнальчик, конфетный фантик (не из того «Старбакса» ли?), милая обреченная бедняжка плотно, зло сжимала губы, пока репортер Кент рвал на ней белое полотно, обнажая теплый плоский смуглый живот с сережкой пирсинга в пупке, возвышения маленьких для ее роста грудей, резной амулет на шее, перекрученный алой нитью через ямку внизу горла. - Не ожидала еще раз встретиться? – Человек из стали не узнал своего голоса. Хриплый, страшный, похожий на завывания простуженного волка. Пока его офисный пиджак летал на пол, порванный в трех местах, за ним такая же белая, как и у нее рубашка, ремень, что снимал Супермен, больно исцарапал низ ее живота. При виде красных выпуклых полос Кал-Эл, благородное существо, понял, что звереет. - Ты пришел за этим? – Аои не отбивалась, не упрашивала, не умоляла, не откупалась. Она лежала такая маленькая под ним, такая обманчиво покорная, с ослепляющим бешенством в широко расставленных глазах. Пока двести тридцать шесть фунтов его тела давили ее к дивану, роскошеству подстриженного велюра, пока он как-то неловко, суетно, омерзительно стаскивал с нее трусики до колен, чтобы приставить свой словно отлитый из железа, большой, по меркам землян, член к ее сжавшемуся, почти сухому, узкому отверстию влагалища и врезаться в тело малазийки так, что она заорала навзрыд, брызнув из глаз так долго сдерживаемыми слезами бессилия и саднящей, разрывающей боли. Вот тогда он ударил ее в первый раз. И полюбовался, как тонкой нитью кровь бежит на подлокотник дивана с ее мгновенно окрасившихся пунцовым губ. Закинул вывернутые запястья ей за голову, стиснул так, что Аои закричала еще раз, оставил на тонких руках фиолетовые, будто грязные синяки. - Мне больно…, - она простонала, пока таранное орудие рвало ее насквозь, где-то там, горело, в животе, и ниже, и выше. Такой маленькое и важное женское средоточие терзало чудовище с горящими глазами, со стояком сродни камню, с мягкими черными волосами на груди и животе, с идеальной фигурой модели, рельефной прорисовкой каждой напрягшейся мышцы, являющей собою неподавляемую, неконтролируемую мощь. С разлетом бровей, как крылья чайки, с черными, как антиматерия, безумными глазами. Его острые зубы прикусили ее разбитую губу, вызывая новый крик, оставляя на языке Супергероя соленость и сладость, наверное, такова на вкус месть. - А мне было не больно? – он специально размахнулся подальше и вошел в нее еще резче, больно упираясь во вход ее отчаянно сопротивляющегося организма, так сильно стискивающего член Супермена, что тот терял остатки разума, покрываясь потом с ног до головы, чувствуя, как противно скользят его струйки по груди, некоторые даже, похолодевшим животным ужасом капают на ее покрытые мурашками плечи. – Мне было не больно получать от вас пинки вместо благодарности за спасения? Издевательства за свою «непохожесть». Не больно, думаешь? Не больно? Не больно?! Я ненавижу тебя, ненавижу, ненавижу… Нет, это была не Лоис, которую Кларк Кент мог ублажать языком часами. Постоянно любил ее, как будто сделанную из хрусталя, боялся дышать и касаться рыжих волос. Звал ее с собой полетать и упивался колокольчиками смеха. Что-то темное, страшное, мерзкое, свыше человеческого понимания бурлило в его душе и теле. Вот, женщина с которой не надо церемониться. Можно вбиваться в полную силу, стонать, еще больше выкручивать ей руки, кусать до крови груди, быть собой. Хотя бы раз в жизни собой, не сдерживая первобытные страсти. Пустота его души вбирала в себя встрепанный каштан длинных волос, синяки на выбритом лобке от его толчков, тощие тазобедренные кости под его руками, - нажав ей на живот ладонью Кент почувствовал внутри свои движения, мог почти нащупать под тонкой кожей горящий огнем ненасытный орган. Пока она плакала, с собранными в его лапище стиснутыми кулачками, плакала в сторону, в подушку, с приклеенными намертво к щекам прядями волос, пачкая наволочку отпечатками кровавых губ. - Ненавижу тебя…, - он замедлился, с дрожью, припадочно кончая в нее, наклонив голову к ее выступающим ребрам, ходящим ходуном от плача и криков. Согнулся, обнажил свое лицо хищника с несдерживаемом оскале, пока оргазм сотнями иголок начинял его тело от и до, в последний раз застонал, еле слышно, чуя волну расплаты за содеянное, отвратительного, палящего стыда, пока его сердце билось везде, от горла, до дальней комнаты дома. Аои прикрыла лицо отпущенными на волю ладошками, горячими, как лава, с несколькими кровоподтеками, пока Кларк Кент, еще не вышедший из нее, поднявшийся на локтях, с полуоткрытым ртом выдыхал из себя сонмище кошмаров. Что он наделал… Хацумомо поднялась с дивана сразу же, как он свалился рядом, застегивая свои строгие брюки вздрагивающими пальцами. Натянула скинутое белье на себя, застегнула рубашку, поправила сбитую на спину деревянную дощечку. Не глядя взяла сигареты со столика, вышла из комнаты даже не окинув его взглядом. Упивайся своей безнаказанностью, делай, что хочешь, но ты, Человек из стали, не сломал Хацумомо. Пусть даже она избита, и еле стоит на ногах, пошатывается, уходя на маленькую деревянную кухню. Садится на стул, подбирает коленки к груди, курит жадно, затягивается часто и опухшие ее губы вздрагивают. На лице застыли соленые разводы от слез, маленькие Гранд-Каньоны ее пережитой жути… Кларк зашел за ней следом, пытался сказать что-то, пока колючие комки слов царапали горло, начинал и не знал, как продолжить. Угрызения совести, воспитания Джонатана Кента, все провалилось в преисподнюю, которую он сам себе создал, и руки его сейчас трясутся от позора содеянного. - Аои…, - Кларк позвал ее, ожидая чего угодно, криков, истерик, обморока, опять обвинений, но девушка сидела тихо, лишь выдыхая ментоловый дым и укачивая ушибленные руки на коленках. Кент опустился перед стулом на колени, как перед своей криптонианской святыней, увидел, как по ее трусикам расползается кровавое пятно, такое яркое на белом, как символ нечеловеческих страданий, выпавших не ее долю от всесильного спасителя человечества. Вот тогда Кларк, уткнувшись лицом в ее бедро, зарыдал. Сдавленно, как плачут все мужчины, с перекошенным в плаче ртом, хватая ее руками за измученные ладошки, обжигаясь ее выпавшей из пальцев сигаретой. Он подвывал, вымаливая у нее прощение, у своей сломанной куклы, которую не любил даже, сделал насильно своей, терся высокими скулами о нежную кожу ее живота, которую только что хотел заплевать своим ядом, обхватывал, прижимая к себе, искомкав ткань рубашки в руках, орал придушенно, пока не почувствовал, как в смоляные кудри волос опускается ее обессиленная рука, перебирает мягкие пряди, поглаживая, стараясь расправить завитки. Она его утешает! Она. Его. Утешает… По чутью он нашел ванную, белую, теплую, поставил в нее безразличную, не сопротивляющуюся Хацумомо, раздел, еще раз дрогнув от отметок своей жестокости. Разделся сам, быстро, стащив только брюки, трусы и носки, пока Аои, отшатнувшись и забившись в угол треугольника джакузи, в котором они еле помещались, смотрела на него со страхом, с обреченностью. Думала, что второй волной он захочет разбить ей голову о стену, а потом вступить в тошнотворное соитие с трупом. Сейчас она не ждала от спятившего Супермена благородства, вкусившая его безжалостности. - Все будет хорошо, моя девочка, все хорошо…, - Кларк намыливал ее бережно, почти невесомо, проходил руками там, где только что оставил надрывы, будто повернул раскаленный прут в ее теле. Он пытался ласковыми прикосновениями снять боль, но когда нащупал ставшими осторожными пальцами ее нежные складочки половых губ, попытался раздвинуть, она с шипением втянула в себя воздух, попыталась оттолкнуть его, конечно, безрезультатно, отчего Кал-Эл оставил свои попытки, ограничившись просто покрыванием ее пушистой пеной, пока вода под ними не перестала быть розовой, превратившись в чистую. Но Хацумомо молчала, наблюдая за ним затуманенным, странным, остановившимся взором, от которого Супермену было не то, что не по себе, он готов был содрать с себя кожу заживо, укрывшись под ней. - Говорят, что насилие обычно совершают знакомые жертв, - Кларк остановился. Замер. Он как раз поставил ее под душ, оглаживая кончиками пальцев ее юное малазийское лицо, с широко раскрытыми глазами. - Но я, же…, - он понял, что говорить тут нечего, и его болезненная нежность после отвратительного насильственного соития ничего не исправит, как и различия между ее размерами и его. Жалость взяла его за горло, мешая дышать, пока Кент покрывал поцелуями ее мокрые руки, с четырьмя ранами от впившихся ногтей на узкой ладони. Попытался поцеловать и губы, прямо туда, в разбитую нижнюю, но Абэ с отвращением отшатнулась от него. - Уходи…, - она обняла себя за плечи со следами его зубов, Кларк не помнил, в какой момент поставил эти отметины. – Уходи отсюда… Она сказала это так легко, будто сейчас они не были оба обнажены. Не стоял перед ней идеальный, красивый до дрожи в коленях мужчина, с обаятельной живой и веселой улыбкой, любимец планеты, длинноногий, длиннорукий, с профилем греческих богов. Выгоняла его так, как выгнала бы обычного своего сожителя, надоевшего пьянством и блядством, а не посланника далеких небес, далеких цивилизаций. А он подчинился, собрал вещи, оделся и вышел за порог… Чтобы оглянуться сквозь стену ее жилища и увидеть, что Аои Абэ, по прозвищу Хацумомо, лежит в своей ванной, пустой, с закрытыми глазами, сведенными бровями, с морщинками меж них, а по белому фаянсу снова стекает несколько капель ее крови. Как печать дьявола на теле оскверненной невинности, доказательства, что теперь она принадлежит ему.